«И умереть мы обещали...» Автор — Владимир Григорян (стр. 2 )

Смоленск

В начале августа армии Барклая де Толли и Багратиона соединились в Смоленске. План Наполеона разбить их по отдельности потерпел крах. Но, даже соединившись, наши войска едва ли не вчетверо уступали французам по численности. Столкновения происходили постоянно, и отнюдь не всегда галлы и двунадесять языков побеждали. Много дней шли бои в лесу, окружавшем Островно. Командовал нашими воинами Остерман-Толстой, который на вопрос адъютанта: «Ваше сиятельство! Половина наших орудий подбита, что прикажете делать?» – лаконично ответил, не выпуская трубки изо рта: «Стреляйте из остальных». Наш арьергард трижды опрокидывал захватчиков, полностью истребил хорватский батальон, и лишь невероятными усилиями Мюрату удалось остановить бегство своих частей.

Но силы были всё ещё слишком неравны. Ни о каком крупном сражении под Смоленском не могло быть и речи, требовалось вновь двигаться на восток. Вопрос: как убедить в этом армию? 15 августа наступление французов задержалось по случаю дня рождения Бонапарта. Был парад, выпивка щедрее обычного. Это дало отрядам Раевского и Неверовского, решившим драться, несколько лишних часов на подготовку к бою. Вдвоём эти генералы имели 13 тысяч штыков и сабель. Бонапарт – раз в 15 больше. Приказа защищать Смоленск у наших воинов не было, просто никто не хотел уходить. Узнав об этом, Барклай и Багратион остановились – не захотели бросить арьергард на верную гибель. 16 августа началось сражение, которое продолжалось три дня. Город горел, превращаясь в руины, счёт отбитым атакам шёл уже на сотни, но никому из защитников не приходило в голову признать себя побеждённым.

«Опламенённые окрестности, густой разноцветный дым, багровые зори, треск разрывающихся бомб, гром пушек, кипящая ружейная пальба, стук барабанов, вопль, стоны старцев, жён и детей, весь народ, упадающий на колени с возведёнными к небу руками, – вот что представлялось нашим глазам, что поражало слух и что раздирало сердце, – рассказывал очевидец Иван Маслов. – Толпа жителей бежала от огня, не зная куда... Полки русских шли в огонь: одни спасали жизнь, другие несли её на жертву. Длинный ряд подвод тянулся с ранеными. В глубокие сумерки вынесли из города икону Смоленской Богоматери, унылый звон колоколов сливался с треском падающих зданий и громом сражения. Наступила ночь. Смятение и ужас происходящего ещё усилились».

***

Наконец, пришёл приказ Барклая де Толли взорвать пороховые склады и отходить. Раздалось несколько мощных взрывов. Часть жителей ушла с армией, часть заперлась в соборе, где прожила уже после занятия города французами около двух недель. Там лежали вповалку мёртвые, раненые, здоровые, мужчины, старики, женщины, дети. От помощи врага они отказались.

Противник входил в оставленный Русской армией город, ошеломлённый видом разрушений. Но оказалось, что и за это пепелище нужно платить кровью. Русские стрелки, вопреки приказу об отступлении, рассыпались по садам, обстреливая вражескую пехоту, выбивая артиллеристов. Никто из них не собирался уйти из Смоленска живым. Французский полковник Фабер дю Фор вспоминал: «В особенности между этими стрелками выделился своей храбростью и стойкостью один русский егерь, поместившийся как раз против нас, на самом берегу, за ивами, и которого мы не могли заставить молчать ни сосредоточенным против него ружейным огнём, ни даже действием одного специально против него назначенного орудия, разбившего все деревья, из-за которых он действовал, но он всё не унимался и замолчал только к ночи, а когда на другой день по переходе на правый берег мы заглянули из любопытства на эту достопамятную позицию русского стрелка, то в груде искалеченных и расщеплённых деревьев увидали распростёртого ниц и убитого ядром нашего противника, унтер-офицера егерского полка, мужественно павшего здесь на своём посту».

Бои шли и за пределами города – наши бойцы продолжали рваться обратно, так что офицерам приходилось останавливать их силой. Пока они успевали повернуть одних, другие, увидев французов, бросались в атаку. Бюллетень Наполеона № 13, отправленный после этого в Париж, грешит некоторыми неточностями. В нём потери захватчиков под Смоленском оцениваются в 3900 человек убитыми и ранеными. На самом деле они лишились 12 тысяч человек.

***

17 августа, в разгар битвы за Смоленск, Кутузов был объявлен главнокомандующим Русской армией. Начинался новый этап в войне: решено было наконец дать генеральное сражение, о котором так мечтал Наполеон. Только лучше бы он грезил о чём-то другом. Даже после взятия Смоленска корсиканец имел надежду вывернуться, сохранив власть над Европой. Уже всем его маршалам стало ясно, что поход был ошибкой. Они молча отводили глаза, всё меньше говорил и Бонапарт, чувствуя, что слова его падают, словно рыбы на песок: бессильно и безнадёжно.

Яко с нами Бог!

Накануне Бородинского сражения небо прочертил огненный след. Метеорит упал в расположении артиллерийской батареи Псковского пехотного полка. Остывающий камень солдаты отнесли командиру. Неизвестно, как они отнеслись к предзнаменованию. Надо полагать, со сдержанным оптимизмом: будет жарко, но всё обойдётся. Яко с нами Бог!

К битве готовились основательно, в полдень 25 августа отслужили молебен перед иконой Смоленской Божией Матери. Она была вынесена из сгоревшего города, потеря которого надрывала сердце солдат. Не было при том сомнений, что образ вернётся на законное место. Он был прикреплён к пушке, заменяющей аналой. Издали наблюдая, как целая армия обнажает головы и становится на колени перед Богородицей, французы не могли избавиться от мысли, что перед ними эти люди никогда не склонятся.

Молебен произвёл на врага сильное впечатление, которое они пытались сгладить, как могли. Скажем, адъютант Наполеона Сегюр, признав наших солдат опасным противником, попытался обрести мужество в следующем рассуждении: «Русских должны были воспламенить различные небесные силы. Французы же искали эти силы в самих себе, уверенные, что истинные силы находятся в человеческом сердце и что именно там скрывается небесная армия!»

Он пытался объяснить религиозность русских их крепостным состоянием и невежеством простонародья. На самом деле наши офицеры, несмотря на хорошее образование, молились столь же горячо, как и рядовые. По замечанию артиллериста Гавриила Мешетича, отцы той эпохи требовали от сыновей-офицеров двух вещей: верить в Бога и не бояться пушек. Чтобы лучше понять это, приведём несколько строк из завещания генерала Аполлона Никифоровича Марина: «Сюртук, который был на мне в Бородинском деле, а потом бывший на мне и в Лейпцигской битве, обагрённый кровию и во многих местах простреленный, хранится у меня как святыня и должен достаться, как святыня, сыну моему Александру на память... Из офицерского знака, бывшего на мне в Бородинской битве, вылито распятие, которое хранится у меня также как святыня. Образ угодника Божия Чудотворца Николая – благословение генерала Владимира Семёновича Дихтерева – в то же время был со мною. Ранец, на мне тогда бывший, также известен моим детям...»

Сошлись две армии с противоположным мировоззрением, будто наступили последние времена. Кумиру галлов, насуплено глядящему из-под треуголки, нездоровилось. Узнав о молебне, он, скривившись, пытался убедить окружающих, что рад этому известию. Оно означало, что русские решили дать сражение, на которое корсиканец возлагал столько надежд. Поняли, что быть битве, и наши полки. Как вспоминал много лет спустя генерал Павел Липранди, по окончании молебна «все мечтания, все страсти потухли, всем сделалось легче; все перестали почитать себя земными, отбросили мирские заботы и стали как отшельники, готовые к бою на смерть… Душевное спокойствие водворилось в каждом. Раз обрекли себя на гибель – никто уже не думал о следующем дне».

«Офицеры надели с вечера чистое бельё; солдаты, сберегавшие про случай по белой рубашке, сделали то же, – свидетельствовал Фёдор Глинка. – Эти приготовления были не на пир! Бледно и вяло горели огни на нашей линии, темна и сыра была с вечера ночь на 26-е августа… Я слышал, как квартиргеры громко сзывали к порции: "Водку привезли; кто хочет, ребята! Ступай к чарке!" Никто не шелохнулся. По местам вырывался глубокий вздох и слышались слова: "Спасибо за честь! Не к тому изготовились: не такой завтра день!" И с этим многие старики, освещённые догорающими огнями, творили крестное знамение и приговаривали: "Мать Пресвятая Богородица! Помоги постоять за землю свою!"»

Едва полки забылись сном, как были разбужены грохотом французских орудий. Было 5.30 утра.

Солнце

Французов было 136 тысяч, в основном опытных воинов, русская армия насчитывала 112–120 тысяч человек, среди которых много новобранцев. Враг имел превосходство в тяжёлой кавалерии, но имел немного меньше пушек.

В половине шестого утра Наполеон, съев суп, взялся за подзорную трубу. В тумане не было видно ни зги.

– Сегодня немного холодно, – заметил Наполеон, – но всходит прекрасное солнце. Это солнце Аустерлица!

План Наполеона был неплох: сосредоточить почти всю армию на узком участке – левом фланге русских. Создав громадное превосходство в силах на небольшом участке, галлы и двунадесять языков должны были прорваться в тыл нашего войска. Они не учли, что левый фланг защищали Багратион, Коновницын, Неверовский, Раевский и другие – лучшие наши командиры. Поясним с помощью воспоминаний участника битвы унтер-офицера Тихонова, как много это значило: «Начальство под Бородином было такое, какого не скоро опять дождёмся. Чуть, бывало, кого ранят, глядишь, сейчас на его место двое выскочат… Когда б не такое начальство, не так бы мы и сражались. Потому что какое ни будь желанье и усердье, а как видишь, что начальство плошает, так и у самого руки опускаются. А тут в глаза всякому наплевать бы следовало, если бы он вздумал вилять… Да вилять никто и не думал».

Кроме того, Кутузов очень быстро смог разгадать замысел противника и начал перебрасывать на помощь Багратиону свежие силы. В результате план Бонапарта очень скоро затрещал по швам.

То место, где французы наметили свой прорыв, защищало несколько оврагов; справа стояла батарея Раевского, слева были Семёновские флеши, прозванные потом Багратионовыми. Поясним, флеши – это такие треугольные земляные укрепления, острие которых направлено на противника. Они позволяли нашей артиллерии бить не только в лоб наступающему врагу, но и во фланги. Солдат Наполеона ждали три таких укрепления, не вполне достроенных правда. Защищала их 2-я грнадерская дивизия генерала Воронцова. Сто французских орудий рявкнули в её сторону почти одновременно, затем в атаку на русские позиции пошла отборная пехота. Её проредили ядрами, а затем приняли на штыки.