Истоки и смысл методологического кризиса (стр. 2 )

Особую значимость этому рассуждению придает то несомненное обстоятельство, что отправные точки рассуждений Гуссерля и Щедровицкого фактически идентичны: осознание кризиса классической научности и стоящей за ней философии позитивизма. И здесь же намечается первое расхождение феноменологической и методологической установок: там, где феноменология видит вызов со стороны «брошенного на произвол судьбы человека», задающего вопросы о смысле или бессмысленности человеческого существования, методология конституирует возможность деятельностной реконструкции существующих форм знания. Уже на этом уровне становится очевидной существенная неравнозначность исходной феноменологической и методологической проблематизации. Феноменология возникает в точке разрыва классической рационалистической традиции и возвращения к экзистенциальной проблематике; методология, напротив, конституируется как специфическая форма воспроизведения и продолжения традиции немецкой классической философии, а разрывы фиксируются на уровне производных от нее культурных форм (логики, мышления и деятельности).

Соответственно, дифференцируются категориальные представления новоевропейской истории: то, что в феноменологическом контексте представляется «историей борьбы за человеческий смысл; за обретение почвы», в методологической трактовке имеет фиксированный смысл гегелевской метафизики «отчуждения – снятия – развития». Это же различие проявляется и на уровне оснований конструируемых систем знания: феноменология исходит из «аподиктичности нашего экзистенциального бытия, как философов», в то время как априорной реальностью методологического мировоззрения оказывается «чистое мышление».

Сказанного вполне достаточно, чтобы понять основные различия в самом способе феноменологического и методологического мышления, возникающих как следствия различий исходной проблематизации.

Методологическое мышление в традиции Московского методологического кружка возникает как исследовательский проект, более того, как проект, призванный восстановить изначальную полноту философского мышления, характерную для эпохи немецкой классической философии и утраченную впоследствии в редуцированном и формализованном марксизме. Весь дальнейший путь развития методологических представлений, в большей или меньшей степени, связан с попытками реконструкции сложившихся в более поздние периоды Новоевропейской истории форм знания и профессиональных сообществ (психолого-педагогического, инженерного, управленческого) на базе исходных философских принципов. Эта же установка получает широкую популярность в известном тезисе о «Московском методологическом кружке, как завершающем этапе развития немецкой классической философии».

уссерля проблематизирует не отдельные формы Новоевропейской рациональности, но саму ситуацию, в которой эти формы оказались возможными и «естественными». Это, с одной стороны, требует «действительного возвращения к наивности жизни» (включение реальности «жизненного мира» в качестве основания любой философской или практической системы), с другой стороны, именно на этом пути оказывается возможной де мистификация (от себя добавим, и до местификация, одомашнивание) не только научной, но и всех иных рациональных форм знания. Наконец, именно такое понимание создает возможность обретения позитивного выхода из наличествующего кризиса .

Кризис, утверждает феноменология, – более глобален и существен, нежели мы можем это помыслить. Кризис находится в сердцевине духовной жизни человечества, он проявляется как «кризис жизни, творчества со всеми целями, интересами, заботами, усилиями, целевыми институтами и организациями». Наконец, он – есть проявление кризиса всей новоевропейской рациональности. Но, в этой почти тотальной констатации кризиса, рождается надежда: разрушился не разум или рациональность, но – их временные, внешние, «извращенные натурализмом и объективизмом» формы. Проблема будущего – есть проблема нового рационализма, воссоздающей полноту философской и, шире того, духовной реальности, и это утверждение начала XX века, несомненно, имеет самое непосредственное отношение к методологическому кризису начала XXI века.

Несколько иной комплекс проблем концептуализации кризиса опредмечивается в одном из наиболее известных методологических сочинений «Исторический смысл психологического кризиса», а именно, в части, непосредственно посвященной анализу причин кризиса . И здесь мы вновь сталкиваемся с формальной близостью (чтобы не сказать идентичностью) точек зрения и . Действительно, что, как не борьба с натурализмом в психологии объединяет их позиции? Что, как не попытка утверждения разного рода «культурно-исторических», «содержательно-генетических» или «системно-мыследеятельностных» оснований объединяет их онтологические представления в любой из областей знания? Наконец, сам пафос утверждения методологии, как ключевого элемента любой научной революции – не является ли их общим достоянием?

Однако, по мере того, как мы вчитываемся в тексты Выготского, мы вновь сталкиваемся с некоторыми различиями, которые требуют от нас переосмысления прежних впечатлений. Во-первых, концептуализация кризиса возникает у Выготского в акте рефлексии сложной фрагментированной картины соотношений между «материализмом» и «идеализмом», возникшей в психологии первой четверти XX века. Мы можем иронизировать над последующими за этим попытками формирования из этого достаточно сложного многообразия некоторой «новой марксистской психологии», однако, если заглянуть вглубь неизбежной политической ангажированности Выготского становится ясным подлинный вызов.

Любой новый способ знания должен не только понимать внутренние проблемы и противоречия предшествующих способов, но, что не менее важно, интегрировать видимые противоположности в контексте новой реальности. И в этом нам дается недвусмысленный намек на критерии состоятельности любой методологической формы, претендующей на реконструкцию СМД-подхода.

Второй значимый момент осмысления кризиса связан с принципиальным утверждением Выготского о неизбежности децентрации различных аспектов знания в ситуации преодоления кризиса. Так, по его мнению, реконструкция всего аппарата теоретической психологии возможна только через методологическое переосмысление психологической практики. Видимо, преодоление методологического кризиса также требует стратегии, отличной от расширенного воспроизводства философско-методологических форм эпохи Просвещения. Напротив, именно то, что является на сегодняшний момент «неполными», «редуцированными», отчасти бессодержательными формами методологической практики: национальные проекты в образовании и здравоохранении, разработка и внедрение нового поколения образовательных стандартов, модернизация сети образовательных учреждений – именно соотносительно с этими гуманитарными практиками, может возникнуть новая методологическая формация.

И еще один, важнейший результат методологического анализа психологического кризиса, представляется, актуальным и в отношении кризиса методологического: необходимость и, в определенной степени, неизбежность существенного мировоззренческого переопределения. Очевидно, что методология и методологи утратили амбицию всеобщего критика и проблематизатора, но и статус интеллектуального сервиса принятых государственно-политических решений едва ли соответствует даже самым элементарным представлениям о методологическом достоинстве. Именно то, что на методологическом жаргоне обозначается онтологическим мышлением, и представляет, по сути дела, всю совокупность духовных и жизненных выборов, должно стать во главе угла.

В этой точке, мы вновь испытываем необходимость понимания методологии как специфической формы духовного опыта. И здесь в наше рассуждение вклинивается, на первый взгляд, неожиданная, но вполне закономерная рефлексия оснований векового кризиса отечественной культуры, опознаваемого как «коммунистический эксперимент» . И в этом качестве, нам предстоит неожиданная параллель между методологической установкой и религиозной философией .

сокрушается об утрате надличностного и всемирного «божественного» начала в жизни, но не эта же тема звучит в смиренном утверждении себя, как «гипостазы мышления»? Ильин говорит о том, что именно в 20 – 30-ые годы идея Бога подверглась наибольшему поруганию, но не являлись ли 50-ые или 90-ые годы все тем же поруганием в отношении мышления, и не возникала ли методология как некоторый протест против подобного поругания? Наконец, и для Ильина, и для Щедровицкого существует только один путь преодоления кризиса: возвращение (в одном случае, к истинному Православию, в другом – к не менее значимой истинной Философии).

И все же, если принять, что идея Мыследеятельности – есть лишь необходимый в условиях атеистического общества эвфемизм Божественного присутствия, нет ли во взглядах на кризис у этих двух столь разных мыслителей XX века какого-то более значительного, нежели терминологическое, расхождения?

Это различие существует, несмотря на все очевидные формальные аналогии, и это различие укоренено в понимании специфики и содержания духовного опыта в его субстанциальной противоположности опыту мышления и деятельности :

• опыт духовный доступен каждому, поскольку порождается внутренней потребностью в осмыслении жизни; но опыт мышления – есть ни что иное, как «танцы лошадей», столь же редкие, сколь и искусственные;

• опыт духовной жизни базируется на фундаментальном, до-рациональном различии того, что есть объективно-прекрасно (истинно, нравственно, божественно) от того, что таковым не является; но методологический опыт не предполагает в вещах никаких внутренних (имманентных) свойств у методологизируемых объектов;

• наконец, опыт духовной жизни проявляется в той странной готовности человека утверждать совершенное и, при необходимости, сражаться и умирать за него; но методология не знает ничего более совершенно, чем проект, являющийся, в лучшем случае, продуктом некоторого компромисса, а, в худшем случае – средством манипуляции.

Именно там, где Ильин и вся религиозная философия обнаруживает великое таинство соединения человека и одухотворенного Мира, методология усматривает метафизическую разобщенность никогда не познаваемого нами объекта и бесконечной самовоспроизводящейся мистификации «предметных» образов. Нам остается лишь заметить, что никакие более или менее радикальные попытки введения религиозного опыта в контекст современной методологической культуры не будут успешны постольку, поскольку они не воспроизводят пройденных религиозным и секулярным рационалистическим сознанием путей, не обращаются к внутреннему смыслу возникших на этих путях развилок; и, что самое важное, они не будут иметь никакого определенного результата до тех пор, пока исторический и культурный опыт противостояния религиозного и методологического сознания не станет самостоятельным предметом рефлексии . IV Подлинная проблема осмысления (т. е. придания смысла) методологического кризиса кажется еще более сложной, нежели его констатация. Сам феномен «смысла», сразу же задает несколько значительно расходящихся линий рассуждения. В частности: