Страшное в сказках К. Чуковского (стр. 3 )

Природа страха в сказке связана с основной художественной категорией этого жанра - категорией чудесного. В традиционной народной сказке, для которой характерна симметрия, есть чудесное злое начало и, соответственно, чудесное доброе начало. Чудесная злая сила - сказочный антагонист - своим внешним видом или поступками может внушить испуг, ужас. Достаточно вспомнить некоторые русские или западноевропейские сказки, которым присущи натуралистические подробности описания страшного облика антагониста и его кровавой расправы с жертвами.

В целом сохраняя верность сказочной традиции, К. Чуковский между тем наполняет иными слагаемыми чудесную страшную силу в своих детских сказках. Он полностью отказывается от привычных героев волшебной сказки, создавая героев оригинальных, неповторимых (Тараканище, Мойдодыр, Паук, Бармалей). Как правило, на поверку злая сила оказывается не такой уж страшной, потому что справляется с ней всегда самый маленький и слабый, за исключением сказки "Краденое солнце". В сказочном мире Чуковского нет чудесных помощников, чудесных превращений. Нарушается симметрия чудесного: чудесное в большей степени связано с опасностью.

Вспомним, как вводится в сказку один из самых интересных чудесных героев - Мойдодыр:

Вдруг из маминой из спальни,

Кривоногий и хромой,

Выбегает умывальник

И качает головой:

"Ах ты гадкий, ах ты грязный,

Неумытый поросенок!

Позволю себе не согласиться с тем, что Мойдодыр среди других героев сказочного эпоса К. Чуковского относится к "устойчивому "ядру" лагеря добра"51. Ничего доброго не предвещает маленькому грязнуле встреча с вдруг ожившим умывальником, хоть он и появляется из маминой спальни, а его речь напоминает родительскую нотацию. Настораживает зловещая деталь - "кривоногий и хромой". Трудно распознать за подобной внешностью и последующими угрозами:

Если топну я ногою,

Позову моих солдат,

В эту комнату толпою

Умывальники влетят,

И залают, и завоют,

И ногами застучат... -

доброе начало. "В нем, кривоногом и хромом, я вдруг почувствовала что-то мистическое и прямо-таки бесовское", - делится своим читательским восприятием В. Галкина52.

Думается, что автор сказки не ставил перед собой задачи изобразить Мойдодыра исключительно добрым. Сама природа этого образа предполагает двоякие взаимоотношения с человеком: и добрые, и злые. Кто же такой Мойдодыр? Как справедливо отметил , "Мойдодыр является персонификацией одной из стихий сказочного мира - воды"53. Действительно, в образе Великого Умывальника можно обнаружить элементы трансформации такого героя сказочной и несказочной прозы, как водяной, образ которого, в свою очередь, восходит к "общим древнейшим анимистическим представлениям о всесильной, но часто коварной и злой водной стихии"54. Восточные славяне обожествляли воду, о водяном с почтением говорили: "Дедушка водяной - начальник над водой". Некоторые сюжеты сказок и быличек воспроизводят встречу человека с водяным, окруженным свитой русалок, кикимор и других обитателей вод, которые ему подчиняются. Мойдодыр, как дух воды в новых городских условиях, тоже имеет свою свиту, он "Умывальников начальник/И мочалок командир!".

Встреча с водяным вызывала страх. "Даже там, где полагают, что водяные сжились с людьми и существенного зла им не приносят, все же считают, что, рассердясь за что-нибудь, водяной прорвет плотину или угонит рыбу", или же, "несмотря на все свое благодушие так расшалится, что испугает насмерть"55. Также сжился с людьми и Мойдодыр: он достаточно приручен и цивилизован (имеет свою квартиру в сказке "Телефон"). Но, рассердясь на Грязнулю, он выступает в своей основной, характерной жанрам несказочной прозы, функции - напугать. Большая часть сюжета сказки представляет собой нагнетание страха и бегство от страха. Заключительная часть - примирение с водной стихией и гимн воде.

Маленький герой К. Чуковского в рамках сказочного сюжета проходит те же этапы взаимоотношений с водной стихией (в лице Мойдодыра), что и простой народ в пору своего "младенчества", в древности: сначала - страх перед неизведанным и желание избежать немилости, затем - поиски путей к соглашению и различные формы выражения почтения, в том числе и омовение при утренней и вечерней заре как признание целебной силы воды. (Сравни: "Надо, надо умываться/По утрам и вечерам").

Наблюдения за природой и структурой образа Мойдодыра, а также за сюжетно-композиционными особенностями сказки обнаруживают типологическое сходство с народной мифологией, объясняемое аналогичностью мышления маленьких детей и древних. Устойчивая связь сказочного цикла К. Чуковского с мифологией - это предмет особого разговора. В данном случае нам важно подчеркнуть, что одним из источников творческого воображения писателя-сказочника явились суеверные мемораты русского народа, повествующие о встрече с духами природы, а именно - былички.

Как известно, былички долгое время были излюбленной пищей детей в утолении потребности страха, в переживании чудесного и ужасного. "Традиционно страшными историями были былички и легенды", - считают исследователи этого жанра и приводят примеры из мемуарной и художественной литературы, свидетельствующие о переходе быличек и легенд из репертуара взрослых в детский "страшный" фольклор, причем фольклор городских детей56. В поэтическую систему традиционных жанров входят новые слагаемые: реалии быта городских детей, современные взгляды на мир.

Не так ли и в сказке "Мойдодыр" автор создает заглавный образ, вновь руководствуясь детской логикой творчества, игрой фантазии соединяя быличку и реальность.

На первой ступени читательского восприятия, в стадии "наивного реализма", ребенок со всей серьезностью воспримет "оживание" предмета домашнего быта - умывальника. Мойдодыр для него столь же реален, сколь и вымышлен. Природный детский анимизм и анимизм как ведущий принцип изображения чудесного в сказке Чуковского обеспечивают необыкновенный дух доверия со стороны маленького читателя. Обратимся к примеру. Бабушка наблюдает, как воспринимает содержание сказки маленькая внучка:

"На лице ни малейшего намека на улыбку. Я поддала жару, а финальный гимн даже спела... Ребенок был по-прежнему тих и серьезен.

- Я очень боюсь Мойдодыра. И мочалку тоже, - сказала внучка. - Они к нам не придут?"57

В лице Мойдодыра ребенок сталкивается с двумя мирами сразу: реальным и фантастическим, в равной степени доверяя и тому и другому. Обрушившийся гнев Мойдодыра столь же опасен, сколь опасны были для человека проделки героев быличек, фантастических существ, живущих в реальном пространстве. Вероятно, не случайно экспозиция и завязка сказок "Мойдодыр" и "Федорино горе" напоминают проделки домового или кикиморы, рассерженных на человека за плохое ведение хозяйства, нечистоплотность или другие пороки. Так, одна из быличек мотивирует разгром, учиненный кикиморой в крестьянской избе, тем, что хозяева "оставили таз с грязной водой", в другой говорится, что "посуда летит", есть сюжет о кикиморе, учинившей вред за плохое гостеприимство58.

В "Мойдодыре" появление разгневанного Умывальника мотивируется не только традиционно (в духе былички), но и чисто по-детски: нарушение каких-либо этических норм вызывает наказание со стороны родителей. Отсюда детали "мамина спальня", "качает головой", материнские интонации упреков, создающие незримое присутствие опасности со стороны близких людей, и в первую очередь, матери. Подобная мотивировка детского страха характерна для современной страшилки, в которой "часто в облике карающего персонажа появляется собственная мать"59.

Все больше и больше в страшных реалиях сказок К. Чуковского проявляются элементы различных жанров. В образе Паука-злодея ("Муха-Цокотуха") соединились черты героя-антагониста сказочного эпоса с характеристикой, напоминающей действия вампира несказочной прозы:

А злодей-то не шутит,

Руки-ноги он Мухе веревками крутит,

Зубы острые в самое сердце вонзает

И кровь из нее выпивает.

Подобные действия совершают герои современных страшных историй, в которых сохранилась "кладбищенско-замогильная тематика". О вампирах дети рассказывают: "Это страшные существа, они убивают длинными клыками и пьют при помощи их кровь... Вдруг показался страшный человек: изо рта у него торчали два клыка. При взгляде на него сестра потеряла сознание... Вампир бросился к ней и вонзил ей в грудь клыки" ("Вампиры")60.

В "Бармалее" переживание необъяснимо-чудесного, порождающее чувство страха, связано с заглавным образом, природа которого генетически восходит к легендам о разбойниках, злодеях-людоедах, популярных в фольклоре многих народов мира. Образ злодея, похищающего и пожирающего детей, известен и народной сказке (например, Баба Яга в русской сказке). Мотив похищения и поедания детей характерен и для большой группы детских страшных историй.

В образе уковский соединяет элементы всех трех жанров, вместе с тем преломляя их через внутренний мир ребенка. В первой характеристике героя-антагониста, подчеркивающей его злое начало, комически соединились традиционные представления о зле с чисто детскими:

В Африке разбойник,

В Африке злодей,

В Африке ужасный Бар-ма-лей!

Он бегает по Африке

И кушает детей

- Гадкий, нехороший,

Жадный Бармалей!

Подобная структура характеристики вредителя обнаруживается в страшилке: "Карлик был такой противный, весь синий, неуклюжий"61.

Детская логика создания страшного образа становится ведущей в характеристике Бармалея. Как и в страшилке, злодей в сказке К. Чуковского - это единственный персонаж, имеющий развернутое психологическое описание по принципу нагнетания страха за счет повтора одной, самой зловещей, по представлению ребенка, детали:

Он страшными глазами сверкает,

Он страшными зубами стучит,

Он страшный костер зажигает,

Он страшное слово кричит:

"Карабас! Карабас!

Пообедаю сейчас!"

Эмоциональное воздействие в данном случае усиливается за счет использования экспрессивного средства стихотворной речи - анафоры.

Структура психологического портрета Бармалея имеет типологическое сходство с немногочисленной группой страшилок, в которых вредитель является "вообще единственным образом". (Эту группу выделяет Т. Зуева) 62. Именно таким историям присуща композиция повтора (градации) с целью нагнетания страха и неожиданного восклицания в финале.