«И умереть мы обещали...» Автор — Владимир Григорян (стр. 1 )

«И УМЕРЕТЬ МЫ ОБЕЩАЛИ...» Автор – Владимир Григорян.

Париж-на-Сысоле

Есть в Сыктывкаре местечко Париж, ещё лет пятнадцать назад имевшее вид незамутнённо-деревенский. Перекошенные на все лады деревянные дома, бани, поленницы, ржавые «Москвичи» – всё как положено. Появление там зданий вполне фешенебельных не изменило отношения к этой прелестной окраине.

– Ты куда едешь?

– В Париж!

За этим следуют неизменные улыбки.

Имя своё местечко получил две сотни лет назад, когда здесь «квартировали» солдаты Наполеона. Не думаю, что, отправляясь в поход, они планировали зайти столь далеко. Но однажды начали понимать, что Россия – такое место, где Великая армия может исчезнуть, как щепоть табака, пущенная по ветру. Мне рассказывали про иностранцев, отправившихся на поезде куда-то – кажется, в Красноярск. Первое время они мило щебетали, живо разглядывая заоконные пейзажи, затем лица путешественников начали мрачнеть, а где-то после Волги на них легла печать подавленности, если не обречённости. В теории они, конечно, сознавали, подобно Мюрату или Гудериану, что страна наша огромна. Но психика, приученная к совершенно иным, кукольным, масштабам, лишь делала вид, что ей всё ясно, и сильно сдавала, столкнувшись с ужасной действительностью – «океаном земли», по выражению историка Сергея Соловьёва.

В Усть-Сысольске, как прежде называли Сыктывкар, французские солдаты оказались в качестве военнопленных. Местная публика окружила их самой нежной заботой, с удовольствием вслушиваясь в звуки галльского наречия. Оно ассоциировалось у неё с аристократизмом, осенившим вдруг наши палестины, да ещё , голодных и явно нуждающихся в опеке. Так что таяли сердца барышень, купеческих да чиновничьих дочек и першило в глазах их почтенных родителей. Есть сведения, что некоторых из пленных удалось выучить игре на балалайке.

Не успели усть-сысольцы натешиться с французами вволю, как тем позволено было вернуться на родину. Надо сказать, что, покинув нашу благословенную глушь, они едва ли двинулись дальше. Полтораста тысяч сдавшихся в плен солдат Бонапарта так и растворились в России, сменив веру, имена и фамилии. В Европе ждала их свобода, в России же была воля.

***

Из числа коми охотников отправились на ту войну без малого восемьдесят человек. Речь о добровольцах: младшему, Василию Ведову, было четырнадцать, старшему – под сорок. Ружья взяли свои, так как дело было личное. Погиб каждый второй.

Вторжение

За несколько дней до вторжения полковник Закревский кратко обрисовал положение дел: «Бог нас ещё помнит, и теперь вся надежда на Него, а без того пропадём как собаки».

23 июня 1812 года три сотни вооружённых поляков пересекли Неман. Это был передовой отряд армии, насчитывающей 640 тысяч человек.

По выражению Смердякова, известного персонажа «Братьев Карамазовых», умная нация решила завоевать глупую-с. Для этого, помимо бессчётного множества пушек и ружей, ядер и пуль, она вооружилась изрядным количеством спиртного. Вина для храбрости везли с собой 28 миллионов бутылок, водки – 2 миллиона, рассчитывая пополнить эти запасы на месте.

2 сентября в Гжатске Бонапарт был сильно смущён одним событием. Двое пленных казаков, которым он предложил водки, выпили её без заметных последствий и, отказавшись от закуски, попросили ещё. Стало ясно: перепить русских едва ли удастся. Те, кто давно знал корсиканца, отмечали, что уже в Витебске, в Смоленске его видели утомлённым, нерешительным, не узнавая прежнего любимца фортуны. Наполеона пугали не только чудовищные пространства, император не мог понять характера русских. Его солдаты стремительно наступали и чаще побеждали, чем терпели поражение, но противник и не думал унывать. «Посреди всех этих поражений, – пишет раздосадованный Бонапарт в бюллетене № 19, – русские служат благодарственные молебны, всё обращая в победы. Но, несмотря на невежество и низкий уровень развития этих народов, такой приём начинает казаться смешным и грубым».

Ничего смешного, тем более грубого, здесь не было. Это верно понял соотечественник, хотя и не современник Наполеона Антуан де Сент-Экзюпери: «Победа... поражение... эти высокие слова лишены всякого смысла. Жизнь не парит в таких высотах; она рождает новые образы. Победа ослабляет народ: поражение пробуждает в нём новые силы... Лишь одно следует принимать в расчёт: ход событий».

***

Но именно ход событий складывался для Наполеона очень и очень неважно.

Он мечтал, разгромив Россию, основательно подвинуть её границы на Восток, а главное – подчинить себе политически. Наша страна хотя и не угрожала ему, но вела себя как не родная. Попытки сблизиться с царём Александром провалились. Сначала выскочке отказали в руке Екатерины Павловны, затем Анны Павловны – сестёр государя. Не удалось склонить Петербург и к участию в торговой блокаде Англии – главного врага Бонапарта.

Это довело его до исступления. Ничто не должно было противиться воле гениального деспота, в котором православные и католики независимо друг от друга разглядели антихриста. Заметим, что убеждение это шло снизу. Когда в 1807-м царь Александр заключил мир с Наполеоном (встреча произошла на плоту посреди Немана), народ встретил это известие с нескрываемой опаской. Вот как передавал князь Пётр Вяземский случайно услышанный им разговор двух мужичков: «Как же это, – говорит один, – наш батюшка православный царь мог решиться сойтись с этим окаянным, с этим нехристем? Ведь это страшный грех!» – «Да как же ты, братец, не разумеешь и не смекаешь дела? – отвечал другой. – Наш батюшка именно с тем и велел приготовить плот, чтобы сперва окрестить Бонапартия в реке, а потом уж допустить его пред свои светлые царские очи».

Корсиканец, конечно, не предполагал, что его ценят в России столь мало. Особенно огорчал царь Александр, заявивший накануне войны: «Если жребий оружия решит дело против меня, то я скорее отступлю на Камчатку, чем уступлю губернии и подпишу неприемлемый для меня мир». Конечно, мало ли кто и что говорит, но, к изумлению французов, выяснилось, что заявление русского монарха не было упражнением в риторике. Он даже не угрожал, просто информировал. Ещё сидя в сожжённом Смоленске, Бонапарт предлагал начать переговоры, готов был торговаться, идти на уступки. Царь между тем вёл себя так, будто никакого Наполеона не существует в природе, а вторжение галлов и двунадесяти языков воспринимал как нашествие саранчи.

«Отступал как лев»

Русские не боялись, они работали. Характерно поведение у местечка Красное дивизии Неверовского, окружённой тридцатью полками французской кавалерии. От дивизии там было одно название – скорее, отряд; превосходство французов было, по меньшей мере, пятикратным. В бой их вёл блистательный Мюрат, но сонмы его всадников, не сумев сходу изрубить горсть русской пехоты, плясали вокруг, как собаки вокруг медведя. Наши воины, построившись в каре, отбили до сорока атак, а затем двинулись в сторону Смоленска.

Мюрат предлагал сдаться, но генерал Неверовский упрямо шёл вперёд, «отступал как лев», по выражению современника. Солдаты слышали его спокойный голос: «Ребята, помните же, чему вас учили; поступайте так, и никакая кавалерия не победит вас: не торопитесь в пальбе, стреляйте метко во фронт неприятеля, третья шеренга передавай ружья, не суетясь, и никто не смей начинать без моей команды!» Те французы, которым под градом пуль удавалось дорваться до егерей, гибли на их штыках. Вместо предложений о сдаче они слышали «ура!».

Очень помогли обсаженные деревьями канавы вдоль большака, которым следовал отряд Неверовского. Они мешали врагу в его наскоках, но в какой-то момент егеря вышли на открытое место и были облеплены особенно плотно. Атаки отбивались одна за другой, как вдруг из деревни, к которой приблизились сражающиеся, по французам ударили две русские пушки. Там задержалась при отступлении одна из наших частей. Это лишило кавалеристов Мюрата остатков энтузиазма. Они надеялись продолжить на следующий день, но, дождавшись темноты, русские воины после короткой передышки совершили стремительный переход, преодолев за ночь сорок вёрст.

Подвиг дивизии Неверовского на сутки задержал неприятеля, позволив нашим армиям соединиться. В 17-м бюллетене Наполеона эта история была названа «стычкою, окончившеюся в пользу французов», на самом деле корсиканец рвал и метал – он не понимал, что произошло. «Я никогда не видел большего мужества со стороны неприятеля», – объяснял Мюрат.

Западня

Так отступали русские, которых Наполеон надеялся разбить в приграничных сражениях. Близ Немана стояли две наши армии: 1-я Барклая де Толли и 2-я – Багратиона. Французы предполагали рассечь их и истребить по одиночке. Бонапарта подвели успехи его разведки. Ей удалось раздобыть генеральный план войны, начертанный Карлом Пфулем – прусским генералом, принятым на русскую службу.

Чтобы понять, что собой представлял этот план, довольно привести характеристику, данную генералу его соотечественником Клаузевицем: «Он был очень умным и образованным человеком, но не имел никаких практических знаний». По мысли Пфуля, армия Барклая де Толли должна была после вторжения противника запереться в Дрисском лагере и досаждать оттуда Бонапарту фактом своего существования. Клаузевиц, лично участвовавший в подготовке лагеря, писал впоследствии: «Если бы русские сами добровольно не покинули этой позиции, то они оказались бы атакованными с тыла, и безразлично, было бы их 90 000 или 120 000 человек, они были бы загнаны в полукруг окопов и принуждены к капитуляции».

Страшно подумать, что могло случиться, согласись Барклай следовать безумному плану Пфуля или же горделиво решил бы, что отступление может его опозорить. Жертвуя репутацией, Барклай действовал, исходя из пользы дела, сумев убедить императора Александра в правильности такого подхода. Этого трезвого мужества так не хватило нам потом в двух мировых войнах, когда в 1915-м и 1941-м наши войска потерпели жесточайший разгром, удерживая слабые, обречённые позиции.

Итак, две наши армии устремились на соединение. Они шли по своей земле, прекрасно им знакомой, угоняя с собою скот, оставляя позади сгоревшие скирды и опустошённые амбары. О том, что это не было бегством, свидетельствует знаменитый отход Неверовского. Каждый шаг приближал нас к победе, истощая преследователей. Их полчища приходили в расстройство, коммуникации растягивались, обозы отставали. «Чтобы дать понять глубину нашего бедствия среди этих кажущихся побед, – писал капитан Эжен Лабон, – достаточно сказать, что все мы сбились с ног от настойчивого систематического отступления русских. Кавалерия таяла, пропадала, и оголодавшие артиллерийские лошади не могли более везти орудий». Будущее становилось всё непрогляднее, и веяло оттуда тоской, а не славой.