Страшное в сказках К. Чуковского (стр. 1 )

ИС: Проблемы детской литературы. Петрозаводск. 1995. С. 57-69

СТРАШНОЕ В СКАЗКАХ К. ЧУКОВСКОГО

Казалось бы, что еще может заставить обратиться к исследованию сказок ? Существует целая библиотека работ об этом писателе, библиографическое описание которых представляет собой большую книгу1; анализу сказок отводится в них, пожалуй, самое почетное место. Однако, как справедливо замечено Г. Честертоном: "Сказочная страна - это место, законов которого мы не знаем"2. В этом и особая притягательная сила сказки для читателя, и потенциальный запас непознанного для исследователя. Вот почему сказочный мир К. Чуковского до сих пор не перестает удивлять и тех и других.

Обращение к поэтике сказочного цикла в целом дает основание утверждать, что одной из содержательных доминант художественного мира К. Чуковского является страшное, страх со всеми его оттенками: опасение, боязнь, испуг, ужас. Особенность эта настолько очевидна, что незамеченной остаться не могла. Уже вскоре после первых публикаций "Мойдодыра", "Тараканища" и "Мухи-Цокотухи" журнал "Дошкольное воспитание" обвинил автора в том, что он своими сказками "развивает суеверие и страхи"3 у детей. Неожиданную опасность, испуг, преодоление страха как закономерные моменты сказочного действия отмечали в своих работах, посвященных К. Чуковскому, 4, С. Рассадин5, В. Лейбсон6. Признавая непреходящую ценность вклада названных исследователей в изучение сказок К. Чуковского, тем не менее стоит сказать, что серьезного обращения к анализу природы и структуры страшного, то есть рассмотрения этой доминанты как эстетического явления, на наш взгляд, ими не было осуществлено. Отчасти это объясняется тем, что до последнего времени в отечественном литературоведении бытовало мнение, согласно которому в детской книге не должно быть места для серьезных переживаний чего-либо страшного, ужасного или трагического. Отсюда нетрудно понять, почему некоторые критики пытались перелицевать страшное и выдать его за что-то другое, как правило, совершенно противоположное, смешное.

Так, В. Лейбсон, одним из первых отметивший состояние страха и его преодоление как характеристические черты героев сказок К. Чуковского, между тем почему-то не замечает испуга Неряхи из "Мойдодыра" и восклицает: "Как смешно, должно быть, выглядел маленький Грязнуля, спасаясь от мочалки!" 7. Но так ли уж смешна эта сцена бегства чумазого мальчишки от "бешеной мочалки", которая к тому же "кусается, как волчица"? В. Галкина, на страницах "Учительской газеты" размышляющая о читательском восприятии "Мойдодыра" своей внучкой-дошкольницей, по поводу данной сцены, в частности, пишет: "Страшная картина, взрослому и то не по себе"8.

А детский критик В. Смирнова утверждает следующее: "В сказках Чуковского все нелепости, все битвы, все происшествия и даже самые злые злодейства - все не всерьез, все только ифа, только пестрое и шумное, почти эстрадно-цирковое представление, только искусные фокусы"9. справедливо подвергает сомнению данное положение: "Трехлетняя девочка, горько разрыдавшаяся, когда ей впервые прочитали "Крокодила", потому что ей "жалко бедную девочку Лялечку", вряд ли бы согласилась с В. Смирновой"10.

Несовпадение детского и взрослого восприятий одних и тех же сказочных событий, смешение при этом страшного и смешного - уже само по себе интересная проблема в художественном мире К. Чуковского, тем более что подобное, казалось бы, парадоксальное соединение в одном явлении одновременно смешного и страшного, по мнению академика , - черта русской национальной культуры11. Новые аспекты изучения того или иного явления в литературе возможны тогда, когда появляются новые материалы.

Сегодня, когда страшное в детской книге перестало, наконец, "пугать" взрослых (родителей и критиков12 и сделалось объектом научного изучения13, когда "особый интерес представляет исследование связей и взаимодействие между художественной литературой и "страшным" детским фольклором"14 становится возможным еще раз обратиться к сказочному циклу К. Чуковского.

Сам писатель и исследователи его творчества неоднократно подчеркивают мысль о влиянии различных жанров детского фольклора на поэтику стихотворных сказок. К длинному ряду жанров народного творчества, хорошо знакомых Чуковскому и использованных им как источник оригинальных сказок, можно добавить еще один - "страшную историю".

, наряду с другими проблемами детства, интересовала и проблема детских страхов, о чем свидетельствуют материалы его знаменитой книги "От двух до пяти". Помня, что "книга эта - ключ ко всему, сочиненному Чуковским для детей"15, обратимся к ней с тем, чтобы понять одно из направлений творчества писателя.

Несколько страниц главы второй "Неутомимый исследователь" представляют нам наблюдения за детьми, впервые сталкивающимися с переживанием страха, опасности, утраты, гибели. Как правило, первый опыт серьезных переживаний большинство детей приобретает из сказки. В реальной действительности ребенок, опекаемый взрослыми, до определенного времени "свободен от страха, п. ч. не знает опасностей"16. Слушая сказку, в которой опасности подстерегают героя на каждом шагу, переживая всякую, даже временную, неудачу героя как свою, ребенок учится "принимать к сердцу чужие печали и радости". В этом видит Чуковский "великое гуманизирующее значение сказки"17. Следующий шаг на пути постижения печального и даже трагического в человеческой жизни - это самые ранние размышления ребенка о смерти, об утрате близких, поражающие наивностью детского неведения и эгоизма и потому жестокие и комические одновременно.

К. Чуковский приходит к заключению, что ребенок по своей природе оптимист: "Все дети в возрасте от двух до пяти верят (и жаждут верить), что жизнь создана только для радости..."18. Однако, постепенно понимая, что жизнь многолика, что в ней есть место и радостям и печалям, и добру и злу, все сильнее переживается страх возможной утраты изначального счастья, "которое для психики ребенка является нормой"19. В книге достаточно примеров детских страхов и попыток избежать эти неприятные переживания, не слышать "ни малейших упоминаний о страхах и горестях жизни"20. Но поскольку оградиться от опасного, страшного невозможно (истина эта осознается детьми с постижением неотвратимости собственной смерти21), ничего не остается делать, как преодолевать страх и таким образом восстанавливать уверенность в благополучии мира. К. Чуковский в своей книге предвосхитил отдельные положения современных психологов, изучающих проблему детских страхов. Его размышления созвучны, в частности, концепции А. Захарова: "Беспокойство, тревога, страх - такие же неотъемлемые эмоциональные проявления нашей психической жизни, как и восхищение, радость, гнев, удивление, печаль. Сформировавшиеся реакции страха являются сравнительно стойкими и сохраняются даже при понимании их бессмысленности. Поэтому воспитание устойчивости к страху обычно направлено не на избавление от него человека, а на выработку умений владеть собой при его наличии"22.

Разнообразные страхи и желание преодолеть их как неотъемлемые составляющие внутреннего мира ребенка не могли не отразиться на его (ребенка) творчестве. К. Чуковский приводит пример трансформации страха смерти в рассуждении дошкольника: "- Знаешь, мама, я думаю, люди всегда одни и те же: живут, живут, потом умрут. Их закопают в землю. А потом они опять родятся. ...Все равно как горох! Вот такой большой. Даже выше меня. А потом посадят в землю - начинает расти и опять станет большой"23. Желая избавиться от страха, ребенок экспромтом создает не что иное, как мифологический рассказ, и этим успокаивает себя.

Мифологическому сознанию в той или иной форме сопричастен, пожалуй, каждый ребенок. Наиболее распространенной формой детской мифологии являются страшные истории как универсальное образование детской субкультуры, как "потаенный жанр"24, посредством которого из поколения в поколение ребенок познает окружающий мир, учится преодолевать страх, а следовательно - утверждается как личность.

К. Чуковский не мог пройти мимо столь распространенного в детской среде явления. Иначе он не был бы Чуковским. Ведь успех его сказок во многом определен именно прекрасным знанием потребностей детей. "Без досконального знания их психики, их мышления, их читательских требований я едва ли мог бы отыскать верную дорогу к их сердцам", - признается писатель25. И хотя в книге "От двух до пяти" не упоминается о детских страшных историях, все-таки с уверенностью можно сказать: Чуковскому они были хорошо знакомы, о чем свидетельствуют его сказки.

Детские сказки К. Чуковского потому и подвергались нападкам критиков, что они в значительной степени противостояли официальной педагогике и защищали самостоятельность, независимость детской культуры. Определенное мужество писателя заключается в том, что он отстаивал читательские интересы самых маленьких детей, их право на серьезные переживания, в том числе и на переживание "сладкого ужаса" ().

Первая сказка К. Чуковского "Крокодил" (1916) в эмоциональном плане представляет собой "чередование грустного, страшного и смешного"26. Перечитаем некоторые "страшные" страницы этой "старой-престарой сказки", например, историю с девочкой Лялечкой (3 ч.).

Милая девочка Лялечка!

С куклой гуляла она

И на Таврической улице

Вдруг увидала Слона.

Боже, какое страшилище!

Ляля бежит и кричит.

Глядь, перед ней из-под мостика.

Высунул голову Кит.

Лялечка плачет и пятится,

Лялечка маму зовет...

А далее происходит следующее: Лялечка лезет на дерево, спасаясь от жаждущих мести животных, среди которых "Гадкое чучело-чудище/Скалит клыкастую пасть", - разве это не страшно? Затем: "Горилла похитила бедную девочку Лялечку, мама ищет Лялечку и не находит - снова очень страшно"27.

Именно так, непосредственно, всерьез, переживают все перипетии сюжета самые маленькие читатели (точнее, слушатели), чье эстетическое сознание еще не развито. В читательском восприятии детей 3-4 лет происшествие на Таврической улице вполне может трансформироваться в самостоятельный рассказ, художественная модальность которого приобретает основные жанровые аспекты "страшной истории" (былички, легенды, страшилки), а именно: буквальную веру в чудесное и состояние страха как эмоциональный отклик на встречу с чудесным28. Страх в данном случае становится средством воспитания в ребенке одного из высоких человеческих чувств - сопереживания. Вспомним трехлетнюю девочку, которая горько разрыдалась от жалости к бедной Лялечке. Именно такого искреннего сочувствия героине ожидал от своих маленьких читателей сам Чуковский, позднее отрицавший какую-либо карикатурность в трактовке этого образа29.