«И умереть мы обещали...» Автор — Владимир Григорян (стр. 5 )

«В трёх тысячах километрах от Франции я не дам разгромить свою гвардию», – медленно произнёс Наполеон, и в этот момент всем, кто стоял рядом, стало ясно: война проиграна. По другим сведениям, он произнёс это в ответ на предложение попробовать удачи в центре (падение батареи Раевского почему-то не повергло русских в уныние). Впрочем, какая разница.

Конец один

Мы в силах описать лишь несколько ключевых моментов битвы, да и тем боимся утомить читателя. Бои шли в десятках мест одновременно. Фёдор Глинка вспоминал слова старого воина: «Под Бородином мы сошлись и стали колоться. Колемся час, колемся два… устали, руки опустились! И мы, и французы друг друга не трогаем, ходим как бараны! Которая-нибудь сторона отдохнёт – и ну опять колоться. Колемся, колемся, колемся! Часа, почитай, три на одном месте кололись».

Другой солдат на вопрос, отчего наши воины так храбро сражались, ответил: «Оттого, сударь, что тогда никто не ссылался и не надеялся на других, а всякий сам себе говорил: хоть все беги, я буду стоять! Хоть все сдайся, я умру, а не сдамся! Оттого все стояли и умирали!»

Вот она, «страна рабов, страна господ», по выражению поэта. Впрочем, сказано это было сгоряча.

Бой шёл до позднего вечера и прекратился сам собой. Бородинская битва считается самым кровопролитным однодневным сражением в истории. Обычно надлом одной из армий происходит сравнительно быстро. Является понимание, что всё кончено, и полки начинают отходить. Но 7 сентября 1812 года эта мысль так и не посетила ни русских, ни французов. Первые сознавали: позади Москва. Вторые зашли так далеко, что жутко было оглянуться.

Накануне сражения, после того как французам удалось отбить у нас Шевардино, Наполеон спросил: «Сколько вчера взято в плен русских?» – «Они не сдаются в плен, государь!» – «Не сдаются? Хорошо, тогда мы будем их убивать!» Остроумный был человек, но на этот раз шутка вышла кислой. В Бородинской битве его армии удалось захватить живыми лишь 800 русских солдат. «По свидетельству неприятеля, – сообщал Михайловский-Данилевский, – наши пленные были ужасно раздражены и ожесточены; вместо требуемых от них ответов они произносили ругательства. Раненые дрожали от гнева, бросали на французов презрительные взгляды, отказывались от перевязки ран».

Когда стрельба стихла, французы оставили наши позиции. Одни говорят, что Наполеон боялся ночной атаки, другие – что он решил изменить схему сражения: пусть русские на следующий день штурмуют его укрепления. Так или иначе, галлы вернулись к тому, с чего начали.

Но утром наша армия ушла. Люди были убеждены, что просто меняют диспозицию: день-два – и довершим начатое. Кутузов обманул и своих, и чужих. Это был костяк нового воинства, и старик не желал больше разменивать свои полки на французские. «Сами помрут, – решил он, – а мы поможем, чем сможем». Невозможно описать отчаяние Бонапарта, когда он глядел в спину хладнокровно отходившим русским полкам. Когда он двинулся следом, это было похоже на жест отчаяния. Представьте себе истекающего кровью зверя, который всё ещё могуч, но в смертном ужасе ползёт за соперником. Он прекрасно понимает, что каждое новое движение влечёт его к гибели, но не может остановиться. Да это уже и не имеет значения. Конец один.

«Там, на поле...»

Спустя два месяца на поле появились два человека – женщина лет тридцати и старый монах. Они бродили и днём и ночью там, где находились когда-то Багратионовы флеши, стояла деревня Семёновская, от которых остались лишь разбитые брёвна и груды земли, заваленные мёртвыми телами, обломками касок и кирас, сломанными барабаны, разбитыми ружьями, обрывками мундиров и знамён, обагрённых кровью.

Там, на поле, тела бойцов

  Кровавую землю устлали,

  А рядом с ними, в крови и пыли,

  Убитые кони лежали.

Русские и французы покоились вперемежку, наполовину обглоданные волками и хищными птицами, «ветер шевелил на них пёстрые лохмотья одежд и придавал неподвижным вид какой-то мгновенной жизни, обманчивого движения». Бонапарт так надеялся нагнать русскую армию, что бросил своих воинов непогребёнными, да и после, в Москве, не вспомнили о них. Не собрали даже всех тяжелораненых. Сегюр писал, как через восемь недель после битвы отступавшие французы нашли на поле своего товарища. Он смог выжить, с раздроблёнными ногами. Пил мутную воду из оврага, укрывался от холода в лошадиных трупах, питался сухарями, которые находил в сумках убитых. Каждый день он откладывал в приметное место по штыку. К тому моменту, когда его нашли, их было 50.

***

Сразу после французов они и пришли на Бородинское поле, эти двое: Маргарита Тучкова и отец Иосаф – монах Можайского Лужецкого монастыря, оставивший воспоминания:

«Мы начали с Маргаритой Михайловной искать тело убитого Александра Алексеевича Тучкова во второй половине октября, когда враг уже покинул Московские пределы, на поле брани, где лежали без погребения десятки тысяч тел. Она нагибалась едва ли не к каждому трупу, пыталась различить дорогие черты. Я в это время кропил вокруг святой водой. За одну ночь она преодолела 9-вёрстное расстояние, но так и не нашла тело супруга.

Несколько дней от рассвета до заката ходила она по глубокой грязи, среди трупов, словно не чувствуя смрада разложения, собственными руками переворачивала окостеневшие тела, заглядывала в лица… Но найти смогла только правую руку мужа – узнала её по рубиновому перстню».

***

Прошло ещё несколько недель, наступил декабрь, когда над заснеженным полем поднялось огромное зарево. По воспоминаниям современников, жители разрушенных деревень – Бородино и Семёновской, Утиц, Валуева, Ратова, Беззубова, Рыкачева – выползли из своих соломенных нор с длинными шестами, топорами и вилами, чтобы расчистить поле битвы. О правильном погребении не могло быть и речи. Измученные люди не могли справиться с мёрзлой землёй. Длинные ряды костров из сухого хвороста и смольчатых дров затрещали на берегах Стонца, Огника и Колочи. Убитых валили без разбора, как лежали, вместе с лошадьми.

Трупы горели плохо, не желая обращаться в пепел. Этих солдат ещё помнили живыми их родители и дети, жёны и невесты. От Белого моря до Сицилии, от Бретани до Сибири ждали, часами простаивая перед образами, отчаянно удерживая в памяти любимые лица.

«Всех человеческих и конских трупов на Бородинском поле сожжено: девяносто три тысячи девятьсот девяносто девять».