Новые «актеры» на экономической сцене (стр. 4 )

С 2001 г. правительство Бразилии начало реализацию уникальной программы развития э-управления. Уже сейчас через 3500 сайтов интернет государственные организации предоставляют населению информацию о 650 видах различных услуг. В дальнейшем предполагается полностью перевести государственную сферу услуг на электронную основу, через интернет осуществлять государственные закупки, сбор налогов и пошлин. В «Зеленой книге» об информационном обществе в Бразилии перед рассматриваемой отраслью поставлены новые серьезные задачи. По планам до 2005 г. предполагается поднять долю сектора информатики до 10% ВВП, обеспечив доступ в сеть для всех населенных пунктов, где проживает более 50 тыс. человек[241].

Информатика и электронный бизнес постепенно выходят за национальные рамки, превращаясь в важные направления сотрудничества на субрегиональных и даже континентальном рын-ке. Так, важным шагом в развитии электронной торговли в Запад-ном полушарии стало создание в 1998 г. Объединенного комите-та экспертов правительств и частного сектора по проблемам электронной торговли по решению министров торговли стран – членов АЛКА (Сан-Хосе, Коста-Рика) [242].

На пути освоения информационных технологий еще немало экономических и социальных проблем. Три основных из них – это ограниченный платежеспособный спрос населения, пожалуй, при самой значительной в мире неравномерности в распределении доходов, низкий общий уровень образования и невозможность существенно повысить расходы на НИР, особенно в последние годы. Классический треугольник «государство – корпорации – университеты» пока больше напоминает проект на будущее. Задавленное долгами государство в латиноамериканских странах неспособно эффективно поддерживать малый венчурный бизнес, а крупные местные предприниматели проявляют слабую заинтересованность в финансировании развития местных технологий.

Разнообразные проблемы, в том числе и психологического плана, возникают и в связи с развитием электронной торговли. В отличие от США лишь небольшая часть населения латиноамериканских стран имеет кредитные карты, а их владельцы очень озабочены широко распространенными случаями мошенничества даже в режиме он-лайн. Ряд мексиканских специалистов обращают внимание на то, что в стране формируется своего рода структура «неформальной электронной торговли». Многие мексиканцы продолжают использовать информацию интернета в качестве каталога, а затем просто отправляются на улицу и покупают то, что выбрали. Э-торговля в Латинской Америке начинает испытывать острую конкуренцию со стороны м-торговли через 80 млн. мобильных телефонов, половина из которых оборудована прямым выходом в интернет.

Конечно до формирования «общества знания», как опреде­лили свою цель латиноамериканские страны в декларации Фло­рианополиса, еще далеко. На Латинскую Америку приходится ок. 8% населения мира, но 3,5% пользователей интернет и лишь 1% электронной торговли. Даже в Бразилии услугами ин­тернет пользуется около 4% населения, в то время как в США – 52%. Если же учесть, что более 70% ресурсов сети активно ис­пользуют не более 5% бразильцев, то для остальной части насе­ления показатель «интернет-пользования» (1,2%) опускается ниже среднеазиатского уровня (2,1%), почти до африканского (0,8%). Но рывок латиноамериканских стран в области информа­тики в последнем десятилетии дает основания полагать, что «bre­cha digital» не станет для них камнем преткновения в освоении нового поколения услуг.

В то же время ординарная смена технологической парадигмы на исходе очередного кондратьевского цикла, связанная с перестройкой базовой инфраструктуры (телекоммуникации), и изменения рынка информационных и потребительских услуг (интернет, э-торговля) лишь приближают латиноамериканские страны к комплексному решению проблемы освоения новых технологий. Дело в том, что современное «окно возможностей» для Бразилии, Мексики и других ведущих стран региона не ограничивается вариантом пассивного освоения информационных технологий. Слабо использованный пока в регионе потенциал научно-технической революции второй половины XX столетия, как это ни парадоксально, создает условия для широкого развития целого спектра инноваций от биотехнологий до космической техники, для чего у некоторых латиноамериканских стран уже имеются определенные заделы.

Желание Бразилии стать космической державой объясняется отнюдь не только стремлением повысить свой международный престиж. Еще в меньшей мере этим мотивом руководствовались страны АСН, которые, несмотря на неудачу 1991 г., сумели вновь возродить проект «Симон Боливар» по совместному запуску спутника связи для обеспечения нужд этого субрегиона[243].

Для формирования устойчивого технологического пространства страны мало модернизировать инфраструктуру телекоммуникаций и повысить интернет-грамотность населения. При выборе стратегии технологической модернизации страна или группа стран должны ориентироваться на разработку и совершенствование высоких технологий действительно мирового уровня (например, космических). Такая своего рода «сверхцель» требует согласованных действий десятков и сотен исследовательских центров и предприятий, а значит усиливает и развитие самой сферы НИОКР, и мультипликативный эффект для реальной экономики. Уже сегодня высокие космические технологии в Бразилии дают конкретные экономические результаты не только для совершенствования систем связи и сети интернет, но и для развития новых направлений научных исследований (два спутника серии SCD[244]), оценки природных ресурсов (совместный с Китаем спутник CBERS[245]), реализации программы автоматизированного мониторинга за экологией Амазонии (проект СИВАМ). И явным признанием достижений национальных специалистов стало включение единственной периферийной страны – Бразилии в группу 16 государств, занятых реализацией проекта по запуску международной космической станции[246], на которой первый бразильский космонавт должен начать работать в 2004 г. И возможно, что это будет не единственный международный космический проект с участием Бразилии. Учитывая, что стране трудно содержать хозяйство уникального по своим условиям космодрома в Алкантаре (расположенного близ экватора), Министерство науки и технологии Бразилии с большим интересом отнеслось к предложению ряда фирм из США, Южной Кореи и Австралии организовать совместную компанию по осуществлению коммерческих запусков[247].

Накопленный опыт латиноамериканских стран по освоению технологий нового поколения в 90-е годы еще раз показал, что решение такого рода задач невозможно без кропотливой и многолетней работы государственных организаций, без реализации специальных правительственных программ. И в первую очередь это относится к сфере подготовки кадров и перестройке рынка труда – одной из самых слабых сторон неолиберального проекта.

СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗДЕРЖКИ И РЫНОК ТРУДА

Поскольку одна из основных целей неолиберальных преобразований состояла в том, чтобы снять государственные препоны для развития рынка, сам процесс модернизации постепенно попадает под спонтанное воздействие той социальной среды, в которой он развивается. Механизм обновленного спроса и предложения начинает оказывать обратное воздействие на ход структурных реформ, особенно в тех случаях, когда на рынках возникают устойчивые деформации.

Новые стереотипы потребления, старые стереотипы жизни. В последние годы в регионе определенно начала меняться сама модель потребления, в которой чрезвычайно быстро растет сегмент т. н. «символического» потребления (использование средств коммуникаций, информации, знаний). Это прямой результат прорыва в жизнь стереотипов информационного общества. Причем более широкое использование информационных товаров имеет даже не столько экономические, сколько социально-культурные последствия, и в первую очередь оно ведет к быстрому укреплению институтов гражданского общества.

Масса людей, зачастую исключенных из современной экономической жизни, получает возможность публично говорить о своих собственных проблемах. Показательных примеров радикального изменения информационной среды в латиноамериканских обществах уже немало. Не имея представления, как работает печатная машинка, гватемальские индейцы по факсу направляют в международные неправительственные организации послания о нарушении прав коренных народов. Не зная письменности, индейцы Амазонки обмениваются видеокассетами, популяризируя таким образом заснятые на пленку традиционные обряды. Антиправительственная группировка «сапатистов» на юге Мексики имеет свой сайт в интернете, на котором регулярно размещает пропагандистские материалы[248]. Одновременно ассоциации мелких производителей кофе в том же мексиканском штате Чьяпас установили интернет-связь со сходными организациями стран Центральной Америки и Карибского бассейна и обмениваются с ними информацией о состоянии рынков и международных переговоров по данному товару, условиях транспортировки, технологии производства, уровне цен. Небольшие муниципальные организации в Мексике (фактически объединения соседей), располагая собственными компьютерами, базами данных и интерактивным доступом к информационным сетям, оказывают сильное давление на государственные органы с требованиями решать местные проблемы. Группа экологов из Веракруса, получив информацию от своих коллег из США, организовала кампанию протеста против строительства в этом районе атомной электростанции и обнародовала в средствах массовой информации материалы об опасных сторонах данного проекта[249]. Многочисленные примеры такого рода можно найти и в других странах латиноамериканского региона.

Невиданный ранее рост «символического» потребления представляет собой экономический парадокс. Он наблюдается в странах, где реальные доходы занятых не увеличились по сравнению с 1980 г., а кое-где даже снизились (Венесуэла и др.). И при этом, по данным ЮНЕСКО, в 1997 г. в сравнении с 1970 г. число телевизоров на каждую тысячу жителей составляло 205 против 57, время просмотра телепрограмм возрастало в геометрической прогрессии. Конечно «индустрия культуры» – телекоммуникации, видео, информационные сети – остается относительно дорогой и малодоступной для основной части населения, но себестоимость таких услуг день ото дня падает, и правительственные органы не могут не учитывать этих новых процессов, рассматривая, в частности, новые цели борьбы с бедностью, безработицей и неформальной экономикой. Население латиноамериканских стран, и особенно молодежь, ориентировано не просто на повышение уровня жизни для расширения потребления (т. е. индустриальную консьюмеристскую модель), а на качественное изменение его структуры. Демократизация политической жизни в Латинской Америке в последнее десятилетие лишь усиливает эту установку.

Отмеченные процессы стали косвенным результатом всего комплекса неолиберальных преобразований и модернизации латиноамериканских обществ, но они же становятся источником социального напряжения и серьезным препятствием для продолжения реформ. О крайне ограниченном воздействии проведенных реформ на рост благосостояния населения лучше всего свидетельствует следующий факт. Производство ВВП на душу населения в постоянных ценах 1995 г. в целом по региону увеличилось с 3606 долл. в 1980 г. до 3761 долл. в 1999 г., т. е. всего на 155 долл.[250]

Используя материалы обследования жилищ в восьми странах, на которые приходится 75% населения региона, эксперты ЭКЛА смогли представить новую «социальную картину» Латинской Америки. Немногочисленную группу с высоким уровнем дохода составляли директора и менеджеры частных и государственных корпораций (2% обследованных), специалисты высшей квалификации (3%) и владельцы крупных, средних и малых предприятий (4%). В относительно узкую группу лиц со средним уровнем дохода входили специалисты с высшим или специальным техническим образованием (6%) и государственный административный персонал (8%). Основная же масса рабочих, ремесленников, водителей (25%), работников торговли (14%), сферы индивидуальных услуг и работающих на собственный счет (15%), занятых в сельском хозяйстве (20%), т. е. три четверти экономически активного населения относились к социальной страте с низким уровнем дохода[251].

Если для работников сельского хозяйства и сферы услуг средний заработок только в два раза превышал официально установленный уровень бедности, для работников промышленности, транспорта, торговли – в 3,5 раза, то для страты со средними доходами – в 5 раз, а для верхней страты – в 13,7 раза[252]. Эта остроугольная пирамида с очень небольшой прослойкой среднего класса отражает крайне неравномерный характер распределения доходов, хотя в отдельных странах ситуация, конечно, различается. Так, в странах с более высоким уровнем подушевого дохода относительно меньше доля занятых в сфере торговли и сельском хозяйстве. Удельный вес занятых в сфере услуг может быть одинаковым, но в странах с высоким подушевым доходом условия их работы и оплаты труда существенно отличаются от стран с низким показателем ВВП на душу населения. Доля наемной рабочей силы, имеющей некоторые гарантии оплаты труда, намного выше в Чили (57%) и Коста-Рике (46%) по сравнению с Мексикой (38%) или Сальвадором (15%).

За годы реформ до начала кризиса 1998 г. численность населения, живущего за чертой бедности, в регионе сократилась с 41% в 1990 г. до 36% в 1997 г., причем не только в городах (с 35 до 30%), но и сельской местности (с 58 до 54%). Однако, несмотря на это, абсолютное число бедных выросло за отмеченный период почти до 200 млн. человек. На конец 1999 г. их количество достигло уже 211 млн. человек, при этом 76 млн. имели доход менее 1 долл. США в день[253]. Высокой остается доля живущих за гранью нищеты: в гг. она сократилась в латиноамериканских городах с 15 до 12%, а на селе – с 40 до 38%. И если ситуация в Аргентине, Чили, Коста-Рике, Уругвае отличается в лучшую сторону, а в Бразилии, Мексике и Венесуэле показатели немного ниже среднерегиональных, в целом ряде стран положение оказывается почти катастрофическим. В условиях нищеты живут 17% городских семей в Колумбии, 22% – в Эквадоре, 23% – в Боливии, 41-42% – в Никарагуа и Гондурасе, 48% сельских семей в Перу, 62% – в Боливии, 64% – в Гондурасе[254].

В прошедшее десятилетие, несмотря на то, что реальная зарплата увеличивалась на 1,5-2% в год, динамика уровня реального дохода в большинстве латиноамериканских стран отставала от роста ВВП (см. рис. 23). Исключение составляла только Чили, где заработная плата ежегодно увеличивалась в среднем на 3,1%. В Бразилии она также росла достаточно динамично до начала кризиса в 1999 г., а в Мексике – даже опережающим темпом до кризиса 1995 г. Достаточно устойчивым был ее рост в Колумбии (1,7% в год).

Рис. 23. Сравнительная динамика регионального ВВП и индексов реальной заработной платы в ряде стран Латинской Америки в 90-е годы[255].

Но в некоторых странах ситуация просто катастрофическая. В Аргентине оплата труда в обрабатывающей промышленности в 80-е годы сокращалась на 2,5% в год, а в следующем десятилетии в среднем возрастала всего на 0,1% и фактически не изменилась за период гг. Еще сложнее положение в Перу, где зарплата рабочих крупнейшего промышленного центра – столицы Лимы имела явную тенденцию к сокращению и в 80-е (на 10,7% в год), и в 90-е годы (на 0,9%). Уровень реальной заработной платы в 2000 г. был ниже показателей 1980 г. в Аргентине, Венесуэле, Мексике, Никарагуа, Перу и Эквадоре[256]. В 2001 г. под влиянием начавшегося экономического спада рост зарплаты в странах региона фактически прекратился, исключая Мексику (прирост на 5,5%) и Чили (1,5%).

В результате, несмотря на то, что ускорение экономического роста на протяжении большей части 90-х годов способствовало снижению показателей уровня бедности и нищеты в латиноамериканских обществах, проблема далека от своего решения, особенно в условиях продолжающегося роста неравномерности в распределении доходов. Исследование ЭКЛА, охватившее 17 стран региона, показало, что лишь в двух из них – Уругвае и Гондурасе она несколько уменьшилась за 90-е годы. В целом же по региону разрыв в уровнях доходов между 10% наиболее бедных и богатых граждан возрос до 19,3 раза[257]. Масса трудящихся остается за гранью формальной экономики и занята в низкокапитализированном производстве при мизерных доходах и отсутствии доступа к социальным программам правительств, а нередко – в еще более маргинализированном традиционном сельском хозяйстве. Повышается уровень маргинализации и в городах. И все это ведет к фрагментации общества, росту его неуправляемости и откровенного насилия, непредсказуемости поведения отдельных социальных групп, политической апатии значительной части жителей.

Исходя из собственного тяжелого опыта и учитывая определенные успехи в решении сходных проблем в других регионах мира (прежде всего в Юго-Восточной Азии), правительственные организации целого ряда латиноамериканских стран и эксперты ЭКЛА сумели нащупать те ключевые точки, которые способны в перспективе изменить социальную среду для структурных преобразований и повысить устойчивость общественного развития. Если вернуться к концепции Р. Биелшовского, изложенной в первом разделе данной работы, можно заметить, что новая латиноамериканская экономика в начале столетия нуждается в том же, в чем импортзамещающая индустриализация нуждалась в 60-е годы – в создании адекватной среды для дальнейшего развития, социальной адаптации. Этот аспект уже нашел свое (в основном гипотетическое пока) отражение в стратегии ЭКЛА как стремление к равноправию (equidad), а после 1992 г. стал центральным в латиноамериканской концепции «устойчивого развития»[258].

Неформальный сектор и безработица. Даже в Мексике, где государство остается крупным работодателем, около половины новых рабочих мест в 90-е годы создавалось преимущественно в неформальном секторе с более низкими квалификацией занятых, производительностью и оплатой труда. В целом же по региону на неформальный сектор приходилось 61 из каждых 100 новых рабочих мест (см. табл. 11). Несмотря на появление тен-

Таблица 11[259]

Среднегодовые темпы роста занятости в Латинской

Америке в гг. (%)

Тип хозяйства	Прирост	Вклад в общий прирост занятости
Неформальный сектор	3,9	61,0
Работающие на собственный счет	3,6	29,0
Семейное хозяйство	5,2	11,0
Микропредприятия	3,8	21,0
Формальный сектор	2,1	3,9
Государственный сектор	0,7	…
Частные предприятия	2,6	39,0
- малые	3,6	9,5
- средние	2,2	12,7
- крупные	2,4	16,8
Всего	2,9	100,0

денции ускоренного роста занятости в семейном хозяйстве, на малых и микропредприятиях, только последние внесли весомый вклад в расширение числа рабочих мест. Фактически быстрее всего увеличивалось число работающих на собственный счет, а также занятых на крупных и средних предприятиях. Участие же госсектора в этом процессе стало минимальным. Вследствие изменений в структуре занятости к 2000 г. 50% всех занятых в Латинской Америке работали в неформальном секторе или на производствах с очень низкой производительностью труда[260].

Занятость в официальной экономике расширялась преимущественно за счет третичного сектора хозяйства (см. табл. 12).

Таблица 12[261]

Прирост занятости в странах Латинской Америки

по отраслям в 90-е годы (%)

Отрасль	Прирост/ сокращение	Вклад в общий прирост занятости
Сельское хозяйство	-0,4	-4,3
Промышленность	1,2	8,3
Строительство	2,8	8,0
Торговля, общественное питание, туризм	4,0	32,7
Транспорт, связь, электро-, газо - и водоснабжение	4,4	10,9
Финансовые услуги, операции с недвижимостью	6,0	12,3
Социальные и персональные услуги	2,7	34,8
Прочие отрасли	-2,3	-2,7
Всего	2,2	100,0

Причем в его рамках 70% рабочих мест появлялись не в современном (финансовые услуги, телекоммуникации и т. п.), а в традиционном сегменте (персональные услуги, розничная торговля, транспорт), что еще больше ухудшало качество рабочей силы[262].

Если развитие сектора PYMES имеет определенное сходство в разных латиноамериканских странах и это открывает возможность выработки некоторой согласованной стратегии их развития в рамках интеграционных группировок (что уже пытается делать МЕРКОСУР) и на региональном уровне (к чему стремится ЛАЭС), эволюция неформального сектора – по существу сугубо национальное явление. Для решения его проблем трудно подобрать какие-то универсальные рецепты. И эксперты, и политики отчетливо понимают, что первым и наиболее важным шагом должна стать «формализация» этого огромного конгломерата мелких и мельчайших предприятий, однако юридические и административные процедуры такой операции пока не определены. Следует учитывать, что жесткие ограничения на деятельность неформальных предприятий столь же неэффективны, как и попытки сдерживать рост маргинальных кварталов вокруг больших городов Латинской Америки[263]. Внутренняя и внешняя трудовая миграция по существу составляет мощнейший источник развития неформального сектора экономики, к которому за два последних десятилетия добавился контингент хронически безработного населения.

Неолиберальные преобразования ни в малейшей мере не способствовали ликвидации неформального сектора, а в некоторых аспектах косвенно подталкивали его дальнейший рост. Прежде всего, это было связано с хроническим дефицитом новых рабочих мест в формальном секторе. Например, в прошедшем десятилетии в достаточно благополучной Мексике ежегодно создавалось в среднем 500 тыс. рабочих мест, в то время как численность экономически активного населения в тот же период увеличивалась на 1300 тыс. человек. Соответственно год от года дефицит рабочих мест возрастал на 800 тыс. Одна из причин состояла в том, что на крупнейшие предприятия-экспортеры и «макиладорас» в гг. приходилось всего около 5% занятых в стране, и они просто не могли создать необходимое число дополнительных рабочих мест, да и не были в этом заинтересованы по соображениям сохранения конкурентоспособности[264].

Кроме того, реформы в духе «Вашингтонского консенсуса» совершенно не учитывали возможное воздействие преобразований на проблему занятости, хотя и предполагали перестройку рынков труда. Например, либерализация внутреннего рынка и, по крайней мере, временное замещение национальных товаров импортными определенно сокращали местное их производство и, соответственно, занятость. В том же направлении действовал и выбор крупных предпринимателей (прежде всего зарубежных) в пользу широкого импорта капиталоинтенсивных технологий, естественно, снижавших спрос на неквалифицированный труд в странах Латинской Америки. Двойное действие на занятость оказывала приватизация: с одной стороны, государство перестало быть крупным работодателем, с другой стороны, новые владельцы предприятий в интересах повышения эффективности их работы не останавливались перед сокращением персонала. Либерализация самого рынка труда, повышая мобильность рабочей силы и гипотетически способствуя выравниванию положения в формальном и неформальном секторах экономики, на деле увеличивает риск открытой безработицы, снижения оплаты труда постоянного персонала предприятий, равно как и опасность частичной ликвидации социальных гарантий для нетрудоспособных.

За 90-е годы радикального улучшения положения с занятостью не произошло. Эксперты ЭКЛА объясняют это, в частности, последствиями демографической ситуации недавнего прошлого. В большинстве стран региона уже произошел «демографический переход» и темпы естественного прироста населения сократились, но продолжает сказываться «демографический ресурс» – в трудовой возраст вливается многочисленное пополнение. Кроме того, в условиях продолжающегося падения доходов большинства семей большая часть женщин и подростков вынуждена выходить на рынок труда в поисках заработка.

В целом по региону положение с открытой безработицей в прошедшем десятилетии продолжало ухудшаться, показатель поднялся с 5,8% в гг. до 8,8% в 1999 г. и затем немного снизился в гг. У значительной части стран (Бразилии, Чили, Перу, в Центральной Америке) показатель безработицы колеблется близко к этим пределам – 5-10%. Однако существуют два очевидных отклонения от общей тенденции (см. рис. 24).

Рис.24. Уровень открытой безработицы в городах[265].

С одной стороны, в Мексике после кризиса середины 90-х годов показатель безработицы в городах снизился до рекордной для региона отметки 2,2-2,5%, хотя это в определенной степени связано с национальной спецификой расчетов данного показателя. С другой стороны, предельно высокий уровень безработицы 18,5-19,5% отмечался в последние три года в Колумбии, что обусловлено прежде всего нестабильностью внутриполитической ситуации в стране. К этой отметке приближается и наиболее либерализовавшая свой внутренний рынок Аргентина. Сейчас у нее показатель городской безработицы примерно на том же уровне (17,4-17,5%), что и в середине прошлого десятилетия, когда страна остро ощутила «эффект текилы». И именно это наряду с падением уровня доходов стало причиной стихийных выступлений населения и беспорядков в Буэнос-Айресе в самом конце 2001 г. – начале 2002 г. Высокие показатели безработицы сохраняются и в ряде малых стран. Она превышает 15% рубеж в Панаме, Доминиканской Республике, Уругвае, на Ямайке. В 1999 г. к этому показателю вплотную приближались Венесуэла (14,9%) и Эквадор (14,4%), но затем уровень безработицы в обеих странах начал медленно снижаться.

Размеры скрытой безработицы, всегда определявшиеся на основе крайне приблизительных оценок, в условиях неполной занятости, расцвета неформальной экономики и подпольного бизнеса просто не поддаются рациональному учету. Вместе c тем в последние два десятилетия значительно вырос контингент временных наемных работников. По имеющимся данным, в Колумбии, например, их доля среди трудящихся в городах поднялась с 6,6% в 1980 г. до 20% в 1997 г. Как правило, удельный вес этого контингента немногим меньше и в других латиноамериканских странах (17,9% в Аргентине, 16,9% в Чили, 15,4% в Венесуэле), а в некоторых – существенно выше (26,3% в Сальвадоре, 45,1% в Эквадоре). Чаще всего речь идет о занятых на малых и мельчайших предприятиях, где доля временного найма может в полтора-два раза превышать средненациональные показа,5% в Эквадоре, 68% Сальвадоре, 27% Аргентине и т. д.). Временная занятость получила распространение во всех отраслях, но особенно широко в сфере услуг. В наибольшей мере этой формой найма охвачены молодые работники в возрасте до 30 лет. Но зато издержки на оплату труда временно нанятых составляют в Аргентине, Колумбии, Чили, Перу от 57 до 66% от зарплаты постоянного работника[266]. Значительно шире стала использоваться и практика работы без заключения контракта – от 22% городской наемной рабочей силы в Чили до 46% – в Бразилии и 65% – в Парагвае, и опять преимущественно на мельчайших предприятиях. Обычно большая часть работников PYMES оказывается не охваченной системой социального обеспечения (исключение составляют только Уругвай и Чили). Вместе с тем в гг. за пределами системы социального страхования оставались 20-26% наемных работников в Чили и Коста-Рике, 35-39% – в Бразилии, Мексике, Аргентине и Венесуэле, 62-64% – в Боливии и Парагвае[267].

Качество человеческого капитала и реформа рынка труда. Его нередко определяют как повышение качества «человеческого капитала» и связывают с проведением реформы рынка труда, «формализацией» неформального сектора экономики, развитием системы образования и других социальных услуг. На этих направлениях были предприняты определенные шаги (например, правительством в Бразилии), но, по признанию специалистов международных организаций, оказались получены весьма скромные результаты, и потенциал реформ далеко не исчерпан[268]. Реформированию рынка труда препятствовали, с одной стороны, кризисные явления и общая неустойчивость латиноамериканских экономик, с другой – подчинение политики в сфере занятости целям других неолиберальных преобразований, т. е. ее трактовка по остаточному принципу в надежде, что сам рыночный механизм нормализует спрос и предложение рабочей силы. Последнее положение соответствует постулатам неоклассической теории (лежащим в основе неолиберализма) и вызывает серьезные возражения неокейнсианцев. Его реализация на практике очень маловероятна в периферийной рыночной экономике. Для включения механизмов саморегулирования, по меньшей мере, необходимо, чтобы рынок рабочей силы был свободным, гибким, в достаточной степени диверсифицированным, с точки зрения предложения, действующим на принципах «совершенной конкуренции». Такие черты абсолютно не свойственны латиноамериканским рынкам труда.