Михаил Спасовский - архитектор и художник (факты и версии жизни в Тегеране) (стр. 1 )

Михаил Спасовский – архитектор и художник
(факты и версии жизни в Тегеране)

Алтайский государственный
гуманитарно-педагогический университет им. (г. Бийск)

Если жизнь и деятельность известного русского эмигранта, журналиста и монархиста по политическим взглядам Михаила Михайловича Спасовского (1890-1971) в Китае и Австралии нашла определенное отражение в научной литературе, то пребывание семьи Спасовских в Тегеране остается неисследованным; предлагаемая статья в какой-то мере восполняет существующий пробел. Предметом анализа настоящей публикации является практически неизвестные аспекты деятельности – как искусствоведа, изучающего восточные орнаменты, и как архитектора, участвующего, в частности, в реализации строительной программы персидского шаха. В научный оборот вводятся некоторые новые свидетельства и документы.

Ключевые слова: русская эмиграция; русская диаспора в Иране; – архитектор в Тегеране; восточные орнаменты; альбом рисунков ; автобиографии .

Эмигрантские скитания Михаила Михайловича Спасовского в силу разных причин не слишком привлекают внимание современных исследователей. Практически не описан в литературе (во всяком случае, в известных нам источниках) «персидский» период жизни Спасовского, продолжавшийся почти 15 лет. Некоторые материалы и документы, имеющиеся в нашем распоряжении, свидетельствуют, что именно в отказался от надежды устроить свою жизнь в качестве деятеля искусств (архитектора и художника), сделав выбор в пользу политики и журналистики. Целью данной публикации является прояснение именно творческих усилий и возможностей . Выражаем  искреннюю благодарность Веронике Игоревне и Георгию Михайловичу Лавриным, проживающим в Мельбурне, за душевную отзывчивость и бесценную помощь в нашем поиске сведений о жизни и деятельности , чьей внучкой является Вероника Игоревна. Автор также глубоко признателен русскому библиографу Библиотеки им. Гамильтона Гавайского университета (США) г-же Патриции Полански (Polansky) за предоставленную возможность познакомиться с некоторыми труднодоступными документальными источниками.

Дорога в Тегеран, начавшаяся 27 февраля 1926 г. [см.: 7, л. 58; 4, л. 1; 5, л. 1; 3, л. 5], заняла 20 дней, «… из коих 11 суток прожил в Баку, дожидаясь визы», затем – «день на пароходе, два дня в Энзели, два дня на автомобиле, - и вот Тегеран» [7, л. 58]. В персидскую столицу семья Спасовских прибыла  «19 Марта (1926 г. – В. В.) вечером» [7, л. 58; 3, л. 5]; в позднем источнике [11, с. 163] сообщается о «конце февраля», что явная ошибка или описка, поскольку подобное невозможно даже технически.

Думается, собственно длительное ожидание визы, равно как и уподобление проделанного маршрута «путешествию» [см.: 7, л. 58], дезавуирует позднейшую версию Спасовского, согласно которой отъезд из СССР интерпретируется как «бегство». В автобиографии, датированной 30 сентября 1950 г. и составленной на Формозе, Михаил Михайлович описывает давние события в драматических красках: «Угрозы большевиков заставили меня бежать из Петербурга 27 Февраля 1926 года с женою, матерью, сыном и дочерью. 15 Марта 1926 года через кавказскую границу переехал в Персию, где и прожил четырнадцать с половиной лет» [4, л. 1].

Однако большинство прямых и косвенных данных, коими мы владеем, свидетельствует о том, что Михаил Михайлович покинул Советский Союз как благополучный и законопослушный гражданин, отправившийся с ведома и разрешения властей в зарубежную поездку с научными целями – «… для изучения сводчатых сооружений персидского античного зодчества» [5, л. 1]. Пусть даже указанная формулировка была лишь «предлогом», как утверждает Спасовский в автобиографии от 01.01.01 года [см.: 5, л. 1], она обеспечила ему возможность загодя подготовиться к отъезду и организованно его осуществить. Хлопоты вовсе не были «изнурительными», как бы ни пытался представить их Михаил Михайлович спустя десятилетия, ибо всего лишь дважды (Спасовский конкретно говорит о «повторной» просьбе!..) потребовалось обратиться в соответствующие органы, чтобы добиться результата [см.: 11, с. 163]. Полагаем даже, что советские чиновники были благожелательны к желанию Михаила Михайловича и сами подсказали ему, как правильно написать ходатайство: «В комиссариате иностранных дел в Москве и в Петербурге большевики мне сказали, что в Польшу они могут разрешить выехать только мне одному, вся семья должна остаться в качестве заложников, или они могут разрешить выехать только моей семье, но я сам должен остаться заложником. Осенью того же 1925 г. [в другом источнике: «… в первых числах января 1926 года» - см.: 11, с. 163. – В. В.] я узнал, что со всей семьей я могу выехать только в Персию» [3, л. 5]. Угрозы «заложничеством» представляются вымышленными «страшилками», ибо они совершенно необъяснимо «снимаются» в «персидском» варианте отъезда!.. Возможно, в середине 20-х гг. действительно были какие-то трудности с оформлением легальных поездок в европейские страны, обусловленные, например, политическими отношениями с конкретной страной или длительностью оформления документов, точными данными мы не располагаем, - вот и предложили «органы» Спасовским «восточный» маршрут, принятый Михаилом Михайловичем!.. Позднейшие спекуляции Спасовского на этот счет легко объясняются интересами конкретного момента…

Скажем более: «будничный» характер отъезда Михаила Михайловича из СССР стал поводом для определенных инсинуаций в некоторых эмигрантских кругах. Так, редактор шанхайской газеты «Новое время» П. Савинцев в 1942-м году высказывал недоумение, почему советская власть «очень услужливо» отправила Спасовского в Персию – «командировала», давая понять читателям, что последний – умелый приспособленец к ситуациям [см.: 8]!..

Семья пустилась в путь «на свои средства» [5, л. 1; 3, л. 5], которыми Спасовский, конечно же, в известном количестве располагал после распродажи имущества [см.: 3, л. 5], – во всяком случае, хватило и на дорогу, и на первое обустройство в Персии.

Через две недели после приезда в Тегеран (то есть, в начале апреля 1926-го года) Спасовский «… снес наши паспорта (моей матери, жены и свой) в советское консульство для регистрации» [3, л. 5]. Год спустя в автобиографии, о целях написания которой мы можем только с большей или меньшей вероятностью предполагать (о своих соображениях по содержанию текста скажем ниже), Михаил Михайлович будет утверждать, что при передаче паспортов сообщил «для сведения консула» (точнее – полномочного представителя СССР в Иране; весной 1926-го указанную должность занимал Константин Константинович Юренев), что «приехал в Персию на свои средства и по своей инициативе» [3, л. 5-6], следовательно «ничем не обязан большевикам и намерен вести в Персии совершенно самостоятельный образ жизни и на советскую службу поступать не намерен» [3, л. 6].

Полагаем, однако, что в действительности ничего подобного Спасовский не произносил, описал же ситуацию в искаженном виде из конъюнктурных интересов, «приспособляясь» к политическим вкусам потенциальных читателей автобиографии. Во-первых, если бы Михаил Михайлович на самом деле намеревался вести «совершенно самостоятельный образ жизни», зачем он вообще пошел в советское представительство?.. Во-вторых, если приехавший Спасовский сразу же решительно отказался от какой-либо помощи постпредства, почему последнее [см.: 3, л. 6]?.. Наконец, в-третьих, - подобное поведение совершенно не соответствовало характеру Михаила Михайловича, насколько мы смогли понять его в процессе наших исследований, - осторожному и прагматичному!..

Вернее всего, при встрече с (или иным чиновником постпредства) Спасовский поблагодарил «власть» за предоставленную возможность выехать заграницу, выразил свою заинтересованность в поддержке со стороны представительства, предложил свои услуги в качестве специалиста по строительству и архитектуре, - именно так требовала поступить ситуация, чтобы не попасть, как очевидно и самому Михаилу Михайловичу, «… в положение совершенно изолированное, беспомощное и беззащитное», будучи «без связей, без знакомства, без знания местного языка …» [3, л. 5]. К слову сказать, со временем персидский язык на каком-то уровне Михаил Михайлович, видимо, освоил, во всяком случае, в автобиографии от 01.01.01 г. он определенно указал: «Знаю персидский язык» [4, л. 1]. Подтверждения данного факта нам, к сожалению, нигде не удалось обнаружить, так что остается принимать (или не принимать – мы склоняемся именно к такому варианту) его на веру. Согласно воспоминаниям К. Гелеты, Спасовский иностранными языками не владел – во всяком случае, во второй половине 40-х гг. [см.: 2]…

Самыми первыми, так сказать, «горячими» свидетельствами о жизни Спасовских в Тегеране являются письма Михаила Михайловича к : первое – от 01.01.01 г. [см.: 7, л. 58-60]; второе – от 19 декабря того же года [см.: 7, с. 61-62об.]. В данных документах частного характера отразилось, полагаем, истинное настроение Спасовского в первые месяцы пребывания заграницей: Михаил Михайлович бодр, энергичен, наблюдателен, любознателен, полон желания проявить себя на новом месте, добиться материального достатка и признания. «Много работаю, - сообщает Спасовский другу, - и по строительству (заработок), и по изучению персидского искусства, - старого, ныне хорошо позабытого персами» [7, л. 58-58об.].

Из автобиографии, датированной 29 июля 1927 г., следует, что в ближайшей перспективе Спасовский видит себя «… в качестве специалиста – 1) по восточному искусству и 2) по новейшему строительству» [3, л. 9]. Достижение поставленной цели представляется вполне осуществимым: «Здесь богатый материал для научно-исследовательской, художественной работы, - делится наблюдениями Михаил Михайлович. – Ей я отдаю maximum своего времени, внимания и сил. Иногда езжу (на автомобиле) по окрестностям Тегерана (радиус моих поездок 25-30 в.), делаю зарисовки, фотографирую – старые дворцы, мечети, караван-сараи. Коллекционирую черепки, - облицовочные плитки с великолепными орнаментами в красках XI-XV вв. – и монеты. Подбираю литературу (из заграничных центров) и открытки – с замечательными репродукциями древних персидских работ и раскраскою. Эти открытки – шедевр своего рода по тонкости и изяществу технического достижения. Мы понятия не имеем о подобного рода открытках. Я их выписываю из Лондона гл. обр., затем из Парижа и Нью-Йорка» [7, л. 58об.].