Философия в вопросах и ответах (стр. 5 )

Признание изменения и движения, однако, еще не означает наличие представлений о развитии. Не всякое изменение есть развитие, а лишь такое, которое имеет направленность и носит качественный характер. Поэтому развитие можно было бы определить как изменение, ведущее к появлению нового качества, направленное на новое качество. Но это понятие бессмысленно применять к отдельным разрозненным явлениям, единичным или повторяющимся событиям. Так, зажженная сигарета изменяется, но не развивается; нельзя считать развитием и мигание елочной гирлянды. Категория развития определяет движение сложных материальных и духовных систем и подразумевает совокупность взаимосвязанных изменений, приводящих к новому качеству. Развитие есть процесс необратимый и не повторяющийся.

Многие столетия человечество смотрело на мир и на историю так же, как и процитированный выше Екклесиаст. Античность была склонна видеть в природе и в истории цикличность. Например, стоики учили, что мир сгорает в космическом огне с.219 каждые 10800 лет, а потом возрождается вновь. Мировоззрение Средневековья и Нового времени было статичным. Идея развития приходит в мировоззрение сравнительно поздно – в конце XVIII в. Но уже с середины XIX столетия она стремительно завоевывает умы и становится своего рода интеллектуальной модой, особенно после выхода в свет работы Ч. Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора» (1859). При этом среди многочисленных ее приверженцев не было единства по ряду основополагающих вопросов, и прежде всего вопросов о том, каков характер и каков источник развития. Сложилось несколько направлений, выдвинувших разные учения о развитии: диалектический идеализм, диалектический материализм и натуралистический эволюционизм. Помимо философских (общих) учений о развитии существовали еще и частные астрономические, биологические, геологические, и т. д.

Первое всеобщее учение о развитии было сформулировано Г. Гегелем. Вся его грандиозная философская система была описанием развития Абсолютной идеи в ее самопознании. Абсолютная идея – чистое мышление – и была объектом развития. Особенностью гегелевского понимания развития была диалектика, которую немецкий философ называл «принципом всякого движения». Этот принцип означал усмотрение связи и взаимоперехода понятий мышления друг в друга через преодоление противоречий мышления путем синтеза противоположных определений понятием, «примиряющим» стороны противоречия.

Гегелевское учение о развитии гораздо больше относилось к области культуры и истории, чем к природе. Исправить этот недостаток поставили себе целью основоположники марксизма, прежде всего Ф. Энгельс. Высоко ценя гегелевскую диалектику как учение о всеобщей связи и развитии, он видел свою задачу в том, чтобы поставить ее «с головы на ноги», то есть превратить диалектику понятий, учение о развитии мышления в диалектику природы, то есть учение о ее развитии. Осуществив материалистическую интерпретацию гегелевской философии, Энгельс сформулировал три всеобщих закона диалектики, то есть закона развития природы, общества и мышления. Первый из них, закон единства и борьбы противоположностей указывал на противоречия как на источник развития (например, борьба классов в обществе). Второй, закон перехода количественных изменений в качественные объяснял характер развития. Оно идет неравномерно, скачками, которые представляют собой изменение качественного состояния. К нему ведет постепенное накопление изменений количественных. Характер развития затрагивал и третий закон – отрицания отрицания. Согласно ему, всякая с.220 новая ступень развития не просто отбрасывает старое, а сохраняет его в себе в преобразованном («снятом») виде, последующая же ступень («отрицание отрицания») представляет собой повторение старого на качественно новом уровне.

Одновременно с диалектико-материалистическим учением формировалось и другое всеобщее учение о развитии – натуралистический эволюционизм. Среди его теоретиков видное место принадлежит английскому философу Г. Спенсеру, чья эволюционная теория даже немного опередила дарвиновскую. К тому же, в отличие от последней, объяснявшей только развитие живых существ, Спенсер мыслил эволюцию как всеобщий, глобальный процесс в сфере явлений. Подобно Энгельсу, Спенсер также формулирует универсальные законы развития. Во-первых, развитие есть переход от однородности к разнородности, так как однородное неустойчиво. Во-вторых, развитие есть интеграция и концентрация, которые происходят одновременно (наряду) с дифференциацией. В-третьих, развитие есть в то же время и переход от неопределенности к определенности. Спенсер также подобно Энгельсу полагал, что движущую силу эволюции надо искать во взаимодействии антагонистических сил. Но он решительно расходился со своим немецким «коллегой» в трактовке характера развития. Английский философ считал свойством эволюции ее медленность, постепенность; она идет путем плавного накопления незначительных изменений, не делает никаких скачков. И в общественном развитии, по Спенсеру, нет места революциям: прогресс – это автоматический процесс постепенного – от поколения к поколению – улучшения человека и общества. За эту веру в автоматизм и постепенность эволюции спенсеровская теория развития получила от ее недругов прозвище: «ползучий эволюционизм».

95. В чем ошибка «лапласовского» детерминизма?

Пьер Симон Лаплас (1749–1827) был счастливым человеком. Сын простого нормандского крестьянина, он сделал блестящую карьеру: стал министром внутренних дел, сенатором, академиком, был удостоен титулов графа, маркиза и пэра Франции. Хоть и жить ему пришлось в тяжелую для Франции эпоху перемен – революций, реставраций, войн -  истории, однако, Лаплас более всего известен как выдающийся математик и астроном, автор пятитомной «Небесной механики» и «Изложения системы мира». Там не только была представлена его знаменитая гипотеза о происхождении солнечной системы, но и давался целый свод знаний о физическом мире. Лапласу удалось ре - с.221 шить проблему нестабильности мироздания, не прибегнув при этом к идее Творца, поддерживающего его устойчивое состояние, как это делал за сто лет до него И. Ньютон. Во Вселенной, где безраздельно царил не Бог, а закон всемирного тяготения, все было устроено единообразно и сводилось к механическим взаимодействиям под воздействием тяготения. В ней не оставалось ничего случайного, незакономерного, необъяснимого на основе механики и математики. В своих «Опытах философии теории вероятности» он написал: «Ум, которому были бы известны для какого-либо данного момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение всех ее составных частей, если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить эти данные анализу, обнял бы в одной формуле движения величайших тел Вселенной наравне с движениями легчайших атомов: не осталось бы ничего, что было бы для него недостоверно, и будущее также, как и прошедшее, предстало бы перед его взором».6

Философы и историки науки видят в этих словах французского ученого одно из ярчайших выражений жесткого детерминизма, который в честь него принято также называть «лапласовским». В основе жесткого детерминизма (а термином «детерминизм» обозначают представления о взаимной связи и обусловленности явлений), характерной чертой которого служит непризнание случайности, лежат представления о линейном, однозначном характере причинно-следственных связей. Их можно выразить следующими тремя положениями. 1. Причиной становятся внешние воздействия на объект, в результате чего происходит событие-следствие. 2. Причина вызывает одно следствие, каждое событие-следствие имеет свою причину, строго одну. А то событие-причина также имеет свою собственную причину. Причины и следствия выстраиваются в линии, или цепочки, которые либо бесконечны, либо имеют начало – первопричину. 3. Причина с необходимостью порождает следствие, которое просто не может не наступить, если причина наличествует. Подобные представления о причинности были чреваты фатализмом, потому что каждое событие имеет свою причину и, значит, не могло не наступить, а за той причиной скрывается другая, ее вызвавшая и так далее, поэтому в мире, по сути, все предрешено, но не Богом, а естественным ходом событий.

Линейно-однозначная концепция причинности очень древняя, она берет начало еще в античном атомизме. Однако эпохой ее подлинного торжества становится Новое время, когда с.222 данные представления о причинности превращаются в один из краеугольных камней философско-методологического основания естествознания – классической механики. Они сохраняют свое влияние и в XIX и даже в XX столетии, невзирая на все усиливающуюся критику в философии и науке и несмотря на возникновение иной вероятностной концепции причинности. Объясняется это, в частности, наглядностью линейно-однозначной причинности, ее соответствием житейскому опыту. Отсюда и популярность рассуждений в духе «лапласовского» детерминизма в художественной литературе. Например, в «Мастере и Маргарите» мы найдем следующую сцену:

Иностранец: «Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не секрет?»

Берлиоз: «... Сейчас я зайду к себе на Садовую, в потом в десять часов вечера в МАССОЛИТе состоится заседание, и я буду на нем председательствовать."

Иностранец: «Нет, этого быть никак не может. ... Потому, ... что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила. Так что заседание не состоится.»

Линейно-однозначная причинность может существовать только тогда, когда речь идет о простых объектах и простых механических взаимодействиях. Но когда наука стала изучать сложные системы – физические, биологические, социальные, когда с переходом к изучению микромира была утрачена наглядность причинения, линейно-однозначное понимание причинности оказалось полностью несостоятельным и было вытеснено новым – вероятностным. Согласно ему, причину события нужно искать не только вовне, но и внутри объекта. Одна причина вызывает множество разных следствий, и каждое следствие вызывается множеством разных причин. Причинно-следственные связи образуют не линейные цепочки, а ветвящиеся деревья. Наконец, причина не вызывает следствие с необходимостью, а лишь создает некоторую вероятность его наступления. Так что на самом деле Аннушка, разлив масло, создала лишь небольшую вероятность смерти Берлиоза, и если уж ему и суждено было лишиться головы, то уж никак не в результате действия естественных причин.