Метапредмет «Знак» (стр. 9 )

Именно этот предрассудок, например, заставляет протестантских переводчиков Библии интерпретировать (относящееся к Царству Божию) как «среди нас» вместо «внутри нас». Я не намерен говорить об обоснованности западной позиции: мы достаточно убеждены в ее правильности. Но если мы хотим, как психологи, достичь реального понимания восточного человека, то обнаружим, что нам трудно удержаться от некоторых опасений. Каждый, кто может согласовать это со своим сознанием, волен решать этот вопрос как ему заблагорассудится, хотя и может бессознательно считать себя arbiter mundi (судьей мира). Я, со своей стороны, предпочитаю изрядную долю сомнения, потому что это не нарушает неприкосновенности вещей, которые трудно наблюдать.

Христос как идеал несет на себе грехи всего мира. Но если идеал полностью внешний, то грехи индивидуума также внешни, и, следовательно, он более расколот, чем когда-либо, поскольку внешнее заблуждение позволяет ему буквально «возложить свои грехи на Христа» и, таким образом, избежать собственной глубокой ответственности — что противоречит духу христианства. Такой формализм и слабость были не только одной из первопричин реформации, они так же свойственны самой сущности протестантизма. Если высшая ценность (Христос) и высшее ее отрицание (грех) находятся вовне, то душа пуста: ее высшее и низшее отсутствуют. Восточная позиция (особенно индийская) совсем иная «все, и высшее, и низшее находится в (трансцендентном) субъекте — соответственно этому значение Атмана, Самости, превыше всего. Но для западного человека ценность Самости стремится к нулю. Таково всеобщее обесценивание души на Западе. Всякий, говорящий о реальности души или психе, обвиняется в «психологизме» (выделено мной — Ю. Г.)- О психологии говорят, как если бы она была «только» психологией и ничем больше. Мнение, что имеются психические факторы, которые соответствуют божественным образам, рассматривается как профанация последних.

Представляется святотатством думать, что религиозное переживание есть психический процесс; потому что, как утверждают, религиозное переживание «не только психологично». Как считают, психической является только природа и, следовательно, ничто религиозное не может из нее выйти. В то же время такие критики никогда не колеблются вывести все религии — за исключением их собственной — из природы психе. Общеизвестен факт, что два теолога, написавших рецензии на мою книгу «Психология и религия», один из которых был католиком, а другой — протестантом, упорно не обращали внимания на мои демонстрации психического происхождения религиозных феноменов». (Карл Густав Юнг. Психология и алхимия. — М., 1997. С. 25-27.)

«Христос как символ имеет в психологии величайшее значение, поскольку это самый высокоразвитый и дифференцированный символ Самости, за исключением Будды. Мы можем видеть это из сферы действия и содержания высказываний о Христе: они согласуются с психологической феноменологией Самости в очень высокой степени, хотя включают не все аспекты этого архетипа. Почти неограниченный диапазон проявления Самости можно считать помехой в сравнении с определенностью религиозного образа, но, тем не менее, в задачу науки никоим образом не входит определение того, «что тоже хорошо, а что тоже плохо». Самость не только неопределенна, но — что довольно парадоксально — она включает в себя определенность и даже уникальность. Это, возможно, одна из причин, по которой именно те религии, которые были основаны историческими персонажами, стали мировыми — христианство, буддизм и ислам. Включение в религию уникальных качеств личности — особенно тогда, когда это связано с неопределимой божественной природой — совпадает с абсолютной индивидуальностью Самости, которая объединяет уникальность с вечностью и индивидуальное с универсальным.

Самость— это объединение противоположностей par excellence И здесь она существенно отличается от символа Христа. Андрогинность Христа есть крайняя уступка, которую церковь сделала проблеме противоположностей Противоположность между светом и добром с одной стороны, и тьмой и злом — с другой, представляется открытым конфликтом, поскольку Христос воплощает добро, а его двойник — дьявол — зло. Эта противоположность является подлинной мировой проблемой, которая в настоящее время еще не решена. Самость, однако, абсолютно парадоксальна в том, что она в любом отношении представляет тезис и антитезис, а также синтез. (Психологические доказательства этого утверждения бесчисленны, хотя я не могу цитировать их здесь in extenso. Хорошо осведомленного читателя я отослал бы к символизму мандолы.) Поскольку исследование бессознательного привело мышление к опыту архетипа, индивид встречается с глубочайшими противоречиями человеческой природы, и это столкновение ведет к возможности прямого постижения света и тьмы, Христа и дьявола. К лучшему или нет, но на этом пути встречаются лишь незначительные возможности, а не гарантии; потому что переживания такого рода нельзя вызвать какими-либо доступными человеку средствами. Существуют факты, подлежащие рассмотрению и неподвластные осознанному контролю. Переживание противоположностей не имеет отношения к инсайту или эмпатии. Это скорее то, что мы могли бы назвать фатальным. Такое переживание, за исключением всех других доказательств, может убедить одного в истине Христа, а другого — в истине Будды.

Без переживания противоположностей нет переживания целостности и, следовательно, нет внутреннего приближения к священным образам — по этой причине христианство настаивает на греховности и первородном грехе, с очевидным намерением открыть бездну противоречий в каждом индивидууме — по меньшей мере снаружи, — но этот метод терпит крах, сталкиваясь с бдительным Рассудком — тогда в догму просто не верят и вершиной ее мыслится абсурд.

Такой интеллект просто односторонен и останавливается перед ineptia jriysterii (нелепость тайны (лат.) — Примеч. пер.). Он бесконечно далек от антиномий Тертуллиана; он совершенно не способен перенести страдания, которые вызывают напряжение мысли. Известны случаи, когда суровые упражнения и обращение в веру католиков, а также истинно протестантское воспитание, которое постоянно фыркает в сторону греха, вызвали психическое расстройство, которое ведет не в Царство Божие, а в консультационный кабинет врача. Хотя проникновение в проблему противоположностей абсолютно необходимо, мало людей могут сделать это практически — факт, не ускользнувший от внимания церковников. Реакцией на это является паллиатив «морального пробабилизма» (от лат. probabolis — вероятный, то есть нравственная относительность — Примеч. ред.), доктрины, которая претерпевает частые атаки со всех сторон, потому что она пытается смягчить разрушающий эффект греха. Кто бы и что бы ни думал об описанных феноменах, ясно одно: это находится в стороне от того, что содержится в гуманности и понимании человеческой слабости, уравновешивающих невыносимые противоречия мира. Чудовищный парадокс присущ учению о первородном грехе, с одной стороны, и позиции пробабилизма с другой, поэтому психолог вынужден следовать христианской проблеме противоположностей, подчеркнутой выше, — в Самости добро и зло связаны теснее, чем однояйцевые близнецы! Реальность зла и его несовместимость с добром раскалывают противоположности и неумолимо ведут к распятию и под-вешиванию всего живущего. Поскольку «душа по природе своей является христианкой», этот результат должен бытъ столь оке неизбежным, как в жизни Иисуса мы все должны быть «распяты с Христом», т. е. погружены 6 моральные страдания, эквивалентные, действительному распятию.

На практике это лишь возможность лежащая в стороне, она столь невыносима и враждебна к жизни, что человек может оказаться в таком состоянии только случайно и чрезвычайно редко. Ибо как он мог оставаться обыкновенным перед лицом таких страданий! Пробабилистическая позиция в проблеме зла, в большей или меньшей степени, оказывается неизбежной, поскольку истина о Самости — необъяснимый союз добра и зла — конкретно приводит к парадоксу о том, что хотя грех есть тяжелейшее и опаснейшее из всего, что может быть, это еще не так серьезно, потому что может быть опровергнуто «пробабилистическими» аргументами. Это не непременная распущенность или легкомысленный поступок, это жизненная необходимость. Исповедь действует подобно самой жизни, которая успешно борется против поглощения непримиримым противоречием. Отметим, что в то же время конфликт остается в силе, поскольку он существенным образом связан с парадоксальным — характером Самости, конфликтной и единой» (Карл Густав Юнг. Психология и алхимия. — М., 1997. С. 37-39).

Для чего нам важно это обильное цитирование? Только для одного: чтобы обратить ваше внимание, дорогие ученики, на следующее обстоятельство. Для Карла Густава Юнга в структуре всего европейского человечества Христос является основой личностности. Эта мысль имеет безусловную перекличку с работой замечательного русского богослова-ученого, энциклопедиста-философа «Столп и утверждение истины», в которой Христос также рассматривается в качестве оси, вокруг которой движется сознание и жизнь человека.

Чем нам интересен в данном случае ?

Тем, что он показывает: обращение к фигуре Христа является не некоторой метафорой или аллегорией, но выступает очень конкретным способом работы сознания и мышления человека. Христос является тем высшим пространством, которое позволяет человеку соединять неразрешимые противоположности.

Именно силой Христа и стяжаемой энергией Духа Святого человек способен выявить отрицающие друг друга принципы и найти форму и способ их соединения.

Дорогие читатели, если вы познакомитесь с другим нашим учебником «Метапредмет "Проблема"», вы обнаружите, что основная технология творчества, на наш взгляд, связана с технологией выявления и постановки проблем.

Под проблемой мы понимаем не любые и всякие трудности, а конкретные задачи и цели, для достижения которых в культуре нет средств. Эта технология предполагает выделение взаимно отрицающих оппозиций и построение идеализации нового идеального предмета, обеспечивающего синтетическое объединение этих оппозиций.

При конкретном освоении этой технологии, безусловно, возникает вопрос, а какой энергией, какой силой осуществляется выделение этого нового видения предмета, внутри которого происходит установление взаимосвязи взаимно отрицающих друг друга оппозиций? Как вообще человек начинает видеть возможную связь этих самых оппозиций, как она выстраивается?

И ответ на этот вопрос одновременно и невероятно сложный, и очень простой: человек должен вывести себя в пространство, где он оказывается способен формировать новые предметы культуры, соединяя и синтезируя не соотносившиеся, не связанные до этого знания, различать диффузно объединенные, но реально разнородные предметы(здесь необходимо специально обращаться к метапредмету «Знание», где рассматривается данная проблема), то есть конкретно проделывать работу различения.

Для того чтобы смочь проделать подобную работу, человек должен обладать видением, он должен суметь выработать видение. Можно, конечно, предположить, что подобное понимание-видение у человека возникает автоматически, как только он сталкивается с некоторым противоречием и выявляет взаимоотрицающие друг друга позиции.

Но, я надеюсь, что вы, Разведчик и Следователь, понимаете, что это отнюдь не так. Именно необходимость продвижения в слое видения и делает важнейшей работу по схематизации, когда человек должен оставлять следы того что он достигает в понимании, и того, что с ним происходит.

Необходимо понимать, что когда человек сталкивается с подобной задачей — объединения противоположностей когда ему как бы впервые надо особым идеальным зрением ощупать предмет столкновения и дискуссии, а тем самым заново его и реконструировать, и конструктивно выстроить, для него важнейшим слоем работы является конкретное построение образа. В этом случае образ не является чем-то, что произвольно и спонтанно вспыхивает, как лампочка при щелчке по выключателю. Построение образа становится целенаправленной работой по организации ориентации понимания; человек в этом случае строит язык, чтобы выразить понятое и/или нащупать то, что он понимает, и за счет этого впервые понять.

Приведенные фрагменты текста Юнга интересны еще и тем, что в них философ показывает, что если обычный человек, не занятый проблемой научного творчества, не пытается связать и объединить расчлененные противоположности, его сознание разваливается, а его личности угрожает распад целостности. Попытка же «заморозить», сделать жестким и ригидным идеал, отказавшись от понимания каждодневных проблем жизни, не помогает. Человек в этом случае лишается источников живой энергии и возможностей обновления, то есть как раз того, чего человек достигает в условиях интенсивного творчества.

Очень важно, что Карл Густав Юнг выступает против засилья объективизма в современном европейском сознании и научном мышлении, указывая на то, что, выстраивая личную связь с Христом как с определенной центральной структурой личностности в человеке — самостью, человек перестает опираться на формально объективированные характеристики знания, он должен осуществить самопостроение этих знаний и самообнаружение принципов.

Принципиальным является толкование евангельской фразы «...царство Божие внутри нас...», когда получается, что нельзя Царство Божие ни «забрасывать» в Космос, ни выносить во внешние пространства, ни помещать за понимаемое формально-объектно загробное измерение, как то, что не рядом с нами каждую секунду. Хотя, на наш взгляд, нельзя точно так же утверждать, что «Царство Божие» находится внутри человека, — Царство Божие является порождающим принципом общностно-общественного типа существования.

Таким образом, оно не внутри по отношению ко вне, оно скорее из чего-то в направлении к чему-то, то есть из определенного состояния сознания человека в единстве с другими людьми и в отношении к Иисусу Христу.

Очень близким является достаточно интересное толкование первой части знаменитой фразы Иисуса Христа из Евангелия: «Я есмь путь, истина и жизнь» Виктором Николаевичем Моршанкиным — учителем боевых единоборств и преподавателем Пути воина, глубоко религиозным церковным человеком. С точки зрения Виктора Николаевича, «Я есмь Путь» означает, что сама структура «Я» как форма, открытая миру, находится в ситуации постоянного движения, эволюции и обновления, — она не может быть застывшей и остановленной структурой. Как только процесс обновления и трансформации структуры «Я» прекращается, человек погибает духовно, психически и физиологически. Но для того чтобы «Я» обновлялось, его однажды надо потерять, то есть строить жизнь, не подчиняя ее полностью интересам и формам изменения «Я». Только когда «Я» не находится под постоянным пристальным контролем и не является предметом скрупулезного неотступного внимания, человек может потерять «Я» и допустить его принципиальную трансформацию и эволюцию.

Уважаемые Разведчик и Следователь! Можете ли вы осуществитъ схематизацию понимания Юнгом принципа «Царство Божие внутри нас»? Как бы вы построили схематизацию интерпретации принципа «[Я] есмь путь...»? Обратите внимание, что «я» для выступает позиционной схемой определенного типа.

Необходимо очень четко понимать, что о соотношениях между личностью (личностностью), самостностью (самостью), идеей «Я» среди богословов и философов ведется очень жесткая и принципиальная дискуссия.

Что является социально профанирующим в организации человека: его личность-личина, то есть «маска» (persona по-латыни означает «маска»), или «Я», «Эго» (ego по-латыни означает «Я»)?

Как выразить момент ипостасности — первичной а-са-мостной личностной организации (в соответствии с идеями немецких неофихтеанцев) — преодолевающей личино-при-способленческую социабельность (приспособляемость к обществу) ипостасной а-личной самостности в соответствии с принципом imago Dei — создания человека Богом по своему образу и подобию?

У символ-схема Ichheit — трудно переводимый на русский язык и звучащий как «Яйность», в его философии, с другой стороны, выступал в качестве принципа порождения реальности. Через обнаружение тождества себя «Я есмь я» человек мог восходить к структуре Абсолюта и Абсолютного знания, осуществлять полагание мира.

По всей видимости, и закрепление человека за определенными внешними социальными описаниями, и замыкание его в кругу субъективного самосознания, где ничего не происходит, в равной степени разрушают идею ипостасности и личностности как принципа порождения реальности. Вместе с тем человек проращивает свою личность в молитвенном общении с Богом, стяжая тонкие энергии, в поле которых и конституируется сам образ «Я».

Как говорил : «Я» есть иероглиф — схема, сквозь которую Бог смотрит на человека. «Я» есть обратная сторона Маски, через которую на человека обращены благодатные тонкие энергии.

С этой точки зрения, «Я» есть особого типа прорезь, через которую человек улавливает и удерживает самого себя в ситуации Богообщения».

Таким образом, личность — не маска фигляра и кривляки, которую он демонстрирует толпе и различным группам, но невольный предел богопознания и самопознания во взаимодействии человека с Богом.

Здесь особенно интересны аргументы неофихтеанцев, в частности Франца Баадера, развивающего идеи трансцендентального идеализма, показывающие, что реализация принципа дельфийского оракула gnosqe seauton (cognosce te ipsum — познай самого себя) предполагает первоначальную реализацию принципа «познай Бога», поскольку знание существования Бесконечного и Беспредельного позволяет выделить конечное и предельное в отношении к этому Безграничному, то есть творения по отношению к Творцу.

Как известно, Карл Густав Юнг является автором теории архетипов — особых субъектных структур, определяющих жизнь бессознательного, связанных с содержанием культурных норм и коллективного бессознательного. Мы не будем здесь специально обсуждать теорию архетипа и символа (см. приведенную выше цитату), хотя она, безусловно, очень интересна и заслуживает самого пристального изучения.

Мы бы хотели лишь поделиться с вами одной гипотезой и обратить ваше внимание на следующее обстоятельство: так называемые архетипы являются не чем иным, как особыми, не доведенными до проблематизации голосами-силами. Будучи же приведены в состояние конфликтно-проблематизационного столкновения, которое может разрешиться лишь за счет повышения собственного личностного уровня и трансцедирования, то есть выхода за рамки собственного сложившегося положения, они не исчезают, но продолжают существовать и тревожить сознание человека. Именно в этом обстоятельстве мы видим сложную проблему взаимоотношения сознания и личности.

Личность является ключом к обновлению и преобразованию сознания. Сознание же отвечает за воспроизводство и трансляцию культурного содержания традиции и жизнедеятельностной повседневности. Личность способна за счет собственного роста менять уровень организации сознания и выступать в качестве силы, способной разрешать конфликты. У человечества нет на настоящий момент отработанных форм воспроизводства всей совокупности мыслительных ходов, мыслительных процессов, которые определяют метод — путь получения нового результата.

В отношении к этой точке зрения рассмотрим следующий своеобразный отрывок из «Психологии и алхимии» КГ. Юнга:

«6. Алхимический символизм в истории религии

1. Бессознательное как матрица символов

После того, как химия в буквальном смысле вырвалась из экспериментов и умозрительных рассуждений царственного искусства, остался лишь символизм, подобный призрачной дымке, лишенный, на первый взгляд, какого-либо содержания. Однако он никогда не терял своих обольстительных качеств и всегда находился кто-то, в большей или меньшей степени, чувствовавший его очарование. Символизм, особенно такой богатый как символизм алхимии, неизменно обязан своим существованием некоторой адекватной причине, а не обычной причуде или игре воображения. По меньшей мере, это выражение существенной части психе. Эта психе, однако, неизвестна, поэтому называется бессознательным. Хотя, выражаясь материалистически, не существует prima materia как первоосновы всего сущего, однако все, что существует, не может быть распознано, если нет умеющей различать психе. Только благодаря психическому существованию мы имеем «бытие» вообще. Сознание владеет лишь частью собственной природы, потому что оно является продуктом досознателъной психической жизни, которая и делает возможным развитие сознания.

Сознание всегда оказывается во власти иллюзии, будто оно развивается само по себе, но научное сознание хорошо осведомлено, что сознание покоится на бессознательных предпосылках, иными словами на чем-то вроде неизвестной prima materia; и об этом алхимики сказали все, что мы могли сказать о бессознательном.» (Карл Густав Юнг. Психология и алхимия. — М., 1997. С. 424-425.)

[ . . .]

«Имея дело с алхимией, мы должны всегда осознавать, что важнейший этап развития этой философии — средние века, что обширная литература утрачена и что она оказала на духовную жизнь своего времени огромное воздействие. Это воздействие хорошо отражает lapis — Христос, наличие которой может объяснить или извинить мои экскурсы в области, которые, на первый взгляд, не имеют с алхимией ничего общего. Когда мы занимаемся психологией алхимической мысли, мы должны принять во внимание связи, весьма удаленные от исторического материала. Но если мы попытаемся понять этот феномен изнутри, как психический, нужно начинать с главной позиции, где сходятся многие линии, как бы далеко они не расходились во внешнем мире. Тогда мы встретимся с глубиной человеческой психе, которая, не в пример сознанию, едва ли изменилась за многие столетия. Здесь истина, которой две тысячи лет, и сегодня по-прежнему остается истиной — иными словами она живет и действует. Здесь мы найдем также те фундаментальные психические факты, которые остаются неизменными тысячи лет и будут оставаться неизменными еще тысячелетия. С этой точки зрения, недавнее прошлое и настоящее представляются эпизодами в драме, которая началась в седой древности и продолжается сквозь столетия в отдаленное будущее. Эта драма — «Aurora consurgens» — рассвет сознания человечества». (Карл Густав Юнг. Психология и алхимия. Эпилог. — М., 1997. С.463-464.)

[ . . . ]

«В некотором смысле древние химики были ближе, чем Фауст, к главной истине психе, когда они пытались освободить огненный дух из химических элементов и относились к тайне так, словно она скрывалась в темной и молчаливой глуби природы,. Тайна все еще была вовне. Движение развивающегося сознания вверх рано или поздно закреплялось благодаря прекращению проецирования и возвращалось обратно к психе. Однако с тех пор, как наступила эпоха просвещения, вплоть до эры научного рационализма, чем в действительности была психе? Она стала синонимом сознания. Психе была тем, «что я знаю». Не было психе вне эго. Тогда эго неизбежно идентифицируется с содержанием возвращенных проекций. Уйти дни, когда психе для большинства была еще «вне тела» и изображала «те великие вещи», которыми тело не могло овладеть. Содержимое, которое прежде проецировалось, теперь было связано, чтобы появиться, в личной собственности, как химерические фантазии эго-сознания. Огонь остыл в воздухе, и воздух стал великим ветром Зарату-стры, вызвав инфляцию (раздувание — трактовка наша — Ю. Г.) сознания, которая по-видимому, может быть подавлена лишь самой страшной катастрофой цивилизации. Пусть новый потоп пошлют боги на немилосердное человечество.

Сознание, подвергнувшееся инфляции, всегда эгоцентрично и не знает ничего, кроме собственного существования. Оно неспособно учиться на прошлом опыте, не может понять современные события и делать правильные заключения о будущем. Оно гипнотизирует самого себя и, следовательно, не можно рассуждать. Оно неизбежно приговаривает себя к смертельным бедствиям. Достаточно парадоксально, что инфляция — это регрессия сознания в бессознательное. Это случается всегда, когда сознание берет на себя слишком много бессознательного содержимого и утрачивает способность различения, sine qua поп любого сознания. ...» (Карл Густав Юнг. Психология и алхимия. Эпилог. — М., 1997. С. 468-469.)

На наш взгляд, в этом замечательном фрагменте текста речь прежде всего идет о том, что у человечества нет сегодня отработанных средств воспроизводства условий порождения тех или иных структур сознания. И методологический кружок, и работы , связанные с деятельностью Комиссии по психологии и логике, которые обращали внимание на обязательное восстановление контекстов порождения знаний и их употребления, безусловно ставили вопрос о проектировании новой рамки, в которой осуществляется воспроизводство процессов мышления предшествующей исторической формации. Но реа-лизовываться эта рамка может только за счет проращивания личностной структуры, способной выстраивать оппозиции и намечать неразрешимое противоречие, для которого необходим новый идеализационный предмет.

Введение данного предмета предполагает структуры личностной позиции — личностное видение, которым и конституируется данный предмет. В том случае, если этого не происходит, сознанием начинают владеть архетипы, личность разваливается на осколки субличностей, которые проявляются и выражаются в виде символов, которые сами их до конца не объясняют. Выразить не разрешенную конфликтную ситуацию и свою собственную немощь в особой конфигурации вещей и невозможно. Следовательно, обратной стороной преодоления-изживания и «осветления» архетипа и восстановления личностной целостности является технология проблематизации и выстраивание личности на основе позиционного анализа.

Но что, с точки зрения личностного роста, представляет собой позициирование — как ни простраивание позиционного движения, выделение позиции и позиционный анализ?

Позициирование как осуществление личностного роста и трансцендирования, то есть транспозициирования и выхода за рамки сложившихся возможностей — своей и ситуации, — отнюдь не является простым выкладыванием маркеров — знаков (значков-человечков ) для опознания вас другими членами коллектива и общности во вне.

Позициирование является движением навстречу своему личностному росту и собственной возможной беспредельности, закрепляемым на основе знаков.

Безусловно, возможен и другой тип позициирования — по типу боя, когда вы осуществляете позиционное самоопределение-манифестирование как захват определенного положения на плацдарме. Но обсуждение подобной техники позициирования следует проводить в специальном разделе практического употребления схем.

Таким образом, используемый Юнгом принцип архетипа-символа появляется в условиях, когда не удается реализовать позиционное построение ситуации проблемати-зации и на основе личностного роста поставить и разрешить проблему. В этом случае практическая позиция, то есть позиция практического действия, заменяется на позицию объяснительную или терапевтико-практическую ( был замечательным психотерапевтом, лечившим душевнобольных людей); это не ситуации практической организации и жизненного решения проблемы.

Откуда человек берет силы для личностного роста и его позициирования, для превращения результатов этого роста в определенную позицию?

Человек (христиански ориентированный человек) делает это, стягивая тонкие благодатные энергии в ситуации Богообщения. В этом случае человек, являсь «образом Божьим», пытается выйти к взаимодействию с Первообразом, формируя у себя прообраз того, что затем должно быть увидено, проработано и осмыслено.

Здесь вступают в действие совершенно особые знания из разделов науки об учении Святых Отцов Церкви — патристики. Оказывается, дорогие ученики, то, что мы с вами обсуждаем, прорабатывалось много-много столетий назад и являлось важнейшим моментом христианского учения о человеке.

Но как подобные проблемы могут быть связаны с изучением техники схематизации?

Они оказываются связаны множеством различных отношений: во-первых, это очень сложная проблема того, с какой энергией человек осуществляет схематизацию и строит язык; во-вторых, если оказывается, что при создании языка человек стяжает благодатные тонкие энергии, то это — общая проблема обожения человека и, наконец, в-третьих, это проблема изображения Иисуса Христа в иконографии: может ли Бог быть изображен?

Проблема распознания энергий, на основе которых создается язык, определяется сложным соотношением рассмотрения языка как средства и инструмента, с одной стороны, а с другой стороны, как необъяснимого Божественного благодатного энергетического дара.

Идея дара и невосполнимой благодарности человека выражена лучше всего, на наш взгляд, в следующих строках Бориса Пастернака:

Мы ведь тоже только миг,
Только растворение —
Нас самих во всех других
Словно им даренье.

Если человек (человечество) намеревается своими силами формировать язык, у него ничего не получится. В этом случае мы возвращаемся к библейскому образу Вавилонской Башни, человечество стремилось штурмовать небеса, и поэтому Господь смешал языки людей. Можно подобным образом вновь пробовать создавать язык, строить Новую Вавилонскую Башню, и тогда еще раз произойдет помрачение сознания и покрывание «кожурой» языка возможностей видеть и познавать мир.

Для создания языка человек или человечество должны оказаться подобно апостолам в Пятидесятницу в Сионской горнице, когда апостолы заговорили на множестве языков. «При наступлении дня Пятидесятницы все они были единодушны вместе. И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнился весь дом, где они находились. И явились им разделяющие языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них И исполнились все Духа Святого, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещать» — Деян., 2,1-2,4.

Можно формировать языки, не осуществляя выхода за свои возможности, и в этом случае человек, надрывая самого себя, навязывает свои ограниченные возможности Миру, объявляя их единственными.

Человечество должно ощутить, что оно уже всем обладает, что способность создавать язык дана ему в дар И это состояние довольства, бескорыстного обладания всем необходимым и отсутствие зависти, а также благодарность Творцу за просветленность и любовь к нему необходимы для обретения способности создавать язык. Видимо, с религиозной точки зрения, это и есть попытка восстановления состояния Адама до грехопадения.

Обретение этого состояния не означает, что тем самым автоматически решена проблема происхождения языка. Нет, далее, после обретения этого состояния, необходимо на деле доказать, что это состояние не наваждение и не соблазн, не прелесть, и человек действительно способен формировать и создавать языки, в частности, методологический язык схем и позиционный язык.

С методологической точки зрения, это состояние можно было бы назвать трансинструментальным-заинструменталь-ным. Оно связано с принципиальным пониманием возможности осуществлять нужное энергетическое действие, а уже в рамках подобного действия человек оказывается способен оснащать себя необходимыми инструментами и орудиями.

Конечно, подобное состояние сознания и личности тоже можно рассматривать как особого типа инструмент овладения своим собственным поведением, но все-таки данное состояние открывает человека полноте мира и, самое главное, оно обретается человеком спонтанно, дается за особые труды (молитва, пост, подвижничество). Оно не может порождаться человеком, а может лишь культивироваться, будучи им уже обретено.

Подобный тип состояний получил у название плазматических - от древнегреческого слова «plasma», которое означало изваяние, а также вымысел. С ним связано слово «пластика», обозначавшее изобразительные, пластические искусства. В древнегреческой литературной критике «plasma» — термин, которым называлась область вымысла, противопоставляемая описаниям случившегося на самом деле. Современное слово «плазма», обозначающее высокоэнергетическое, светящееся состояние материи, придает прилагательному «плазматический» подчеркиваемый нами световой, энергийный смысл. «И демонстрационная, и эвристическая функции воображения могут обращаться не только к содержанию других способностей, но и прямо соотноситься с ценностным миром личности, с ее аксиоматическими состояниями.

В этом случае мы говорим о плазматической функции воображения, проявляющейся в его способности освещать светом ценностной оправданности обширные пространства воображаемого и созерцаемого.

Известно, что в различных философско-поэтических и мифопоэтических традициях символ света истолковывался как естественный свет разума (у Декарта и просветителей); как голубое свечение нирваны (у ищущих прозрения буддистов); как нетварный, Фаворский свет Преображения (в исихазме); как «белый свет» повседневного существования, в котором, рано или поздно, все тайное становится явным; или как тот более сублимированный, но столь же светский свет, куда «выпускаются» творения культуры.

И все-таки, несмотря на разницу этих и подобных толкований, я беру на себя смелость утверждать, что именно плазматическая функция составляет ту психопрактическую основу, которая символически и энергетически воз-могается в перечисленных фотических символах. Она равно характеризует и аксиоматическое состояние, в пространстве которого реализуется воображение/созерцание, и те стороны сознания/воли и мышления/поведения, которые задействованы в нем. «Светосила личности» проявляется в воображении как ясность и яркость ее сердца/ума, как цельность света-пространства и света-наполнения ее внутреннего и окружающего мира.

Плазматическая функция и есть то в реальности воображения, что связывает каждое аксиоматическое состояние (вместе со стягиваемыми в них ценностными чувствованиями) — с взаимообращением способностей, задействованных в жизненном и творческом опыте личности. Плазматическая функция проявляется во всех наиболее развитых и возвышенных слоях творческого самобытия человека, надстраивающаяся над сознанием и волей, над любыми их способностями, и обычно обозначается терминами с предикатом "духовный"»,— утверждает в своей работе «Процепция и виртуальность в возможных жизненных мирах» (С. 215).

Именно в пространстве подобных состояний-сверток человек получает возможность последующего инструментального развертывания и продвижения в решении сложных творческих и практических задач.

Но самое главное, что подобные состояния, обнаруживаемые на основе способности человека открыть себя определенным переживаниям и получить их в качестве дара, имеют сложную символическую соотнесенность с тринитарными отношениями трех ипостасей: Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого. И ключом здесь является попытка человека проследить отношение Ипостаси Бога Отца к двум другим ипостасям.