Пятое время года (стр. 4 )

  ЗАПАДНЯ  26 апреля 1945г.

Рано утром нам зачитали приказ командующего 3 ударной армии, согласно которому 79 стрелковый корпус должен был резко изменить направление наступления с западного на юго-западное, между пригородами Панков и Рейникендорф, и атаковать квартал Моабит в Берлине. Наш 9 танковый корпус разделялся: 23 бригада придавалась этому корпусу, а наша 95 поротно придавалась подразделениям 7 стрелкового корпуса. Наш батальон во взаимодействии со 146 стрелковой дивизией и артиллерией должен была вечером сменить штурмовую группу  первого эшелона, наступавшего по шоссе на Александер-плац.

Отдохнуть не удалось: было приказано помочь пехоте полностью очистить занятые два квартала от все еще оказывающих сопротивление гитлеровцев. «Помочь» -  значило открывать огонь по выявленным точкам сопротивления в зданиях. На одной из узких улиц, наткнувшись на непроходимые завалы, головной танк остановился и из люка показался командир, грузин Миша по прозвищу «Кацо», фамилию не помню - мы всех грузин-однополчан обычно называли «Кацо». Я тоже открыл люк и стал давать Кацо и следовавшей позади меня машине отмашку, чтобы быстрее задним ходом покинуть опасное место.

В этот момент из щели в завалах выстрелил фаустник и задний танк, остановившись, вспыхнул. Разворачивать пушку было некогда, и я выстрелил по щели из трофейного «фауста». Вряд ли я «достал» гаденыша – после выстрела фаустники в секунды меняли позиции. Впереди были завалы, позади горевший танк. Мы оказались в узенькой улочке в западне. Наши пехотинцы в это время были во внутренних дворах, и на их помощь не приходилось рассчитывать.

Я махнул Кацо, чтобы он с экипажем покинул танк, после чего, тоже самое приказав своему экипажу, выскочил наружу. За такие действия я мог быть отдан под трибунал – танкистам во время боя категорически запрещалось покидать машину, даже подбитую, если не было загорания или взрыва боеприпаса. Но я принял такое решение, потому что был уверен -  танки уже обречены. Кацо, начав вылезать из люка, был разорван выпущенным с пяти метров из щели «фаустом».

Остальные члены экипажа покинули танк. В руках у них были «фаустпатроны». Я из автомата послал длинную очередь в еле заметную щель. Туда также выстрелили «фаустом» наши ребята. Из развалин с другой стороны улочки полыхнули выстрелы «фаустов». Башня танка Кацо от взрыва боеукладки оторвалась и завалилась на бок. В мой танк попало сразу два «фауста» - один разбил гусеницу, другой угодил в машинное отделение. Танк задымил, а затем вспыхнул факелом. Все. От моей роты ничего не осталось.

Как же было горько осознавать, что я, как командир, не сберег остатки роты, когда до рейхстага оставалось два-три километра. Немного успокаивало то, что танки наши горели, а значит, мы не нарушили инструкций и приказов. Это отводило от нас угрозу попасть под трибунал. Вместе с подоспевшей пехотой мы стали проверять все подвалы и щели в развалинах этой улицы. Когда обнаруживали «фаустников», в основном ополченцев из юнцов и пожилых бюргеров, оказывающих сопротивление, мы особенно не церемонились. Расправа была быстрой и жестокой. Когда кругом льется кровь товарищей, не до сантиментов…

  ПРОКЛЯТАЯ ПЛОЩАДЬ 27 апреля 1945г.

Оставаться возле сгоревших танков не было никакого смысла и мы, забрав погибшего Кацо,  вернулись в расположение штаба корпуса. Если бы такая ситуация произошла в середине, а тем более в начале войны, для меня все закончилось бы самым жутким образом. Но теперь мы в Берлине, вот-вот закончится война и особисты были благодушны. Меня допросили только один раз и поверили мне, поскольку оставшиеся в живых мои подчиненные все подтвердили.

Как я понял, таких, как я «безлошадных» командиров и танкистов набиралось значительное количество и их распределяли либо в группы для уничтожения остающихся очагов сопротивления в занятых кварталах, либо оставляли в резерве. Командиров использовали в качестве связных офицеров, поскольку радиосвязь постоянно выходила из строя.

Я был рад, увидев экипажи двух ранее подбитых танков роты. Они занимались ремонтом своих машин и сообщили, что к утру технику полностью восстановят. Я попросил командира бригады дать возможность моему экипажу восстановить один из поврежденных танков, благо их было кругом великое множество. Комбриг дал добро, но меня все-таки решил использовать в качестве офицера связи.

Уже через час небольшая группа командиров стрелковых подразделений в званиях от капитана до подполковника и наш комбриг выдвинулись на броневиках и танках в сторону Александер - штрассе, где беспрерывно велась пушечно-минометная стрельба. Я следовал вместе с ними.

Командирская группа остановилась, обнаружив в конце улицы затор из подбитых танков перед небольшой площадью. Выяснилось, что штурмовые группы ушли  вперед, а в тылу образовалась довольно сильная оборона фрицев. Площадь и выход на городскую «штрассе» со всех сторон осбтреливалась. И эту оборону подавить было пока нечем –связь с группами отсутствовала.

Посредине площади лежала груда искореженного металла – все, что осталось от зенитного орудия. Впереди, за площадью, вела бой какая-то наша штурмовая группа и командиры решили ее развернуть для подавления обороны площади. Мы, младшие офицеры, находились на некотором удалении от старших командиров, но из разговора поняли, что надо срочно связаться с той группой, а возможностей нет - площадь простреливается из полуразрушенных домов.

Все ждали подхода тяжелых пушек, чтобы обрушить стены зданий. Через некоторое время одного из нас, лейтенанта, подозвали. Я видел, как ему передали какой-то лист бумаги. Он спрятал его в планшет и побежал, пригибаясь к площади. Теперь было ясно, что он кому-то должен был доставить приказ или распоряжение. Мы все наблюдали за ним.

Лейтенант добежал до конца улицы и припал к груде камней. Несколько секунд он выжидал, а затем быстро побежал прямо через площадь. До зенитки оставалось несколько метров, когда лейтенант, будто бы споткнувшись, упал лицом вниз… Кто стрелял в него, и откуда, выяснить было невозможно, поскольку стоял шум беспрерывного боя со всех сторон.

От нас вызвали следующего. Это был неизвестный мне  танкист. Ему тоже вручили бумагу, и он точно также повторил путь лейтенанта и остался лежать на площади без движения. Когда на нас вновь взглянули старшие командиры, я почувствовал озноб по всему телу. Мелькнула мысль: «Только бы не меня!». Лучше бы ничего не думал в этот момент, потому, что именно меня и подозвали.

Подполковник передал мне лист бумаги с рукописным текстом и приказал мне пройти к штурмовой группе, утратившей радиосвязь, и передать устный и письменный приказ немедленно развернуться назад.

Впереди меня ждала верная смерть, но выбора не было. Единственное, на что я мог рассчитывать, это быстрый бег и промах врага. Вот где могла пригодиться моя довоенная спортивная подготовка. Но одно дело бежать в спортивной одежде по дорожке стадиона, другое – пытаться бежать в пропитанном маслом и потом комбинезоне и кирзовых сапогах по заваленной обломками кирпича и камня булыжной мостовой.

Изо всех сил я рванул по площади прямо к зенитке, понимая, что там мое спасение. Я бежал намного быстрее ранее погибших связных и достиг разбитого орудия прежде, чем вокруг зацокали пули. Взмахнув руками, я упал на бок как можно ближе к мешкам с песком, окружавшим разбитую зенитку. Фрицы прекратили стрелять, решив, что я «готов». Я лежал неподвижно минут пять, а затем вскочил и бросился бежать  к спасительным развалинам на улице. Мне казалось, что ноги меня не слушаются и бегу я очень медленно. Добежав до конца площади, я споткнулся о камни и упал, но перекатившись, все же успел укрыться от выстрелов.

Задание я выполнил и приказ доставил командиру группы, но меня не покидала мысль, что возможно, следом за мной был послан еще связной – ведь все думали, что я погиб. И этот связной мог погибнуть на этой проклятой площади. Если бы я не схитрил, на том свете мы бы встретились…

  АЛЕКСАНДЕР-ПЛАЦ,  ВЫХОД К ШПРЕЕ И РЕЙХСТАГУ 29 апреля-1 мая 1945г.

Танк, который мой экипаж вместе с ремонтниками восстановили за два дня, была почти новая «тридцатьчетверка» с 85мм пушкой. В броне в отверстия от  снарядов были забиты кувалды – быстрое и правильное решение. Хотя бойцы пролили не один десяток ведер воды в боевых отделениях танка, все равно везде были следы крови. Но мы и не такое видали, и нас этим не смутишь. Теперь моя рота состояла из трех танков. Надо сказать, что в это время в бригаде осталось пригодными к бою всего 11 тридцатьчетверок и несколько самоходок, а в батальоне - всего шесть исправных танка.

Мы сменили перед площадью Александр-плац подразделения первой штурмовой группы и вступили в бой, после короткой, но очень мощной артподготовки. Все здания на площади были основательно разрушены и серьезного сопротивления здесь не ожидалось. Мы получили приказ на скорости с десантом проскочить площадь и двигаться далее к реке Шпрее. Но как только наши танки появились на площади, справа, из-за здания Полицай-президиума ударили пушки. Шедший первым танк нашего батальона был сразу же подбит и остановился. По пехоте из здания Полицай-президиума ударили пулеметы.

Наши артиллеристы выкатили штурмовое орудие большого калибра и, сделав несколько выстрелов, отчасти подавили сопротивление. Воспользовавшись этим, нам удалось отбуксировать подбитый танк с площади. Артиллерия развернула еще одно мощное орудие и стала разбивать окна-амбразуры первого и подвального этажа.

После повторной артподготовки, пехотинцы штурмовой группы бросились в атаку и ворвавшись в здание, начали бой с немцами, а мы, взяв на броню десант, на предельных скоростях проскочили площадь и завязали бой у следующего перекрестка…

К вечеру мы подошли к Шпрее, но мост к восточной стороне Рейхстага оказался взорван. Нас сменила другая штурмовая группа. К утру 30 апреля ей удалось  прорваться к следующему мосту, выходящему на рейхстаг, но и он оказался взорван. Артиллерия вела беспрерывный огонь по рейхстагу и всем зданиям за Шпрее.

Нашу группу возглавил на первом танке сам командир бригады, и мы стали двигаться в направлении еще одного моста (мост Мольтке), также выходящего на здания МВД (Дом Гиммлера), Кроль-оперы и Рейхстага с севера.  Все улицы к мосту были забиты танками, артиллерией. Комбриг провел нашу группу по соседней улице и вывел на площадь напротив Кроль-оперы. Мы заняли позиции таким образом, чтобы можно было вести огонь по всем зданиям Королевской площади. Наш танк встал метров 200 справа от моста, укрывшись между грудами разрушенных зданий.

  Фото неизвестного автора. Мост Мольтке. 1 мая 1945г.

  http://worldwartwo. free. fr Hulton Getty Picture Collection

До нас довели информацию, что уже было несколько безрезультатных атак пехоты, но захватить здание Рейхстага не удалось, хотя дом Гиммлера все же был занят нашими бойцами. Нам дали приказ выявить огневые точки в здании Кроль-оперы и Рейхстага и по команде открыть огонь. Через каждые 20-50 метров стояли самоходные орудия, танки, тяжелые артиллерийские орудия. Все ждали команды на артподготовку. Я пытался в бинокль рассмотреть Рейхстаг, но из-за дыма видел только силуэт мрачного здания.

В 12 часов по сигналу красных ракет, мы все открыли огонь. Мой танк бил по окнам Кроль-оперы. Через несколько минут вся площадь и здания скрылись в дыму и пыли, но мы продолжали бить еще почти полчаса, пока не поступила команда прекратить огонь.

Как только замолкли пушки, на площади завязался бой – пехота пошла на штурм Рейхстага. Хотя еще дым и пыль от артобстрела еще не улеглась, в бинокль мне было видно, как наши бойцы вновь пытались штурмовать здание. Прошел, час, другой, но немцы никого не подпускали к зданию, накрывая шквальным огнем атакующих. Пехота отступила и мы вновь открыли орудийный огонь по Рейхстагу.

В 18 часов пехота вновь пошла на штурм и, наконец, ворвалась в здание. Постепенно вся площадь перед Рейхстагом стала заполняться пехотинцами и артиллеристами с легкими пушками. Внутри здания шел бой – слышалась ружейно-пулеметная стрельба, взрывы гранат.

К рассвету 1 мая стрельба в Рейхстаге стала затихать. Мы увидели над входом и на крыше здания красные флаги. Символ германского нацизма был низложен и до окончания войны оставалось совсем немного времени…, кроваво-грязное пятое время года заканчивалось, наступала весна…

(За мужество, отвагу, умелое управление танковой ротой в боевых действиях при штурме Берлина 30 мая 1945 года был награжден орденом Отечественной войны 1 степени.) В послевоенное время руководством страны боевой статус ордена был изменен на общегражданский).