«И умереть мы обещали...» Автор — Владимир Григорян (стр. 4 )

Полководца не сразу вынесли с поля, он всё волновался и вглядывался в клубы дыма, туда, где шёл бой. По дороге на флеши его увидел молодой товарищ командарма – прапорщик Авраам Норов. «Мы обнялись с ним, – писал Норов о Багратионе, – и только что его взвод миновал меня, как упал к моим ногам один из его егерей. С ужасом увидел я, что у него сорвано всё лицо и лобная кость, а он в конвульсиях хватался за головной мозг. "Не прикажете ли приколоть..." – сказал стоявший возле меня бомбардир. "Вынесите его в кустарник, ребята", – отвечал я».

Не прошло и часа, как Норову, командовавшему полубатареей, оторвало ногу. Остаток жизни, удивительно насыщенной, он прошагал на протезе. Дослужился до полковника, стал министром просвещения и известным путешественником. Арабы, чтущие воинов, звали его «отец деревяшки».

Багратион умер через несколько дней, отказавшись от ампутации.

Он был, по словам друга – генерала Ермолова, неустрашим в сражении и равнодушен к опасности. Нравом кроток, щедр до расточительности, не скор на гнев, всегда готов к примирению. Зла не помнил вовсе, а память о благодеяниях хранил вечно.

Был некрасив и несчастлив в браке. Зато армия никого не любила столь сильно, как этого человека. Он был плоть от плоти её – душой и знаменем. К полудню 7 сентября 2-я армия, наполовину уничтоженная, отступила, закрепившись на новых позициях.

«Участь твоя...»

Среди мёртвых остался лежать и Александр Тучков-четвёртый. Он пал у деревни Семёновской.

Его солдаты были задержаны ливнем свинца. «Вы стоите? Я один пойду!» – сказал Тучков и, схватив знамя, бросился вперёд. Не успел он пробежать и нескольких шагов, как упал убитый. «Тело его не досталось в добычу неприятелю, – писал Глинка. – Множество ядер и бомб каким-то шипящим облаком обрушилось на то место, где лежал убиенный, взрыло, взбуравило землю и взброшенными глыбами погребло тело генерала». Всё происходило очень быстро, картечь разом сметала целые шеренги, избы рушились, словно были сделаны из папье-маше. Бойцы Ревельского полка ушли дальше – это было лучшее, что они могли сделать для генерала, ставшего неизвестным солдатом. Спустя сто лет полк назовут его именем.

Ах, на гравюре полустёртой,

  В один великолепный миг,

  Я встретила, Тучков-четвёртый,

  Ваш нежный лик,

  И вашу хрупкую фигуру,

  И золотые ордена...

  И я, поцеловав гравюру,

  Не знала сна.

  О как, мне кажется, могли вы

  Рукою, полною перстней,

  И кудри дев ласкать – и гривы

  Своих коней.

  В одной невероятной скачке

  Вы прожили свой краткий век...

  И ваши кудри, ваши бачки

  Засыпал снег.

Снег выпадет позже. До этого мы ещё дойдём, эта история ещё не окончена. Оговоримся лишь, что кудри дев перестали интересовать генерала Тучкова-четвёртого задолго до смерти. Он слишком сильно любил свою жену, к которой Цветаева его, кажется, немного ревновала.

Батарея Раевского

Это название я помню с раннего детства: «Батарея Раевского».

– Что такое батарея? – спрашивал я родителей после одной из серий «Войны и мира». Отец мой, в прошлом артиллерист, не затруднился с ответом.

– Кто такой Раевский? – не отставал я от него.

Здесь родитель мой, с его четырьмя классами образования, разводил руками, но в разговор вступала мама. Батарея Раевского стояла на холме, посреди порядков русской армии. Поэтому её называли «ключом Бородинской позиции». Кроме артиллеристов, это место защищали восемь пехотных батальонов. Было ясно, что здесь будет жарко, – это понимали и наши, и французы. Не могли предусмотреть лишь того, что штурм будет продолжаться больше шести часов и обойдётся в чудовищную цену.

Неприятель двинулся стройными колоннами, быстрым шагом. Сначала его встретили картечью, потом залпами ружей шагов со ста. Первая атака захлебнулась, вторая началась меньше чем через час. На батарею бесстрашно ринулась дивизия французского генерала Морана. По ней вели огонь 60 русских орудий, но галлы были словно бессмертны.

«На девяти европейских языках раздавались крики, – рассказывал Фёдор Глинка, – соплеменные нам по славянству уроженцы Иллирии, дети Неаполя и немцы дрались с подмосковною Русью, с уроженцами Сибири, с соплеменниками черемис, мордвы, заволжской чуди, калмыков и татар! Пушки лопались от чрезвычайного разгорячения, зарядные ящики вспыхивали страшными взрывами. Это было уже не сражение, а бойня. Стены сшибались и расшибались, и бой рукопашный кипел повсеместно. Штык и кулак работали неутомимо, иззубренные палаши ломались в куски, пули сновались по воздуху и пронизывали насквозь!.. Поле усеялось растерзанными трупами! И над этим полем смерти и крови, затянутым пеленою разноцветного дыма, опламенялись красным огнём вулканов и ревели по стонущим окрестностям громадные батареи».

Овладев холмом, где стояли наши пушки, бойцы Морана известили Наполеона: дело сделано. Но всё только начиналось. Отступавшие русские солдаты столкнулись с препятствием, которое оказалось невозможно преодолеть. Это был генерал Ермолов, проезжавший мимо. Он не стал выстраивать смешавшиеся части в боевой порядок – так толпой и повёл обратно в штыковую. К ним присоединились стоявшие в резерве егеря и батальон уфимского полка. Увлеклись, и снова пришлось останавливать солдат, теперь уже наступавших, – посланным в погоню драгунам едва удалось это сделать. Так погибла дивизия Морана. Пять мёртвых генералов остались лежать среди тысяч своих солдат.

***

На этот раз неприятелю понадобилось куда больше времени, чтобы собраться с силами. Итогом стал жесточайший обстрел батареи Раевского, который вёлся с трёх сторон. Но последовавшая атака была остановлена уже не нашими воинами, а самим Наполеоном. Его испугал рейд казаков Платова и кавалеристов Уварова. Устремившись с нашего правого фланга, далеко от места бойни, они создали угрозу для французских тылов.

Эта демонстрация не нанесла противнику особого урона, если говорить о потерях. Но её психологическое влияние на Бонапарта было колоссальным. Казалось, тьмы тьмущие скифов явились из небытия, чтобы ударить в беззащитную спину Великой армии.

Что-то надорвалось в императоре. Атаки его дивизий были остановлены где только возможно, с передовой снимались целые дивизии. «Тем, кто находился в Бородинском сражении, – вспоминал генерал Михайловский-Данилевский, – конечно, памятна та минута, когда по всей линии неприятеля уменьшилось упорство атак, и нам… можно было свободней вздохнуть». Два часа понадобилось французам, чтобы хоть немного прийти в себя, но окончательно справиться с неуверенностью они так и не смогли.

***

Батарея Раевского была безвозвратно потеряна, когда день начал склоняться к вечеру. Об ожесточённости боя говорит тот факт, что из 10-тысячного корпуса Раевского в строю осталось 700 человек. Тридцать четыре полка французской кавалерии галопом бросились на наши позиции. Это было одно из самых живописных и страшных зрелищ в истории войн. Тысяча за тысячью лошади теряли седоков, сбиваясь в осиротевшие табуны. От дыма стало совсем темно. Полки исчезали в этом сумраке, освещаемом лишь всполохами выстрелов. Живыми всадников никто больше не видел. «Могилой французской кавалерии» назвали солдаты Бонапарта батарею Раевского. Конная лавина была остановлена, но этим безумным натиском воспользовалась французская пехота. Двумя ударами – слева и справа – они достигли успеха.

Что дальше? Ничего нового. Наши отошли, укрепились, подтянули резервы. Всё нужно было начинать сначала.

В 3000 километрах от Франции

Остатки русских батальонов, переживших восемь вражеских атак на Багратионовы флеши, отступили, собравшись за Семёновским оврагом. И хотя Коновницын смог быстро навести порядок, солдаты были измождены до крайности.

К счастью, Кутузов продолжал держать руку на пульсе битвы. Из резерва прибыли два гвардейских полка, Измайловский и Литовский, три гвардейских батареи, гренадёры и так далее – элита русской армии. Французы по-прежнему сохраняли превосходство в силах, но были страшно разочарованы. Вместо кучки полумёртвых людей их встретили свежие части, жаждавшие схватки.

Против русской гвардии была брошена тяжёлая кавалерия генерала Нансути. Это были крепкие всадники, закованные в железо. В бой их несли самые крупные лошади в мире – сдержать этот напор скорости и мощи прежде никому не удавалось. Французские кавалеристы ждали выстрелов со стороны противника. По их наблюдениям, за этим обычно следовало отчаяние – ружейный огонь остановить их массу не мог. Но русские не стреляли. Стояли, молча выставив штыки. Весь их вид говорил, что они думают об этой атаке так: праздник какой-то! Размеры всадников не смущали – наша гвардия состояла из великанов. Кстати, в Европе тяжёлую кавалерию Наполеона за интересную форму кивера именовали «железными людьми», а в России – «железными горшками». В общем, не удивили, и, кажется, впервые тяжёлая французская кавалерия испугалась по-настоящему. Так и не достигнув русского каре, она повернула обратно.

Фиаско, однако, взнуздало французов лучше самого строгого выговора, и во второй раз они уже не остановились, врубившись в порядки нашей гвардии. Палаши против штыков. Несколько раз кавалерия противника откатывалась в поле, где её пропалывала картечью артиллерия, но затем снова бросалась в бой. В этой схватке гигантов Литовский полк потерял больше половины состава, зато тяжёлая кавалерия Нансути прекратила своё существование.

Удар наших кирасир прогнал остатки «железных людей». Гвардия устояла, но в центре противника ждал успех. Русские отошли.

Это был ужасный момент. Чтобы организовать сопротивление, на новом рубеже требовалось время. Правда, силы галлов, предназначенные для прорыва, были измождены не меньше нашего, их потери были огромны, боеспособность упала ниже критической черты. Но в резерве у Наполеона оставалось гвардия – 27 тысяч лучших его воинов. В подобные моменты он говорил им: «Идите и принесите мне победу!» И они приносили. Всегда. Ждали приказа и на этот раз, но Бонапарт всё медлил. Его лицо превратилось в подобие посмертной маски. Казалось, ещё мгновение – и он пересилит себя, станет прежним. Но этот человек много часов подряд наблюдал, как уходят его полки, исчезая там, откуда нет возврата.