Без имени (стр. 1 )

Статья на тему «Феномен детства в творчестве русских символистов»

Детство как важнейшая нравственно-философская тема постоянно волновало отечественных писателей. К ней обращались непосредственно такие выдающиеся мастера, как Сергей Тимофеевич. Аксаков, Л.Н. Толстой, Ф.М. Достоевский, А.П. Чехов, Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк, В.Г. Короленко и другие.

В начале XX столетия ребенок стал восприниматься соотечественниками как знаковая фигура эпохи. Он оказался в центре творческих иска­ний многих художников слова Серебряного века.

Достаточно даже поверхностного взгляда на литературу того време­ни, чтобы отметить всю серьёзность и принципиальность обращения к этой теме. Це­лью символистов, как известно, было не только создание нового искусства, но и формирование нового мироощущения, выработка новой художественно-философской системы. Русские символисты Ф. Сологуб и К. Бальмонт, Д. Мережковский и 3. Гиппиус, и другие вписали детскую тему в общий круг вопросов, вызвавших широкий отклик в обще­ственном сознании России на рубеже XIX-XX веков.

Сегодня стало очевидным, что важное значение в определении само­сознания Серебряного века имело такое мощное художественно-философское направление, как символизм. Не исключением был и известный «символист из символистов» Федор Сологуб.

Свой взгляд на детство, отразивший представление о его значимости в судьбе человека, впервые выразил Ф. Сологуб в обобщенно-символической форме в рассказе «Обруч» (1902). Дело в том, что Ф. Сологуб, опиравшийся, как известно, в своих мировоззренческих исканиях на богатый опыт отечест­венной и мировой философии, отдавая предпочтение тем или иным идеям, чаще всего стремился не к их обособлению и противопоставлению, а, напротив, искал пути и способы их возможного соприкосновения.
       Специфика образной системы рассказа «Обруч» определилась задачей осмыслить детство в рамках общечеловеческой проблематики. Герои про­изведения лишены ярко выраженных визуальных примет, это не конкрет­ные люди с их личными судьбами, у них нет имен (в других рассказах Со­логуб, как правило, очень точен в «назывании» персонажей: у ребенка всегда есть имя, у взрослого - еще и отчество, и фамилия), они обозначены как мальчик — «дите», дама - «мать» и старик.
       Первая часть рассказа воссоздает в очень лаконичной форме идеаль­ный мир детства. Писатель скупыми, но точно расставленными штрихами намечает образ «веселого да румяного» мальчика «лет четырех» и его «на­рядной, молодой», заботливой и «счастливой» матери: «Мальчик катил об­руч, большой, новый, ярко-желтый. Еще неловкими движениями подгонял мальчик свой обруч, смеялся, радовался, топотал пухлыми ножонками с голыми коленками и взмахивал палочкою». Уже в этом описании — любование и нежность, трогательная теплота и ласковый, уми­ленный взгляд. Детство здесь представлено прежде всего таким, каким оно может и должно быть по идеальным понятиям: «счастливая пора» (Л. Тол­стой), «золотая пора» (Н. Некрасов).
       Солидарность Ф. Сологуба во взгляде на детство с классиками рус­ской литературы XIX века очевидна. Однако писатель находит свою форму воплощения нравственно-философского замысла. Он предельно концен­трирует художественную энергию рассказа, сосредоточивая ее в несколь­ких образах, которые обретают символическое звучание. Самостоятель­ность этих образов - мальчика и матери - сугубо номинативная, поскольку
внутренняя сущность каждого из них определяется взаимозависимостью, а их самодостаточность возможна только при наличии другого. Прежде всего это про­является в той живости и сердечной теплоте, которыми наделяет автор от­ношения извечных матери и ребенка. Со стороны матери — атмосфера доб­ра, забота, терпение, охранительное тепло. Мать, «нарядная и светлая», из­лучает свет любви и доверия: «не унимает, не кричит, не грозит» . Со стороны мальчика - естественность и открытость, искренность и духовная свобода. Любопытно замечание Сологуба об игре мальчика с обручем: «Даже и не надо бы так высоко поднимать палочку над голо­вою, - да уж где тут!». В этом «да уж где тут!» - понимание того, что ре­бенку не свойственны те бесконечные внутренние преграды, которыми уже стеснена душа взрослого человека. Дитя прекрасно и очаровательно в этой
своей непосредственности и свободе. Рассказ Ф. Сологуба словно разворачивает в художественных образах представление Ф. Ницше о ребенке: «Дитя — это невинность и забвение, новое начинание и игра, колесо, катящееся само собою, первое движение, священное „Да".»
       Упоминание имени немецкого философа в данном случае отнюдь не слу­чайно. Известно, что писатель был знаком с его работами. В личной биб­лиотеке его имелось несколько книг поэта-мыслителя.  Отдельные суждения популярного в те годы в среде русской интеллигенции мыслителя, «властителя наших дум» (Вяч. Иванов), были близки Ф. Сологубу, а некоторые идеи Ницше ощути­мо сказались в его творчестве. В анализируемом произведении есть прямое подтверждение тезиса Ницше о детстве как «новом начинании и игре», «первом движении»: «Радость-то какая! Обруча этого раньше не было, а теперь он так бойко бежит. И все так весело! И ничего раньше не было, - для мальчика, - все это вновь, — и утренние улицы, и веселое солнце, и да­лекие городские шумы. Все мальчику ново, чисто и радостно». Дитя здесь— воплощение чистоты и невинности. «Да, все чисто, — пишет Сологуб, —дети сами не видят грязной стороны в предметах, пока взрослые не по­кажут...» . В рассказе Ф. Сологуба обруч (колесо - у Ниц­
ше) становится смыслоопределяющим и сюжетообразующим символом, олицетворяющим процессы возникновения и исчезновения, вечного дви­жения и изменения, «катящейся» судьбы, жизни. Ключевой образ произве­дения обретает значение, близкое тому, в каком его употреблял Ф. Ницше: детство - «самокатящееся колесо».
       В рассказе Ф. Сологуба важно обратить внимание на цвет обруча, он ярко-желтый, что, по замыслу автора, должно вызывать ассоциации с цве­том золота. Художник, несомненно, учитывал то значение, вообще и золото в частности: это «Колесо Закона и Истины», символизирующее «духовную силу и являю­щееся одним из Семи Сокровищ Правителя Вселенной...» Такой «Исти­ной» и таким «Сокровищем» было для Сологуба детство, по его мнению – самое главное, что есть в системе жизненных ценностей. Эти суждения пи­сателя становятся еще более существенными благодаря тому, что все даль­нейшее повествование в «Обруче» — это рассказ о том, у кого было отнято детство, кто был лишен его. Однако глубинный смысл произведения - не в риторической иллюстрации философских постулатов. Художника привлекает драма человека, у которого было отнято детство, кто был лишен его.
       Счастливых мать и дитя, катящее обруч, видит «бедно одетый старик». Картина возможного радостного и светлого детства, детской игры и благо­получия кажется ему странной: «Он не понимал чего-то». Не понимал по­тому, что в своем детстве знал другое: «Вот когда он, старик, был мальчиш­кою, — то-то по-собачьи жилось! Не сладко и теперь, — да хоть не бьют, и все-таки сыт. А тогда - голод, холод, потасовки. Такого баловства и не бы­вало, чтобы обручем, или там другие барские игрушки. Так и вся жизнь прошла, - в нищете, заботе, озлоблении. И вспомнить нечего, - ни одной радости...». Чувство зависти к счастливому «барчонку», перешедшее в неотвязную мечту, одолевает старика, ему «мерещится»: «Вот он маленький, вот мама у него барыня, и есть у него обруч да палочка
и он играет... Наряд на нем беленький, ножки у него пухленькие, коленки голенькие...».
       Эту «неподвижную» вначале мечту старику помогает оживить най­денный им «обруч со старой бочки, черный, шершавый обод». Старик пы­тается восстановить хоть в малой мере самое главное, чего был лишен в детстве: игру, забаву, радость. Уходя за город, в лес, на «светлую, тихую» лужайку, «как тот мальчик», играл он найденным обручем: «Он вскидывал ногами, и палочкою подгонял обруч, и так же высоко над головою, как тот мальчик, подымал руку с палочкою. Чудилось ему, что он мал, нежен, да
весел. Чудилось ему, что за ним идет мама, смотрит на него да улыбается. Как ребенку, первоначально, свежо стало ему в сумрачном лесу на веселой траве, на тихих мхах».  Впервые в своей жизни герой Соло­губа переживает слияние с миром на уровне естества, растворение в живом мире природы, возможные только в детстве. Но не случайна явная
антитеза двух обручей - одного детского «ярко-желтого», другого стари­ковского - «черного», «грязного и серого», как не случайно полярное опи­сание играющих обручами ребенка и старика. Детская игра естественна, гармонична, прекрасна. Есть какая-то особая поэзия и грация в детских ножонках, милых, топочущих, в высоко поднятой над головой палочке. И сколько нелепого, жалкого, несчастного и даже трагического в описании играющего старика: «Козлиная, пыльно-серая борода на ослабленном лице тряслась, и смех с кашлем дребезжащими звуками вылетал из беззубого рта». Да, волшебное состояние души, которое может быть названо детскостью, оказывается недостижимым для героя-старика, как невозвратна сама пора детства. Справедливо заметил по этому поводу Вяч. Иванов: «Рассказ «Обруч» изображает бессознательную попытку возвра­та» «к утраченному раю младенчества», «но как тускл и бессилен этот печальный отблеск райского луча в душе давно умершей!» . Однако если бы эта горькая, не вполне оригинальная констатация явилась выражением итоговой мысли рассказа, вряд ли была необходимость останавливаться на его характеристике столь подробно. Важно подчеркнуть, что автор идет дальше, он утверждает, что даже эта наивная и на «взрослый», трезвый взгляд бессмысленная попытка героя «примерить» на себя бытие чу­жого детства способна принести умиротворение отчаявшемуся, утратив­шему ощущение красоты жизни человеку. Измученная душа, никогда не знавшая радости детства, стыдясь, пугливо озираясь, находит отраду в дет­ской забаве и умирает, утешенная воспоминанием о том, что «и он тоже был ребенком, и смеялся, и бегал по свежей траве... и за ним смотрела ми­лая мама».
       Но это толкование реалистического слоя содержания рассказа Ф. Со­логуба. Между тем в этом произведении есть и иная, более общая и более глубокая мысль, без понимания которой смысл рассказа утрачивает свою объемность и неповторимость. Ведь в «Обруче» речь идет не только о пе­реживаниях старика - героя рассказа, и не только о том, что он таки нашел в конце своей трудной жизни утешение, прикоснувшись в мечте к чудесной
поры детства, которой он в действительности был лишен.