Истоки и смысл методологического кризиса (стр. 3 )

1) мы должны выяснить, что же такое смысл, в каком пространстве он возможен и как он осуществляется;

2) мы должны понять смысл методологии, как некоторого многозначного и многостороннего феномена

3) и только на третьем шаге мы, возможно, получим необходимые основания для ответа на вопрос о смысле методологического кризиса.

Итак, что есть смысл? – таков простейший по форме вопрос, ответу на который был посвящен один из наиболее известных текстов Виктора Франкла. Попытаемся выделить некоторые наиболее очевидные мотивы рассуждения по этому поводу.

Во-первых, смысл не может существовать безотносительно к «смыслящему субъекту» и, в то же время, смысл – трансцендентен по отношению к его, субъекта, наличному бытию. Смысл методологии не может находиться в ее структурах, но он каким-то образом связан с тем, кто, когда и для чего это знание производит.

Во-вторых, смысл нельзя зафиксировать: мы не можем распоряжаться им, как вещью, скорее, он сам имеет способность распоряжаться нами. Даже если попытаться сконструировать ситуацию, в которой тот или иной смысл осуществляется, ничто не гарантирует нам его последующего возвращения. Более того, чем усерднее мы будем воссоздавать внешние формы смысла, тем призрачней его сохранение.

В-третьих, смысл – не только единичен, но он – представляется мельчайшей и далее неразложимой единицей бытия. Смысл – есть нечто, что может быть найдено, но едва ли придано; в большей степени, обнаружено, нежели – придумано. Но, как только смысл «случился», с ним может произойти величайшая метаморфоза – он становится смыслом навсегда. Именно так возникли все мировые религии: то, что обладало наивысшей степенью смысловой наполненности и достоверности для немногих, в какой-то момент, становилось универсальной ценностью для всех.

Наконец, в-четвертых, смысл требует открытости. Путь смысла – это путь признания Другого Смысла, это понимание ограниченности собственной «меры пути» и готовности расслышать «иной опыт». Смысл имманентен свободе: именно тогда, когда самые очевидные и востребованные человеческим существом смыслы успеха оказываются невозможными, смыслы обретаются в ином пространстве – общения. Тогда же, когда переживание и общение оказываются невозможным, смыслы обретают свое пристанище в пространстве отношения. Причем, необходимо помнить и то, что реализация одних смыслов никогда не гарантирует (а чаще всего, противостоит) смыслам другого рода.

Но что можно извлечь из этого широко известного рассуждения?

Первое, что может показаться достаточно парадоксальным, но методология, как форма организации человеческой практики, предполагает (и то, с очень большими оговорками) реализацию лишь смыслов творчества. В то же время, ценности переживания или ценности отношения, являясь элементами методологического опыта (взять хотя бы воспоминания учеников об учителе, или рефлексии участников ОДИ), есть лишь побочный продукт методологического действия.

Одновременно, мы не можем не понимать, что некоторая маргинальность смысловой проблематики в методологии – есть лишь отражение господствующей идеологической позиции, но отнюдь не симптом бессмысленности методологического действия для самого методолога. Именно это заставляет нас вновь обращаться к смысловым основаниям методологических текстов.

И, в той мере, в которой актуализируются разные модальности человеческого существования, существенную помощь нам может оказать философско-методологический опыт другого выдающегося «смысловика» XX века – . Первое, что, буквально, бросается в глаза – это совершенно определенное противопоставление смыслотворчества – методологической схематизации. Смысл творчества – в творении, «творческом продукте», который запечатлевает образ своего создателя. Именно это подводит нас к интуитивно понятному выводу: методологическая схематизация возможна и актуальна постольку, поскольку методолог выражает в виде схемы – свой образ мышления и деятельности. Мы не вправе говорить о действии над методологической схемой как о действии над объектом, но, по сути, это – видимый след диалогического обращения со стороны «меня – мыслящего» - ко «мне – делающему». Однако, как только ситуация этого глубинного, но вынесенного на поверхность диалога разрывается субъект-объектным противопоставлением «меня» и «схемы», мы оказываемся в дурной бесконечности схематизмов, поскольку ничто не гарантирует адекватности построенного образа и, уж тем более, ничто не свидетельствует в пользу выбора того или иного способа схематизации.

Другим аспектом этого же соотношения является переосмысление знака, понимаемого в методологическом подходе, как универсальное средство символизации и нормирования деятельности. В логике рассуждений Бахтина, исходной единицей значения является не знак, но слово, включенное во множество текстов и контекстов. Это, кажущееся на первый взгляд, сугубо формальным, различие обусловливает существенную неравноценность возможностей методологизации: обращаясь к знаковой метафоре, методология оперирует полилинейными структурно-функциональными моделями (например, деятельностью), но только через Слово и его внутреннюю полифонию и полиморфизм методология обретает доступ к напряженной диалектике и диалогике символической реальности.

Если же перейти от весьма важных, но все-таки частных вопросов семиозиса в методологии – к онтологии методологических и диалогических представлений, в качестве источника различий между методологией и «диалогией» мы опознаем отношение мышления и бытия. То, что является важнейшим связующим мотивом для классической философской традиции и то, что продолжается в традиции методологической – есть отождествление мышления и бытия («бытийность мышления»). То, что утверждается диалогикой Бахтина – это «со-бытийность мышления», возникающего в ситуации взаимодействия многих голосов.

Это противопоставление оборачивается значимым выводом о природе и источниках европейского прогресса: что, как не очевидная невозможность сведения сложности и противоречивости Мира к единой, монологической форме, обусловила постоянную трансформацию «предельных онтологий» европейской культуры. Однако эта трансформация поворачивается в разные исторические эпохи разными ликами: в той же степени, в которой начальные этапы этого поиска указывали на позитивную сущность этого процесса, понимаемого как становление (Г. Гегель), его завершением является негативная онтология смерти (А. Кожев и М. Фуко).

Если же подводить краткие итоги проведенного со-поставления методологической и диалогической моделей, мы не можем не отметить еще одного существенного момента. По сути дела, именно в контексте диалогики возникает самостоятельная проблема топологии смысла, репрезентирующей сложную динамику коммуникативных и интонационных отношений, объектных и личностных значений, идентифицирующих и дифференцирующих мотивов.

И этот же мотив пространственно-временной (хронотопической) специфики смысла заставляет нас обратиться еще к одному опыту осмысления гуманитарной реальности – «Логике смысла» Жиля Делеза . Именно в этом тексте, кажется, все мотивы методологического способа мышления, обретают максимальную выпуклость.

В том, что Ж. Делез и М. Фуко, определяют как «разоблачение» платонизма через восстановление «утонченной сортирующей процедуры», позволяющей дифференцировать горний мир и юдоль земную, мы находим верное указание к тому, как обращаться с метафизической сущностью мыследеятельности. Это дает нам верный ключ к пониманию чрезвычайно загадочной установки на «развитие методологии, как таковой, вне связи с проблемами совершенствования развиваемых ею сфер и способов деятельности» , ибо только Игра не требует никаких иных обоснований, кроме соблазна выигрыша («развития») или риска проигрыша («стагнации»).

Наконец, в свете рассуждений Ж. Делеза, мы проникаем в сущность (тем более странную, что она находится на самой поверхности методологической реальности) удивительного в странном сочетании совершенной предметно-практической наивности и столь же совершенной интеллектуальной агрессивности «методологического стиля». Он – театрален, поскольку не обладает никаким онтологическим постоянством, он – атеистичен и беспредметен, поскольку пространство его осуществления – это разрывы в уже кем-то и когда-то созданных реальностях, наконец, он, попросту, жесток, потому что методологический опыт невозможен без последовательного травмирования (проблематизации) и протезирования (освоения методологических средств) человеческого сознания.

V

Сам жанр рассуждения, тем более, методологического, содержит некоторый внутренний императив: то, что начиналось как проблематизация существующей реальности, должно завершиться обозначением реальности возможной. С другой стороны, именно эта, конституируемая и конструируемая реальность оказывается, как правило, своеобразным «садом Семирамиды», поскольку не имеет необходимых оснований в настоящем.

Вполне осознавая эту проблему, равно как и сугубо языковую трудность завершения текста, мы не находим ничего лучшего, чем попытаться воспроизвести наиболее обсуждаемые проблемы развития методологического знания и попытаться дать на них ответы в контексте проведенного рассуждения.

Какова природа основных категорий методологии: мышление, деятельность, мыследеятельность, мыслекоммуникация? Как они соотносятся с философской проблематикой развития, экзистенции и др.?

Первое, что необходимо совершенно определенно зафиксировать – есть исходная методологическая установка на «обыскуствление» любой реальности. Исконная оппозиция со стороны методологии в отношении любого рода натурализма (будь то «психологизм», «социологизм» или «культурологизм») должна быть понята, прежде всего, как модель отношения к самим методологическим категориям и понятиям: они не являются универсалиями, но – представляют собой определенные способы категоризации доконцептуальных реальностей.

Соответственно, любые попытки «заглянуть внутрь» тех или иных методологических категорий совершенно бесперспективны: мы никогда не найдем ответа на вопрос о полном составе мыследеятельности либо о соотношении мыследеятельности и мыслекоммуникации.