Севернорусский диалект цыганского языка: интерференция и переключение кодов (стр. 5 )

Переходом на русский язык маркируется речь рассказчика.

2.2.7 Таким образом, как представляется, с одной стороны, носитель языка всегда знает на каком конкретно языке он говорит. С другой стороны, для большого количества случаев существует формальная возможность разграничить говорение по-русски и по-цыгански. Этому не препятствует тот факт, что существуют конкретные фрагменты текстов, порожденных носителями СРД, относительно которых мы не можем достоверно сказать, идет ли речь о говорении по-цыгански или по-русски. Не исключено, что этим фрaгментам соответствуют своего рода "сбойные", не подддающиеся однозначной идентификации участки и в психолингвистической компетенции носителей СРД.

2.3.1  В связи с описанной выше ситуацией естественным образом возникают два вопроса:

1) Насколько положение с явлениями CS и, прежде всего, CM зафиксированное в СРД типично для других цыганских диалектов и для языков, находящихся в состоянии интенсивных языковых контактов вообще? 

2) Можем ли мы утверждать, что подобное состояние свойственно СРД в целом, а не какому-то его определенному социальному варианту / регистру?

Отвечая на первый вопрос следует заметить, что явления типа CM фиксируются в некоторых других цыганских диалектах, в частности в исследованных говорах южнорусских и украинских цыган (см. Barannikov 1934: 139 и др.). Встречаются подобные явления и за пределами цыганских диалектах. Так, они довольно характерны для некоторых немецких говоров на территории бывшего Советского союза (см. Верещагин  ; см. также Смирницкая, Баротов 1997: 83-96). В то же время для достаточно большого количества цыганских диалектов CM не являеется характерным, в то время как явления "классического" CS представлены практически во всех цыганских диалектах.

Весьма интересна ситуация в цыганских диалектах кабуджи в Албании и диалекте Айи Варвары в Греции см.: Cortiade 1992; Messing 1988). Когда-то носители этих диалектов находились в тесном контакте с носителями турецкого языка. В настоящее время турецкий язык (и то достаточно плохо) знают лишь представители старшего поколения носителей этих диалектов (см.:  Cortiade 1992: 8; Messing 1988: 27-28). Тем не менее и в том и в другом диалекте в настоящее время используется достаточно часто турецкие по своему оформлению глаголы в турецком же грамматическом оформлении. Можно предположить, что на более ранних этапах истории этих диалектов в период интенсивных контактов с турецким языком в них были распространены явления типа CM. Затем после окончания этих контактов произошло нечто, аналогичное процессу грамматикализации - турецкие глаголы, став настоящими заимствованиями, составили отдельную парадигму. Любопытно, что современное состояние обоих диалектов как будто бы не характеризуется CM - в них не засвидетельствованы неадаптированные заимствования соответственно ни из албанского, ни из греческого.

Не находит однозначного ответа вопрос о том, присущи ли явления CM какому-то определенному варианту (социальному или стилистическому) СРД или это свойство диалекта в целом. Практически все информанты, с которыми нам пришлось общаться используют в своей речи CM. Ситуация в диалекте, описанном Добровольским, свидетельствует о стойкости и своего рода "институциональности" этого явления. Тем не менее мы, разумеется, не можем отрицать возможности существования варианта СРД с отсутствием употребления неадаптированных русских заимствований28).

Для некоторых цыганских диалектов постулируется наличие двух "стилей" или регистров - "высокого" и "низкого". В частности, такая ситуация приписывается диалекту финских цыган (см. Valtonen  1972). При этом, "высокий" стиль представляет собой языковое состояние, близкое к "традиционнным" цыганским диалектам, в то время как понятие "низкий стиль" "относится к более современному, грамматически упрощенному цыганскому, в сильной степени испытавшему влияние финского" (Vuorela, Borin, 1994: 10-11). Отмечается, однако, что эти языковые формы представляют собой скорее языковой континуум, и употребление более или менее интерферированного варианта зависит от индивидуальных характеристик носителя языка, прежде всего - возраста (Vuorela K., Borin L., 1994: 11).

Не исключено, что СРД также представляет собой своего рода континуум. На это указывает как будто бы то, что несмотря на то, что нами практически не зафиксированы тексты без случаев CM, количество употреблений неадаптированных русских лексем достаточно сильно колеблется в зависимости от информанта29 и характера текста.

К сожалению, нашего материала явно недостаточно, для того чтобы сделать какие-либо статистически обоснованные выводы. Представляется, однако, что подобная ситуация может быть описана с помощью предложенной В. Лабовым модели, использующей языковые переменные. Было бы интересно в этой связи провести подробное социолингвистическое и лингвистическое исследование СРД и посмотреть как языковые переменные (и в том числе использование неадаптированных русских лексем / адаптированных заимствований / собственно цыганских слов) варьируют в зависимости от социальных характеристик информантов и различных ситуаций общения.

Такое исследование возможно помогло бы более точно ответить на вопрос, обладают ли психолингвистической реальностью, с одной стороны, модель переключения кодов, предполагающая двуязычие индивида и использование им двух языковых систем "попеременно", и, с другой, "лабовианская" модель, рассматривающая одноязычного индивида, использующего в своей речи переменные правила (см. Лабов 1975). Первая модель в таком случае соответствовала бы "переключению кодов", а вторая "смешению кодов". Можно предположить также, что конкретный носитель языка может использовать в своей речевой деятельности обе стратегии.

2.3.2 В начале статьи был также поставлен вопрос о том в каких отношениях находятся диалекты типа СРД, с одной стороны, и диалекты, "перешедшие на чужую грамматику"30, с другой. Ситуация с диалектами, подобными диалекту финских цыган показывают, что  постепенный переход от просто сильно интерферированного диалекта к диалекту, полностью теряющему "исконный" грамматический компонент, по крайней мере, не исключен. Не исключено, что подобная же ситуация имела место в английском цыганском 19 века (см. Елоева, Русаков 1990: 39-40). Это как будто бы противоречит достаточно распространенной точки зрения, согласно которой "парацыганские" диалекты, представляют собой искусственные или полуискусственные образования типа арго (обзор теорий происхождения подобных диалектов см. в: Bakker, van der Voort 1991).

Как представляется, здесь надо достаточно четко разделять историю происхождения "парацыганских диалектов" и их современное состояние. Действительно, по крайней мере некоторые из парацыганских диалектов представляют из себя языковые состояния, по многим параметрам очень очень близкие к арго как с функциональной, так и со структурной точки зрения. Они:

  - используются как тайные языки;

  - они не являются первым языком, осваиваемым детьми;

  - номинативный компонент этих диалектов во многом напоминает соответствующий компонент арго (широкое использование описательных конструкций, специфическое употребление определенных  словообразовательных суффиксов, "криптолалические" образования  и др.) (см. Елоева, Русаков 1990: 41-43, Bakker 1995: 134).

Совсем другой вопрос заключается  в том, каким путем парацыганские диалекты достигли своего нынешнего состояния. Наиболее привлекательной нам представляется точка зрения Д. Кенрика, считающего, что современное состояние англоцыганского диалекта является результатом градуального развития цыганского диалекта, закючающегося во все большем внедрении английских грамматических элементов в языковую систему (Kenrick 1979, близкой точки зрения придерживаются и Thomason & Caufman 1998: 103-04).  Возникает вопрос, можем ли мы считать диалекты типа СРД определенным этапом на пути перехода к парацыганским диалектам? Другими словами, может ли широкое распространение CM явиться шагом на пути к "заимствованию" грамматической системы языка окружающего населения?

Можно представить себе, что парадигмы, вошедшие В СРД "вместе" с неадаптированными русскими лексическими элементами могли быть "перенесены" затем на собственно цыганские слова. Однако, как кажется и явления CM и "переход на чужую грамматику" следует рассматривать в рамках все большего уподобления цыганского диалекта языку окружающего населения. Языковая система СРД становится все более похожей на русскую (хотя процесс этот, как было показано выше, реально проявляется в конкуренции старых элементов и элементов, индуцированных интерференцией). Устанавливается полная эквивалентность цыганских и русских средств выражения грамматических значений. С какого-то момента система диалекта стала "допускать" в использование наряду с цыганскими лексическими элементами русских, обладающих теми же синтаксическими функциями. Можно представить себе что в других цыганских диалектах достигнутая эквивалентность между цыганскими и не-цыганскими грамматическими элементами могла привести на определенномм этапе развития диалекта к допущения их вариативного употребления в цыганских текстах. Затем цыганские средства грамматического выражения вытесняются не-цыганскими.31

Детали этого процесса остаются, однако, по-прежнему не ясными. Не понятно, в частности, как именно происходит практически полное вытеснение "исконной" грамматики. В этой связи хотелось бы отметить два момента.

1. С психолингвистической точки зрения "парацыганские" диалекты представляют собой крайнюю точку на пути достижения того языкового состояния, которое еще в начале нашего столетия Щерба прозорливо назвал "одним языком с двумя терминами" 32. Не совсем ясно даже можем ли мы говорить в данном случае о билингвальной (в широком смысле слова) ситуации или перед нами одна язковая система с лексическими языковыми переменными (в понимании Лабова). Во всяком случае необходимость психолингвистического исследования цыганских диалектов разных типов достаточно очевидна.

2. С социолингвистической точки зрения и диалекты с высоким уровнем CM и "парацыганские" диалекты несомненно представляют собой этапы движения к состоянию, изящно называемому в последние десятилетия "языковой смертью" (библиографию см. в Вахтин 1998). Причины достаточно стойкого сохранения подобных состояний цыганских диалектов очевидны - это потребность сохранения цыганского как особого, тайного языка, непонятного окуружающим (см. Thomason & Caufman 1998: 103-04, см. также 1.1) при очень высоком уровне билингвизма и, как следствие, интерференционных процессов. В  этой связи очень интересными представляются соображения о возможности сохранения языка как этнического идентификатора вне зависимости от драматических изменений, которые этот язык претерпевает. Интересно было бы поставить вопрос о роли сознательных (в той или иной степени) усилий членов языковой общности в деле сохранеия языка (в несколько ином плане см.: Вахтин 1998: 122). Так полное вытеснение цыганских по происхождению грамматических элементов в "парацыганских" диалектах могло бы объясняться тем, что на определенном этапе развитие этих диалектов могло бы пойти по арготическому типу, что ни в коей мере непротиворечило бы задаче сохранения этих диалектов именно как диалектов цыганских.