Обзор литературных источников по проблеме исследования «Сон в летнюю ночь» - история создания пьесы (стр. 4 )

Эта запись - отклик того глубокого внутреннего волнения, с каким я принималась за работу над Шекспиром, которая всегда доставляла мне огромную творческую радость».

Михаил Леонидович Лозинский о переводах Шекспира

Михаил Леонидович Лозинский (1886—1955), русский и советский поэт, переводчик, один из создателей советской школы поэтического перевода.

Лозинский был близок к поэтам «серебряного века», в частности к акмеистам, дружил с Осипом Мандельштамом, Анной Ахматовой и был ближайшим другом Николая Гумилёва.

  Михаил Лозинский много работал над переводами западной классики, тяготея в поэзии к крупной форме, драматургии, переводя также и прозу. В его переводе в СССР вышли произведения таких классиков, как Уильям Шекспир,  Жан Батист Мольер, Лопе де Вега, Мигель Сервантес, Проспер Мериме, Ромен Роллан. Главной его работой стал перевод «Божественной комедии» Данте Алигьери.

  Переводы Лозинского необыкновенно близки к подлиннику: «Больше внимания к подлиннику! Точнее! Классическая поэзия требует точных рифм. Уже теперь старайтесь запастись словарями. Чем больше у вас словарей, тем вернее вы поймете подлинник. Не будьте рабом оригинала. Вы вправе переносить необычную строку из одной строфы в другую, если это, конечно, не нарушает внутренних связей вещи. Важно показать явление. Где — не столь важно».

Иногда от него можно было услышать нечто совершенно неожиданное: « Я люблю иной раз щегольнуть оборотом, стоящим, как кажется, на грани двух языков, на грани возможного в русском… Но это только кажется. Проверьте любую мою строку с точки зрения истории русского языка, поройтесь в его корнях, и вы увидите, что данный оборот вполне в духе языка».

  Прежде чем приступить к переводу, Михаил Леонидович проделывал большую исследовательскую работу, изучал эпоху, ее вкусы и пристрастия, жизнь и творчество автора, его стиль. Но этот строго научный подход имел и оборотную сторону: некоторые переводы Лозинского академичны, лишены непосредственности.

  был не только блестящим переводчиком Данте и Шекспира, но и крупнейшим теоретиком перевода. Это ему принадлежат слова: "язык перевода должен быть чем-то вроде прозрачного окна, которое позволило бы увидеть подлинник незамутненным и неискривленным".

  Переводы Лозинского высоко ценил его литературный конкурент Б. Пастернак: «В смысле близости в соединении с хорошим языком и строгой формой идеален перевод Лозинского.

Это и театральный текст и книга для чтения, но больше всего это единственное пособие для изучающего, не знающего по-английски, потому что полнее других дает понятие о внешнем виде подлинника и его словесном составе, являясь их послушным изображением».

  Для переводов М. Лозинского  важна научная  реконструкция, учитывающая комментарии,  исторические особенности эпохи,  успехи шекспирологии, огромный круг накопленных знаний.

  Игнатий Михайлович Ивановский - известный поэт и переводчик английской и скандинавской литературы писал о :

«Когда я беру книгу, переведенную Лозинским, меня охватывает чувство предстоящего праздника и вместе с тем надежности. Я могу полностью довериться переводчику. Все, что может сделать талант, трудолюбие и рыцарски честное отношение к делу — сделано. На таком высоком профессионализме вообще держится человеческое общество, держится цивилизация. Будь Лозинский не переводчиком, а, скажем, хирургом, на операцию к нему можно было бы лечь без страха, с легкой душой».

  Переводческий принцип Лозинского — «То же содержание в той же форме, насколько это позволяет достоинство русского стиха» — означает взвалить на себя тяжелейшую ношу и, идя с нею, видеть резвый шаг переводчиков, приятных во всех отношениях, а в итоге вольно или невольно обманывающих читателя.

  О каких легких издательских успехах может идти речь, если провозглашается еще один принцип Лозинского: «Перевод должен быть темен в темных местах подлинника, и притом той темнотой, какой темен подлинник».

  А ведь так заманчиво этот подлинник упростить, ввести в перевод скрытый комментарий, незаметно подтянуть перевод к читательским привычкам, пожертвовать точностью ради обворожительности.

М. Лозинский необычайно обогатил нашу культуру, привнеся в нее творчество поэтов мирового масштаба. Он не вошел в нашу отечественную культуру как великий поэт, потому что таковым не стал. Но он добился, пожалуй, большей высоты - стал великим русским переводчиком XX века

Николай Михайлович Сатин о переводах Шекспира

Николай Михайлович Сатин (1814-1873) — русский поэт-переводчик.

Николай Михайлович Сатин  одновременно с Лермонтовым учился в Московском университетском пансионе. В годы обучения близко сошелся с Герценом и Огаревым. В 1835 году был вместе с Герценом и Огаревым арестован и выслан в Симбирскую губернию, а в 1837 году переведен на Кавказ.

  Обладая в совершенстве знанием английского языка, занимался переводами из Байрона и Шекспира («Буря» и «Сон в летнюю ночь»).

О работе над переводом мы узнаем из писем -- Н. X. Кетчеру :

«14 июля 1840. С. Юсупово. Кончил первое действие Сна в летнюю ночь, который дьявольски мудрен; гораздо труднее переводить, чем Бурю, тем более, что очень много лирических мест. Вчера начал 2-е действие, но никак не слажу с песенкой Феи».

  В «Заметках о журналах на март 1856 года» Некрасов писал: «До сих пор мы не имеем полного перевода творений Шекспира» .

  По-видимому, мысль о таком переводе уже тогда зрела в его сознании. Некрасов начал подготовку собрания сочинений Шекспира, и в 1858 г. он предпринял первые шаги в этом направлении.

  30 мая он обратился к с просьбой предоставить ему переводы «Бури» и «Сна в летнюю ночь». «Этим Вы меня очень обяжете и окажете большую услугу изданию, в котором сильно нуждается русская публика», — писал Некрасов.

Возможно, что Сатин не сразу согласился на предложение Некрасова, и осенью1858 г. приобрел у перевод «Сна» для собрания сочинений Шекспира.

Однако в издании эта комедия была представлена переводом Сатина. Издатели объяснили это тем, что при сличении с подлинником они нашли перевод Сатина «более близким к подлиннику и более изящным в литературном отношении».

Это не смотря на то, что, как пишет в своей книге «Высокое искусство» К. Чуковский «в переводе у Сатина оказалось двести тридцать добавочных строк! И никто даже не возражал против этого, так как в ту пору это было в порядке вещей! И долгое время его перевод считался лучшим, потому что другие переводы «Сна в летнюю ночь» отстояли еще дальше от подлинника».

принадлежат переводы, некоторые из которых не утратили своего значения и сегодня.

ПРАКТИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ПЕРЕВОДОВ У. ШЕКСПИРА

Исследование переводов: сопоставительный анализ

Текст на английском языке	Подстрочный перевод	Перевод М. Лозинского	Перевод Т. Щепкина-Куперник	Перевод H. M. Сатина
EGEUS Scornful Lysander! true, he hath my love, And what is mine my love shall render him. And she is mine, and all my right of her I do estate unto Demetrius. LYSANDER Ay me! for aught that I could ever read, Could ever hear by tale or history, The course of true love never did run smooth; But, either it was different in blood, --	Эгей Презрительный Лисандр! верный, у него есть моя любовь, И что является моим, моя любовь должна отдать ему. И она моя, и все мое право ее Я делаю состояние к Деметриусу. Лизандр Да я! насколько то, что я мог когда-либо читать, Мог когда-либо слышать рассказом или историей, Курс настоящей любви никогда не бежал гладкий; Но, любой это отличалось в крови, -	Эгей Шутник Лизандр! Да, я люблю его И все мое отдам ему охотно. Она - моя, и право на нее Я уступаю полностью Деметрию. Лизандр Мне не случалось ни читать, ни слышать, - Будь то рассказ о подлинном иль басня, - Чтобы когда-либо струился мирно Поток любви. То кровь была неравной...	Эгей Насмешник дерзкий! Да, любовь отца - За ним и с ней все то, чем я владею. Но дочь - моя, и все права над нею Я отдаю Деметрию сполна! Лизандр Увы! Я никогда еще не слышал И не читал - в истории ли, в сказке ль, - Чтоб гладким был путь истинной любви. Но - или разница в происхожденье...	Эгей О, дерзкий! Да, любовию моею Владеет он - и все, что в ней мое, Моя любовь отдаст ему навеки. Она моя, и все мои права Над нею я Деметрию вручаю Лизандер Мне никогда не удалось прочесть Иль услыхать в истории, в рассказе, Чтоб где-нибудь путь истинной любви Был совершен спокойно. Иногда Он возмущен различием рождений...
Fairy Over hill, over dale, Thorough bush, thorough brier, Over park, over pale, Thorough flood, thorough fire, I do wander everywhere, Swifter than the moon's sphere; And I serve the fairy queen, To dew her orbs upon the green. The cowslips tall her pensioners be: In their gold coats spots you see; Those be rubies, fairy favours, In those freckles live their savours: I must go seek some dewdrops here And hang a pearl in every cowslip's ear. Farewell, thou lob of spirits; I'll be gone: Our queen and all our elves come here anon.	Фея По холму, по долине, Полный кустарник, полный шиповник, По парку, по бледному, Полное наводнение, полный огонь, Я действительно блуждаю везде, Более быстрый, чем сфера луны; И я служу волшебной королеве, Окроплять росой ее шары на зеленый. Первоцветы, высокие ее пенсионеры быть: В их пятнах пальто золота Вы видите; Те быть рубинами, волшебной пользой, При тех веснушках живут их вкусы: Я должен пойти, ищут некоторые росинки здесь И повесьте жемчуг в ухе каждого первоцвета. Прощайте, Вы свеча алкоголя; я уйду: Наша королева и все наши эльфы приезжают сюда скоро.	Фея По горам, по долам, Через рвы, через плетни, По кустам, по лесам, Через воды и огни, Я скольжу везде, мой друг, Обгоняя лунный круг*. Я служу царице фей, Сыплю росы перед ней. Конвоиры-первоцветы В золотой наряд одеты, И рубины их горят, Расстилая аромат.  Пойду набрать росинок вдоль дорожки И вдену им жемчужные сережки. Ну, мужичок, прощай. Работа ждет.	Фея Над холмами, над долами, Сквозь терновник, по кустам, Над водами, через пламя Я блуждаю тут и там! Я лечу луны быстрей, Я служу царице фей, Круг в траве кроплю росой*. Буквицы - ее конвой. Видишь золотой наряд? Пятнышки на нем горят: То рубины, цвет царицы, В них весь аромат таится. Для буквиц мне запас росинок нужен - Вдеть каждой в ушки серьги из жемчужин. Прощай, дух-увалень! Лечу вперед. Сюда ж царица с эльфами придет.	Эльф Над горами, над долами, Сквозь лесную глубину, Над оградой, над стенами, Сквозь огонь и сквозь волну - Мне повсюду путь нетрудный. Я ношусь быстрей луны, Я служу царице чудной В час полночной тишины! Я волшебные кружочки Поливаю для нее. Видишь буквиц на лужочке? То питомицы ее. Видишь пятна расписные На одеждах их златых? То рубины дорогие - Дар волшебниц молодых.
PUCK What hempen home-spuns have we   swaggering here, So near the cradle of the fairy queen? What, a play toward! I'll be an auditor; An actor too, perhaps, if I see cause	Пак Что пеньковый дом у нас чванливый здесь, Так рядом с колыбелью Королевы фей? Что, пьеса для! Я буду аудитор; Актером слишком, пожалуй, если я вижу причину	Пак Что за мужланы расшумелись тут, Близ колыбели королевы эльфов? Ба, репетиция! Ну что ж, я зритель. А если надо, быть готов актером	Пэк Что здесь за сброд мужланов расшумелся Так близко от царицы? Ба! Тут пьеса! Ну что ж, я буду зрителем у них, При случае, быть может, и актером!	Пак Что за народ здесь грубый раскричался Так близко от царицыной беседки? Комедию, никак, здесь затевают! Послушаю, а может быть, и сам При случае к ним попаду в актеры
TITANIA Come, sit thee down upon this flowery bed, While I thy amiable cheeks do coy, And stick musk-roses in thy sleek smooth head, And kiss thy fair large ears, my gentle joy	Титания Приходите, сидеть сойди на этой цветочной постели, Пока я твои любезные щеки сделать скромным, И придерживаться мускусных розы в твоей   гладкий гладкой головой И целовать твои справедливые большие уши,   мой нежный радость	Титания Смотри, вот грядка, вся в цветах. Присядь, А я прилащусь к моему милуше. Дай мне твой лобик розами убрать И целовать твои большие уши.	Титания Любовь моя, здесь на цветы присядь! Я голову поглажу дорогую. Дай розами тебя мне увенчать. Дай уши я большие расцелую.	Титания Поди, садись на ложе из цветов! Дай поласкать прекрасные ланиты, Дай розами убрать твою головку, Столь мягкую, столь гладкую, позволь Поцеловать твои большие уши. О, милый друг!
THESEUS Come now; what masques, what dances   shall we have, To wear away this long age of three hours Between our after-supper and bed-time? Where is our usual manager of mirth? What revels are in hand? Is there no play, To ease the anguish of a torturing hour? Call Philostrate.	Тезей Приезжайте теперь; какие театры масок,   какие танцы должны быть, мы имеем, Стирать этот длинный возраст трех часов Между нашим временем после ужина и время сна? Где наш обычный менеджер радости? Какие пирушки находятся в руке? Нет ли никакая игра, Ослабить мучение часа мучения? Назовите Филострата.	Тезей Ну, что же нам предложат: маски, танцы, Чтоб сократить трехчасовую вечность Меж ужином и приближеньем сна? Где наш изобретатель развлечений? Что он для нас готовит? Нет ли зрелищ, Чтоб скрасилось мучительное время? Где Филострат?	Тезей Что ж нам придумать? Маскарад иль танцы? Чем сократить нам вечность трех часов От ужина до сна? Где наш придворный Веселья поставщик? Что у него В запасе есть? Какая-нибудь пьеса, Чтоб облегчить тоску часов ползучих? Где Филострат?	Тезей Посмотрим-ка, какие развлеченья И пляски нам предложит Филострат, Чтобы убить трехчасовую вечность Меж ужином и часом спать ложиться. Но где же он, наш учредитель празднеств? Что в этот день нам приготовил он? Комедией какой-нибудь нельзя ли Тоску часов тяжелых облегчить? Где Филострат?

Продукт исследования