ена (Victor Amandus Hehn) о культурной миграции, анализ нескольких этимологий, предложенных им (стр. 2 )

  Ген пишет, что севернее Альп не хватало того принуждения – исходящего от условий жизни, - которое было в Средиземноморье и на Ближнем Востоке, в области без дождей под палящим солнцем, в которой искусственное орошение первоначально являлось знаком волнующегося, но «до-исчисляющего» мышления и со своей стороны мощным стимулом к дальнейшему духовному развитию. Последнее привязывало человека к человеку – не посредством того «смутного природного товарищества,  которое и животных наводит на стадный образ существования, а посредством свободной взаимности» - к первой общине и образованию государства.

  Германец селился там, где ему заблагорассудится, ничего не прося от соседа и формируя характер личностного своеобразия внутри себя, самости. Даже в Новом Свете это положение вещей осталось не поколебленным там, где «обе породы» [очевидно, выходцы из Средиземноморья и германцы] столкнулись в похожих природных условиях. В Нью-Мексико, например, на реке Рио-Гранде, и в Техасе испанцы на целые мили протянули оросительные каналы, которые дали возможность пришедшим на те земли англосаксонского происхождения американцам [Соединенных Штатов Америки] вновь пойти «на совершение вредоносных деяний». Ген даже цитирует некоего Фребеля (J. Frцbel): «Этот способ ведения сельского хозяйства [т. е. мелиоративный] противоречит их [американцев] индивидуалистическому духу, поскольку система с большим количеством каналов немыслима без относящегося к ней законодательства и сужения свободного расположения отдельно стоящего человека на своей земле».

  В Средиземноморье, в Бактрии и Вавилонии до Геркулесовых столпов, природа предлагала условия для, напротив, организованной общины, и эта последняя стала характерной чертой народов.

  Обращаясь к теме родины культурных растений, их мест происхождения, Ген постулирует: «Как бы ни почтили нас те или иные культурные растения тем, что теперь имеют вид отпрысков гесперической [западной] земли и климата, они всё же только в течение долгих времен и встречая на пути колоссальные пространства, промежуточные по отношению к конечной точке [регионам возделывания], п р и ш л и». Программным заявлением завершает он введение в свою книгу: «Их история хоть и лежит перед нами часто более или менее в отчетливом виде, нередко, однако, её нужно собирать по рассеянным и допускающим сомнения указаниям или угадывать по аналогиям».

  противополагает изложенному выше «цивилизационному» подходу к проблеме иное видение: «Может быть, однако, было бы это превращение, так как оно теперь выглядит, не что иное как повреждение, износ, прирученная жизненная сила [исследователь употребляет даже более сильное выражение: versiegte Lebenskraft, - побежденная сила жизни]?» Это видение объяснено в книге следующим образом: «Исторические мистики не упустили возможности высказать это романтическое, а значит враждебное культуре вообще мнение. Как наш род вообще от более благородного прасостояния произошел, как мы произведения Бога только уничтожать понимаем, как каждая страна и народ своё время имеет, тот же самый процесс повторяется с каждым [народом] по порядку, история, итак, - только всегда возвращающееся событие природы, которому в итоге через приход вновь Господа и суд конец полагается, - таковы суть и классические страны физически изжиты, их естественный порядок разрушен, их почва исчерпана через засасывание культурой и изношена. В касательстве к Греции это мнение, на первый взгляд, правда, имеет собственное освещение».

  Автор прибегает для отображения этой точки зрения к труду исследователя Ц. Фрааса «Климат и мир растений во времени» (C. Fraas:  Klima und Pflanzenwelt in der Zeit, Landshut 1847). В последнем утверждается, что Греция середины XIX века, которая во время  «расцвета своей истории», по выражению в книге Гена, лесистая, дождливая, обильными водой ручьями и реками увлажняемая будто бы была, не предназначена была для сухой пустыни, вследствие вырубки лесов безводной, от верхнего слоя земли раздетой, жаркому климату подверженной,  для земли, которая не способна была к обильному пахотному воздействию и всяческим промыслам, для которых требуется дерево, и, следовательно, как место жизни общности экономически развитой. Это положение оказывается распространённым Фраасом также и на всю Переднюю Азию: Вавилония, например, должно быть была «первобытной» человеческой культурой растрачена и без возврата испорчена. (Излагается по Гену.) «Вместе с тем, неприязнь и некоторое обманутое ожидание (Hoffnung) завело в том приговоре ученого, которому наградой была неблагодарность, очевидно, слишком далеко. Места из древних [авторов] (die Stellen der Alten) выбраны односторонне; что не могло послужить теме, оставлено в стороне, некоторое в рвении также неправильно толковано. <…> То обстоятельство, что для Александра Великого флота на Евфрате бралась древесина кипариса, не очень-то имеет большой вес <точно так же, - прим. автора курсовой работы: как в опущенном примере>, ведь, во-первых, с древнейших времен финикийского мореходства кипарис считался совершенно особенным, приспособленным для кораблестроения материалом, во-вторых, - кто скажет нам, была ли Вавилония когда-либо богата тяжелым твёрдым строевым лесом (Hochwald)? – Что Греция теперь менее лиственная (belaubt ist), чем при Гомере и до времен Гомера, очевидно; что, однако, например, Пелопоннес в некоторых окрестностях нагорий теперь более густые дубовые и еловые леса на себе носит, чем в то время, когда земля народонаселена и городами усеяна была, так же как Аттика уже в Перикла и Алцибиада время сухая была, как сегодня – равным образом нельзя отрицать. Илисс также зовётся при Платоне  только лишь хмдЬфйпн (нем. Wдsserlein «водоемчик, водичка») и только по приказу Писистрата, должно быть, до тех пор лысая, без деревьев Аттика была засажена оливковыми деревьями. Разрушение леса есть первая фаза, но не последнее слово культуры. Когда на девственной почве человеческая общность делает первые шаги к образованию, тогда должен девственный лес уступать самому насущному желанию человека, его потребности, тогда не думают о выборе и пощаде. Каждый черпает себе по нраву из неизмеримого закрома, который как воздух всем одинаково отмеряется. Да, вырубщик леса появляется на этой ступени как благодеятель [намеренно употреблено автором курсовой работы] и славный вспомоществованием герой. Проникнуть в лес было в те правремена на деле сложнее, чем теперь думают, труд, который требовал почти сверхчеловеческих усилий».

  Ген приводит отрывки из трудов античных писателей в подтверждение  своего постулата: «Теофраст рассказывает о попытке римлян, на острове Корсика поселение основать, которая, однако же, разбилась о непроходимость («непроницаемость») леса: пришедшие бывали, так сказать, чащей отбиты. Поучительно в этом свете также место у Страбона: ‘Эратосфен сказал, сначала об острове Кипр, но оборот типичный, что лес до древних времен будто бы покрывал все равнины и разработке препятствовал; горное дело немножко его прорежало, оставляло в нем проплешины; затем будто бы наступил черед мореплавания, которое равным образом израсходовало много дерева; так как, однако, и с этим не произошло укрощение дикой природы, то каждому было разрешено рубить и селиться, где ему хотелось, и, следовательно, этот отвоеванный участок земли ему [каждому] полагался как свободный от налогов надел’. И только это последнее массовое правило – добавим мы в его духе (и это одно из главных утверждений Виктора Гена! - прим. автора курсовой работы)– сотворило свет и культуру. Чем дальше лес тянулся, тем более нетронутой оказывалась природа, тем многообразнее её дары в травах и фруктах, ведь первобытный лес мог вымносить на покрытой еловыми иглами или содержащими дубильные вещества листами, вечно отенённой почве растительность лишь ограниченную и однообразную (einfцrmig). Только очень нескоро меняется впоследствии это положение вещей по закону трех моментов; недостаток древесины, нехватка тени и влажности возбуждают жалобы по исчезнувшей природной свежести; одновременно возжигает себя совесть; теперь сознательным намерением гарантируется лесу его существование внутри определенных (gewisser) очерченных границ или, там где его совсем нет, предпринимают посадки, как уже сегодня (на подступах 70-ых гг. XIX в.) происходит в некоторых европейских государствах. Прежде чем рациональное хозяйство снова может сделать лучше то, что предшествующие поколения наивно разрушили, из [намеренно употреблено] других исторических оснований часто наступало одичание, так что земля частично изображается израсходованной  культурою, частично преданной воле слепой и враждебной человеку природы, например через заболачивание, - на каковой точке Греция теперь стоит. (Речь идет о конце 60-ых гг. XIX в.) Ни в какое время, однако, не была эта земля влажной и туманной как Англия, всегда лежала вблизи Африки и уже древние держали коз, строили подземные резервуары и искусственным орошением делали почву плодоносной».

  Задача Гена – сопоставление мест из произведений античных авторов, свидетельствующих о материальной культуре Греции и Аппенинского полуострова с информацией, которую можно почерпнуть из рассказов греческих и латинских историков о соседних северных странах, о быте «варварских» племен, главным образом кельтских и германских.

  Задачей своей работы я полагаю изложение нескольких «этюдов» Гена, которые сам он определил как историко-лингвистические, о реалиях растительного и животного мира двух, по выражению немецкого филолога, «античных» полуостровов.

  Оливковое дерево (Olea europea. L. ).

  Оливковое дерево – растение южной части Передней Азии, которое рано было облагорожено тамошними семитическими народами и доведено возделыванием до рентабельного источника урожая.  Во всех частях  Ветхого Завета мы встречаем масло (Oel) при приёме пищи, принесении жертв, как средство растопить огонь в светильнике, для умащивания волос и всего тела в универсальном применении. Эта культура пропадает, если заглянуть вглубь Азии, и не зря: ведь олива любит море и песчаные горы, полные известняковых пород. Не родилось оливковое дерево и в Египте.