Представление о королевской власти в политической культуре Франции первой половины XVIII в. ( гг.) (стр. 3 )

Однако главное значение творчества Монтескье состоит не в защите прав родовитого дворянства. Его нельзя поставить в один ряд с дворянскими идеологами, поскольку он идет намного дальше, его политическая философия глубже, и конечно представляет собой самую развернутую и продуманную из либеральных доктрин просвещения. Монтескье, как известно, выдвинул мысль о необходимости представительной власти. Самым интересным и типичным именно для этого писателя являлось то, что он основывает это на своем представлении о происхождении и роли королевской власти, с одной стороны, и значении аристократии в обществе, с другой. Дворянство, по мнению Монтескье, не просто неразрывно связано, но и призвано исполнять роль промежуточной власти, посредников между нацией и королем. Подобная политическая структура логически вытекает из социального устройства королевства, в котором аристократия играет связующую роль между верховной властью и остальным обществом.

Итак, мы видим, что дворянская идеология первой половины XVIII в. включала в себя представления о происхождении и роли королевской власти в обществе, а так же определенный политический идеал, основанный на аппеляции к традиции. Поиски своего места в изменившейся социальной и политической структуре, предчувствие грядущих перемен заставляли аристократию с особым рвением отстаивать свое место в обществе, что и рождало определенный политический идеал. По мнению дворянских писателей, роль монарха была непосредственно связана с социальной структурой общества, в котором родовитое дворянство занимало особое, привилегированное положение. Эта идеология продолжала, как и в 17 в., базироваться на представлении о том, что королевской власти необходимо поддержка дворянства. В XVIII в. для защиты этих принципов представители знати использовали новые аргументы: национально-исторические – все это можно объяснить включенностью идеологов дворянства в острую дискуссию о происхождении нации, но это так же является свидетельством рождения новой политической культуры, от которой высшее сословие не осталось в стороне. В связи с популярностью идеи нации и национальной монархии, дворянство выдвинуло себя на роль посредников между нацией и королем. Король, чья власть произошла путем выделения из среды франкских воинов, являлся для знати "первым среди равных". Исключительность дворянского сословия, а не особое положение власти было для них залогом стабильности социального и политического организма. Однако, дворянская идеология в первой половине XVIII в. несомненно, эволюционировала в сторону либерализма. Причем это проявилось не только в просветительской доктрине Монтескье, уже во многом утратившей связь с традиционным дворянским мировоззрением. Новые тенденции: интерес к историческому прошлому нации, включенность в споры по острым, ключевым вопросам, стремление к определенной свободе слова и мнений – всё это становиться характерными чертами дворянской идеологии.

Новые тенденции в представлениях о королевской власти еще в большей степени воплотились в идеях “демократической” и “национальной” монархии. Известный историк, секретарь Французской Академии аббат Дюбо, автор трудов по эстетике, опубликовал свой труд “Критическая история установления французской монархии в Галлии” в 1734 г. как ответ на теорию происхождения французского дворянства от франков, предложенную Буленвилье.[39] Хотя сам идеолог дворянства ко времени ответа уже давно умер, его идеи еще долго продолжали оставаться популярными вызывали ожесточенные споры. Дюбо, известный как автор романистской теории, в отличие от Буленвилье, заканчивал свою историю завоеванием франками Галлии. Он выводил происхождение королевской власти во Франции из наследия правления римских Цезарей. Первые короли франков, по мнению Дюбо, являлись, по сути, вождями племен, а власть над несколькими нациями приобрели только как ставленники Рима: "Римские галлы называли (Дагоберта I) королем, так как он, являясь королем Франков, был и верховным вождем и князем Римской империи".[40] Работа Дюбо имела огромное политическое значение (по-моему, еще неоцененное), так как была посвящена формированию французской нации и ее историческим правам. Дюбо придал национальное значение французской монархии, причем у него, одного из первых, понятие нации приобретает социальный оттенок. У Дюбо нация представлена исключительно третьим сословием. Однако эта социальная дифференциация появляется у него не случайно. Сами идеологи аристократии, например Буленвилье, как мы видели, подчеркивали исключительное положение родовитого дворянства в обществе, тем самым, исключая его из нации. Однако в произведениях защитников дворянских привилегий знать занимала высшую ступень иерархической структуры и выступала посредником между королем и нацией, а Дюбо и его последователи отказывали ей в этом положении и в этой роли. По мнению последнего, «нация и король с незапамятных времен связаны неразрывными узами, не требующими ни каких посредников».[41]

Дюбо – несомненный сторонник монархической власти и стремится доказать ее исконность историческим договором. Он состоит в том, что разные нации были собраны под сенью монархии франков и признали этих правителей, называя королями, в соответствии с их древним титулом. Французская нация тоже исконна. Начав свое формирование под властью римлян, она всегда имела права, историю и всегда была тесно связана с королевской властью и защищена ею. Напротив, феодальные вольности средневековья представлены у Дюбо узурпацией власти, разрушавшей союз монархии с нацией, который единственный являлся и благом для Франции.

Политическое значение исторического труда Дюбо становится особенно очевидным в дальнейшем. Через три года после его исследования выходит “Рассмотрение древнего и современного управления во Франции” маркиза Р. Л. д’Аржансона, который, основываясь на исторические выводы своего предшественника, создает теорию “демократической монархии”. Нельзя с уверенностью сказать, кто является автором этого термина, так как, хотя дословно это словосочетание можно встретить у Мабли, уже в начале века выражение “демократия, управляемая монархией” употребил маркиз д’Аржансон. Он же составил проект реформ, в результате которых форма правления во Франции становилась похожей на подобную “демократию”.

Рене Луи д’Аржансон, один из крупнейших государственных деятелей эпохи Людовика XV, известный писатель, мемуарист, экономист, остается ещё мало известен как политический мыслитель. Его знаменитые “Мемуары” постоянно цитируются историками. Тонкое понимание и оценка ситуации, замечательные портреты современников и дар предвидения грядущих событий, которым, несомненно, обладал д’Аржансон, делают его воспоминания действительно бесценным источником.[42] Однако главным политическим произведением Р. Л. д’Аржансона являются “Рассмотрение древнего и современного управления во Франции”, законченное автором в 1737 г.[43] Именно на эту работу мы будем, прежде всего, опираться в исследовании общественно - политической доктрины д’Аржансона. Оно было создано в 30-х гг. и отражает взгляды автора этого периода. Конечно, они не оставались неизменными, его политические предпочтения менялись, особенно в 50-х гг., ближе к концу жизни. Но, к сожалению, в этот период он не написал ни одного значительного политического произведения, и мы можем опереться только на небольшие статьи, письма и отрывки мемуаров.

Д’Аржансон не был чистым теоретиком, как многие писатели его эпохи. Он являлся активным участником политической жизни страны, административным функционером и политиком, формировавшим политическое кредо своей страны во внешней и внутренней политике. Думаю, что это только повышает ценность его теоретических взглядов для исследователя. Кроме того, его государственная карьера не могла не оказать влияния на его политические представления. Все это определило основную направленность его произведений - защиту государства, которое у французов в эту эпоху ассоциировалось с сильной королевской властью.

Но д’Аржансон по роду своей деятельности, хорошо видел и недостатки системы, господствовавшей во Франции, кроме того, он не был чужд современным идеям, пришедшим из Британии, либо рожденных на его родине. Все это подвигло его создать план реформирования французской монархии, сложившийся в достаточно цельную систему совершенно нового государственного устройства. Следы этой программы можно найти уже в ранних произведениях д’Аржансона, но окончательно она выражена только в трактатах, заметках и письмах конца 30-х гг. Д’Аржансон, бесспорно знакомый с главными трудами своих предшественников и современников, не мог не уловить этого движения, направленного на реформирование традиционной идеологии. Зарождавшиеся новые представления выдвигали на первый план интересы нации, именно эта карта удачно разыгрывалась в будущей политической игре.

Еще одна характерная примета времени, отразившаяся в произведениях д’Аржансона, изменение терминологии по отношению к королю и его власти, ставшая следствием перемены в представлениях. Из монарха XVII в. - “абсолютного правителя, деспота”, он превращается в “суверена”, а в дальнейшем просто в “шефа”, главу страны или даже просто правительства. Такое постепенное умаление власти короля в общественно-политической теории явилось закономерным возвеличиванием прав нации, ее собственного суверенитета. Однако практически все французские писатели XVIII в. стремились как раз наладить связь между королем и нацией, установить кажущееся равновесие их власти, либо сделать их незаменимыми друг для друга.

Главное произведение д’Аржансона, выдвигающее на повестку дня реформы государственного строя, посвящено французской истории, что было характерно для той эпохи. Маркиз д’Аржансон обращается к истории государственного управления во Франции. В центре его интересов - сущность, происхождение и генезис королевской власти. Приступая к решению проблемы природы королевской власти, д’Аржансон задается вопросом: “Каким образом один человек управляет 20 миллионами?” Его ответ: “Через мнение: оно выражает опыт чувств, знаний, и особенно обычая”.[44] Единицы, обладающие общественной властью, противопоставляют реальные интересы борьбе партий, которые желают раздела всего, что объединено в систему. Мнение охраняет величие монарха. Истинной поддержкой монархии, по мнению д’Аржансона, является свобода, и эта поддержка взаимна: “Свобода - опора Трона, порядок делает законной свободу”.[45] Часть этих рассуждений кажется вполне понятной. Отвергая божественное право королей и двойную природу их власти, д’Аржансон предлагает свой секуляризированный вариант королевского права. Мнение являются тем посредником в управлении, который дает право на власть. В основе этого изменчивого гаранта лежит достаточно прочное основание - обычай. Но чье это мнение, и каким образом оно выражено, т. е. как становится известным? И что понимает д’Аржансон под свободой? Судя по всему д’Аржансон связывает два этих понятия, так как употребляет их рядом, и они являются охраной трона. Тогда абстрактная свобода становится вполне реальной свободой выражения мнений, за которую ратовали многие просветители. Чтобы положить под основание трона свободу слова, нужно было иметь твердую уверенность в монархических пристрастиях французов. И у д’Аржансона конечно были основания для такой уверенности. Он надеялся, что подобная гласность не страшна королевской власти, а только упрочит ее. Однако свобода мнений не была пределом мечтаний этого государственного деятеля. Его действительным стремлением были смелые реформы, направленные на создание во Франции демократического режима под эгидой монархии. О них он пишет в своих произведениях, им посвящено большинство страниц его исторического исследования.

Монархические предпочтения д’Аржансона не подлежат сомнению. Даже после 1750 г., когда он весьма скептически высказывается по поводу современного управления и общего состояния дел во Франции, когда он склоняется к необходимости созыва Генеральных штатов и конституции по английскому образцу, когда он предрекает революцию и диктатуру, его симпатии остаются на стороне монархического управления. Оно единственное может поддерживать нормальный порядок в стране и является самым привычным и естественным для французов. Труднее решить вопрос, какой тип монархии предпочитал д’Аржансон. Несомненно, что это должна быть монархия наследственная, исторически установившаяся во Франции. Маркиз д’Аржансон называет этот обычай “прекрасным правом”. Он ревностно оберегает поддержание королевской фамилии браками и рождением наследников, связывая это с главнейшим призванием королей - миротворчеством. Только стабильная наследственная монархия, исключает борьбу за трон, она охраняется от войн и мятежей, связанных со сменой династии. “Корона - наследственна. Не восходя к источнику этого прекрасного права, легко предположить, что для того, кто им обладает, самая большая обязанность - гасить возмущения и войны”.[46] Кроме того, истинная монархия должна иметь национальные корни, то есть быть защищенной от иностранных претендентов. По мнению этого государственного деятеля, иностранцы вообще не должны допускаться к управлению страной, только француз может быть заинтересован в судьбе родины. В подобных рассуждениях д’Аржансона явно просматриваются две вещи: следование традиции, осуждающей во Франции правление иностранцев и идея национального значения монархии.

Кроме рассуждений о необходимости наследственной власти короля, в своих произведениях д’Аржансон рисует образ идеального правителя. Он не отличается большой оригинальностью, однако не во всем совпадает монархами, возвеличенными Вольтером или Монтескье. Как человек близкий к трону и государственный деятель, маркиз старается увидеть в реальных современных правителях черты, которые могли бы помочь им стать великими монархами. Часто он идеализирует регента или молодого Людовика XV, наделяя их качествами необходимыми королю, или стараясь увидеть в чертах характера этих правителей признаки величия. “Кто же является наиболее способным для управления, как не человек обладающий умом, деятельный, неугомонный в работе, обладающий здравым смыслом, ... любящий науки и искусство и обладающий добрым сердцем, радующийся счастию другого и умеющий сопереживать народу и частным лицам”, - таков портрет герцога Орлеанского.[47] Ум, активность, доброта, просвещенность, естественность - таковы черты хорошего правителя, выделяемые д’Аржансоном. Он склонен подчеркивать чисто человеческие, личные качества в образе монарха, возможно потому что не находил других у современных властителей. Интересно, что одной из необходимых черт государственного человека, он считал здоровый образ жизни.

Итак, наследственность монархии и хорошие качества короля - залог стабильности правления и величия нации. Однако д’Аржансон вовсе не склонен возвеличивать современную абсолютную монархию. Должна ли вообще королевская власть быть абсолютной? С одной стороны д’Аржансон практически никогда не оспаривал необходимости верховенства монарха. Он приветствует многие мероприятия, сопутствовавшие установлению сильной королевской власти, выступает против созыва Генеральных штатов и власти парламентов, резко осуждает феодальную оппозицию. Он поет дифирамбы неделимой и неотчуждаемой верховной власти, которая пользуется доверием народа и поэтому является самой естественной, прочной и гуманной. “Вся полнота публичной власти пребывает в монархе, ... не должно быть не какого раздела власти между ним и властью народа”.[48] С другой стороны, многие его рассуждения и предлагаемые реформы противоречат установившейся практике и самому духу абсолютной монархии. Он не только признает договорное происхождение власти, что дало повод историкам считать его сторонником народного суверенитета. Он предлагает фактическую децентрализацию управления, передачу многих общественных функций на места и организацию маленьких республик внутри монархического государства.

Вообще, современный режим, утвердившийся со времени Людовика XIV, д’Аржансон считает порождением министерского деспотизма, узурпировавшим королевскую власть, именно с этой точки зрения он оценивает абсолютизм. Возможно, такая точка зрения сформировалась у него под влиянием идеологов дворянского либерализма, но важно то, что он не считал современную французскую монархию абсолютной в смысле верховенства королевской власти. Думаю можно с уверенностью утверждать, опираясь на вышеприведенные высказывания д’Аржансона, что абсолютная власть короля была его идеалом, тогда как современный режим был деспотией министров, отягощенный феодальным правом, отсутствием свободы и чрезмерной централизацией, а вследствие этого нуждался в значительном реформировании.

Какие же изменения предлагает д’Аржансон? В основе созданной им программы государственных реформ лежит полное разрушение феодального режима. Его критика исторической концепции дворянских идеологов и отрицание исторического значения дворянства и феодального режима проистекает из убеждения в том, что любая попытка либерализации современной государственной системы должна начинаться с отмены феодальных и финансовых привилегий сеньоров. Дворянство может и должно служить нации в армии и в администрации, но их права на землю должны быть упразднены. Феодальное право препятствует развитию экономики, либерализации управления, улучшению нравов, распространению свободы и укреплению королевской власти. Крупные сеньоры, обладая от рождения особыми правами, препятствуют выдвижению действительно талантливых людей, лишенных того старта, которым благодаря знатности, образованию и богатству обладают наследственные дворяне, особенно крупные. Программа д’Аржансона, направленная на разрушение феодального режима довольно проста и радикальна: принудительный выкуп всех соответствующих прав (сюзеренитета, долговых рент, охоты и т. п.) По мнению автора этой идеи, окончательное падение дворянства - самая эффективная мера укрепления режима. “Нужно ли учитывать силу дворянства? Уверяют, что она поддерживает корону, но много доводов в пользу того, что она скорее расшатывает ее, чем поддерживает”.[49]

Другой важной стороной реформ, предложенных д’Аржансоном, является борьба с излишней централизацией власти. Он считает, что часть общественных функций должна быть передана из ведения государственных учреждений местным органам самоуправления. Такая мера также должна будет способствовать укреплению королевской власти, так как все местное управление будет находиться под наблюдением и с участием представителей королевской власти (интендантов). Коммунам не будет предоставлена какая-то часть реальной власти, она вся в руках короля. Местные органы только уполномочены выполнять некоторые общественные функции. В их ведении должны находиться полиция, организация промышленных и других общественных работ, сбор налогов.[50] Во главе каждой из общин или коммун, д’Аржансон предлагает учредить “народные магистраты”, однако их выборами руководит представитель королевской власти: жители выдвигают своих кандидатов, но окончательный выбор - за интендантами[51].

Чтобы применение демократических принципов не стало опасным для королевской власти, оно должно иметь границы. “Нужно четко определить сферы демократической власти, Генеральные штаты являются опасными, но провинциальные штаты - не столь опасны, общинные собрания районов должны быть разделены, и не объединяться”.[52]

Какого положительного эффекта ждет д’Аржансон от этих мероприятий? Прежде всего, экономического: “На общественные работы будет уходить меньше времени и средств, и они будут выполняться с большим прилежанием, через работу этих коммун налоги будут подниматься законно и выплачиваться королю беспрепятственно”. Часть финансовых средств должна оставаться в ведении коммун, через которые король будет управлять их обращением. Местные органы имеют право голоса при обсуждении того, на что должны быть потрачены эти средства. Но они не смогут сами устанавливать налоги. Предоставляя общинам право руководства местными делами, королевская власть, естественно, добивается и политического эффекта

Во-первых, эти меры способствуют борьбе с министерским деспотизмом. Во-вторых, они напрямую содействуют борьбе с остатками феодального права. В-третьих, подобная “демократия” должна ослабить недовольство королевской властью в провинции, не ослабляя, однако, самой власти. “Д’Аржансон декларирует, что ничего уже больше не спасет государство от упадка и гибели, кроме установления этих “маленьких республик”, которые восстанавливают согласие между нацией и королевской властью”.

Подтверждение своей теории д’Аржансон находит во французской истории. 1304 г. явился переломным в завоевании реальных прав. Власть феодалов начинает постепенно разрушаться, укрепляется монархический авторитет. Это свидетельствует о том, что “демократия становится другом монархии, а аристократия - врагом”. Аристократия не может служить королевской власти, только народ всегда являлся ее естественным союзником, так как это соответствует взаимным политическим и экономическим интересам: “Процветание народа способствует обогащению монархии, и это великое дело разрушения дворянства является достаточным поводом, чтобы подчиниться королевской власти для общего блага королевства”. Королевская власть всегда была естественным защитником слабого, бесправного, незащищенного от бесчинства сеньоров народа, дворяне же “слишком близки к трону, и могут не подчиняться”.[53]

Обращаясь к истории других государств, древних и современных, д’Аржансон, повсюду видит подтверждение своей теории. “Законодательство Ликурга устанавливало правительство, сочетавшее королевскую власть, аристократию и демократию”, “императорский Рим основывался более на республиканских обычаях”, современная Англия управляется правительством “приправленным всеми тремя видами”.[54] Помимо исторических примеров, другим источником проектов д’Аржансона была политическая теория. Новая традиция в общественной мысли, изменившая некоторые господствовавшие представления о формах государственного устройства, сделала распространенным предметом обсуждения смешанные формы правления. Д’Аржансон сам достаточно часто ссылается на философов “представивших возможность такого правительства”, но, как правило, не называя не кого конкретно. Мы, однако, можем сказать, что точка зрения д’Аржансона на многие проблемы (происхождение и природа власти, формы правления, функции монарха) имеет явные корни в государственно-правовой теории Т. Гоббса. Но английский философ, описав особую форму правления, которую он назвал “смешанной монархией”, считал ее невозможной. Кроме того, Гоббс, как и многие его соотечественники, старался оправдать уже имевшуюся государственную практику, родившуюся в результате революции, а д’Аржансон строил на этой основе новую для Франции государственную систему, пытаясь найти обоснования ей в собственной истории и придавая черты самобытности. Национальные корни теории “демократической монархии” - не выдумка д’Аржансона. Его построения - один из ответов на новую социальную ситуацию, породившую представления о национальном значении французской монархии. Д’Аржансон, в отличие от своих современников, отказывается от господствовавшего в первой половине века понятие о нации как общности, объединяющей разные сословия. Он четко разделяет ее на аристократию и народ, или третье сословие. Вступая в полемику с популярными в его время теориями, д’Аржансон не считает, что королевская власть должна играть роль надсословного органа, направляющего и примеряющего различные социальные силы. Он видит ее историческое значение и современную спасительную для государства задачу в союзе с третьим сословием и борьбе с аристократией. Основные пункты его программы, направленные на “спасение отечества”: отмена феодальных привилегий, уменьшение власти министров и организация ограниченного самоуправления общин, предоставление свободы мнений. “Скажут, что принципы, представленные в трактате, благосклонны к демократии, стремятся к разрушению дворянства, и не ошибутся”.[55]

Нетрудно заметить, что эта программа, после ее обсуждения и разработки в общественной мысли на протяжении еще полувека, была взята на вооружение во время Французской революции. Интересно, что д’Аржансон, несмотря на свою защиту монархического принципа и обоснования всей своей системы интересами укрепления королевской власти, не называет придуманную им систему “демократической монархией”. Он ставит демократию на основное место при выборе определения: ”подчиненная демократия”, “демократия, управляемая королевской властью”.[56]

После 1750 г. д’Аржансон часто высказывает мысль о необходимости ограничения королевской власти, за суверенитет которой он так ратовал раньше. Даже ранее, после его отставки в 1747 г. в его мемуарах звучат пессимистические нотки, Людовик XV уже не кажется ему способным к управлению страной, а английская конституционная система - неприемлемой для французов. Он более лояльно стал относиться к деятельности Парижского парламента и к возможности созыва Генеральных штатов. Видения грядущей революции все чаще посещают этого защитника величия трона. Его откровения этого периода иногда трудно сочетать с более ранними высказываниями в защиту абсолютной монархии. Возможно, причина этого не только в личных разочарованиях, политических просчетах правительства и прогрессе общественной мысли, перевернувшей многие господствовавшие представления. Все это, конечно, способствовало вполне естественной эволюции взглядов д’Аржансона. Но, все-таки, абстрактная монархическая идея никогда не была для него приоритетной, его взгляды всегда отличались известной рациональностью и вполне вписывались в систему государственного утилитаризма с его концепцией ограниченного деспотизма, либерализации экономики и свободы мнений. Монархическую систему он считал самой естественной и полезной для государства, поэтому и защищал ее долгое время.

Думаю, что несправедливо было бы назвать д’Аржансона чистым прожектером и мечтателем. Он был вполне практичным государственником, стремящимся найти реальные пути выхода из кризиса французской монархии. Форма государства, сочетавшая демократические принципы с централизованной монархической властью, казалась ему самой естественной и подходящей для французов. Тем не менее, как и многие его современники, он часто писал о необходимости соблюдения большой осторожности в проведении любых, даже самых незначительных реформ и некогда не ратовал за немедленное осуществление своих проектов. В его государственных посланиях, докладах и записках очень редко встречаются предложения каких либо серьезных изменений в государственном управлении, которые он описал в теоретических произведениях.

После д’Аржансона теорию “демократической монархии” развивал в своих историко-политических сочинениях аббат Мабли, очень популярный во время революции. Один из ее деятелей и главных теоретиков Кондорсе, взяв на вооружение идеи д’Аржансона и Мабли рассматривал Французскую революцию как попытку осуществления подобных проектов. Таким образом, достаточно отвлеченные построения стали основой политической практики. Но, осуществив мероприятия, предложенные д’Аржансоном и его последователями для укрепления монархии, сохранили ли деятели революции саму королевскую власть?

В заключение, хотелось бы привести мнение известного французского историка Б. Фея. В своей книге «Великая революция. », определяет хронологические рамки революции со смерти Людовика XIV. Такой взгляд, по мнению автора, можно обосновать тем, что изменения в обществе, которые мы привыкли связывать с Французской революцией, начались задолго до взятия Бастилии и закончились вместе с падением Наполеона I.[57] Действительно, новая социальная обстановка, переформирование элиты общества, научный прогресс и падение престижа королевской власти привели к достаточно существенным изменением в интеллектуальной атмосфере в обществе в XVIII в., хотя, на мой взгляд, вряд ли эти постепенные и вполне закономерные изменения можно назвать революцией. Новый век принес особую популярность оппозиционным идеям, но реальная политика и насаждение официальной государственной идеологии тоже имели свои плоды, поскольку отвечали культурной традиции и реалиям политической жизни. Полифония образов власти, господствовавших в политической мысли явно указывает на то, что в обществе шел активный поиск оптимальной модели дальнейшего развития и нового политического устройства, так как старая уже не соответствовала изменившимся представлениям.

Именно в этот период рождается понятие “нация” в том виде, как оно воспринималось вплоть до революции. Нация - это народ, обладающий не только территориальным единством, но и имеющий свои неотъемлемые права, свою историю и мифологию. Король и нация уже не обладают тем единством, которое ярко выражено в теории абсолютной монархии. Во многих трудах нация ассоциируется с третьим сословием. Это представление кристаллизуется в борьбе с идеологией дворянства, которое, аппелируя к традиции, пытается выдвинуть себя на роль посредников между нацией и королем. В ответ начинает создаваться своя национальная история, независимая от истории королевской власти и теория национального превосходства. Монархия в политической мысли остается идеалом для большинства писателей, но новые представления требуют поиска нового единства. Идея королевской власти наполняется новым содержанием, монархия приобретает демократические черты. Сама идея “национальной монархии” в том понимании, в котором она существовала на протяжении всего XVIII в. была рождена новыми представлениями, не только исключившими дворянство из сферы общественной жизни и национально-государственных интересов, но и фактически отделившими короля от нации. Однако это было вполне закономерным продолжением идей эпохи расцвета абсолютной монархии. Новые теории единения короля нации стали порождением одновременно государственной и оппозиционной идеологии, наложившимися на национальную традицию.

XVIII в. во Франции отмечен рождением множества новых политических теорий и попытками претворить их в жизнь. Однако королевская власть продолжает оставаться в представлении политических писателей единственно возможной формой правления для Франции. Особые традиции королевской власти остаются национальной гордостью французов. Однако, несмотря на приверженность монархическому строю, мыслители XVIII в. постепенно наполняют это понятие новым содержанием. Эти идейные изменения постепенно становятся столь существенными, что становятся основой новой политической культуры, утвердившейся во второй половине XVIII века.

[1] См.: Fay B. La grande revolution. . Paris, 1959, p. 71

[2] См.: Sgard J. Lumieres et lueurs du XVIII-e siecle, . Paris, 1986.

[3] Йейтс Ф. Розенкрейцерское Просвещение. М., 1992.

[4] Французское просвещение и революция. М.: Наука, 1989, с. 208-209.

[5] Слово и язык в культуре Просвещения. - Лотман статьи. В 3-х тт. Таллинн, 1992. Т.1, с. 216.

[6] Fay B. Op. cit., p. 18.

[7] См.: Masseau D. L'invention de l'intellectuel dans l'Europe du XVIII-e siecle. Paris, Universitaires de France, 1994.

[8] См.: Beauvais. Sur la piete filiale. - Collection integrale, LXXI, p. 355.

[9] Bossuet J. B. Politique tiree des propres paroles de l’Ecriture Sainte. Paris, 1709.

[10] Le Gendre de Saint-Aubin G. C. Des Antiquites de la Nation et de la monarchie francoise. Paris, 1734.

[11] Там же, с. 836.

[12] Le Gendre de Saint-Aubin G. C. Traite de l’opinion ou memoires pour servir a l’histoire de l’espit humain. 6 vol., Paris, 1735, p. 120

[13] Ibid.

[14] Le Gendre de Saint-Aubin G. C. Traite de l’opinion…, p. 120

[15] Le Gendre de Saint-Aubin G. C. Des Antiquites de la Nation…, p. 61.

[16] Le Gendre de Saint-Aubin G. C. Des Antiquites de la Nation…, p. 153.

[17] Вольтер (Ф. М.А.) Генриада: поэма господина Вольтера. М., 1790, с. 25, 28.

[18] Вольтер (Ф. М.А..) История царствования Людовика XIV и Людовика XV, королей французских. М., 1809.

[19] С. Похождения Телемаково, сына Улисса. М., 1763.

[20] А. Указ. соч., с. 38.

[21] См.: Французское просвещение и революция, с. 221.

[22] Bluch Fr. La noblesse francaise au XVIII-e siecle. Paris: Hachette, 1995; Chassinand-Nogaret G. La noblesse au XVIII-e siecle. De la feodalite aux lumieres. Paris: Hachette, 1976; Devyver A. Le sang epure. Les prejuges de race chez les gentilshommes francais de Ancien Regime (). Bruxelles, 1973; А. Дворянство накануне Великой французской революции. М.: МГУ, 1986.

[23] См.: Devyver A. Op. cit., p.72; А. Просвещение и «дворянский расизм» (особенности идеологии и культуры французского дворянства XVIII века). - Французская революция XVIII в., М., «Наука», 1988, с. 59-74.

[24] А. Указ. соч., с. 60.

[25] Simon R. Henry de Boulainviller, Historien, Politique, Philosophe, Astrologue, P., 1941.

[26] Louis XIV. Memoires de Louis XIV pour l’instruction du Dauphin. P., 1860. V. II, р.160.

[27] de Boulainvilliers H. Histoire de l’ansien gouvernement de la France. - Amst.,1727, p. 44-45.

[28] Ibid, p. 102.

[29] Автор использует русскоязычное издание: Сен-Симон. Мемуары: Полные и доподлинные воспоминания герцога де Сен-Симона о веке Людовика XIV и Регенстве. М.: Прогресс, 1991.

[30] Поэзия и правда истории. - Сен-Симон. Мемуары…, Т.1, с. 21-22.

[31] Сен-Симон. Указ. соч. Т.1., с. 151, 164, 163.

[32] Там же, с. 158-159.

[33] Там же, с. 180.

[34] Сен-Симон. Указ. соч. Т.1., с. 186.

[35] Короли-чудотворцы. М., 1998, с. 540-541.

[36] Персидские письма. М., 1956, с. 101.

[37] Там же, с. 76.

[38] О духе законов. М., Мысль, 1999.

[39] Dubos, abbe. Histoire de l’etalissement de la monarchie francaise dans les Gaules. Amsterdam, 1734. V 1-3.

[40] Dubos, abbe. Op. cit. V. 3, p. 259.

[41] Ibid, p.153.

[42] d’Аrgenson R. L. Journal et memoires du marquis d’Argenson. Par. E. J.B. Rathery. 9 vol., Paris, .

[43] d’Argenson R. L. Considerations sur le Gouvernement ancien et present de la France. Amsterdam, 1764.

[44] d’Argenson R. L. Considerations., p.303, 3

[45] d’Argenson R. L. Reflexions sur le dessein que pourrait avoir Mgr le duc d’Orleans de prendre l’ordre de pretrise, presentees a lui-meme. - Argenson R. L.d’ Journale et memoires... T.3., p.441.

[46] d’Argenson R. L. Reflexions sur le dessein… T. 3, p.440.

[47] d’Argenson R. L. Journal et memoires...T.2, p.1.

[48] d’Argenson R. L. Considerations..., p. 2, p. 175.

[49] d’Argenson R. L. Considerations..., p. 221-233; Argenson R. L. Journal et memoires...T. 1, p. XLIX.

[50] См.: d’Argenson R. L. Considerations..., p. 215, 219-220, 245-248.

[51] Ibid., p.238-240; cм. также: Argenson R. L. Journal et memoires…, T. 1, p. 374.

[52] d’Argenson R. L. Considerations..., p. 230.

[53] d’Argenson R. L. Considerations..., p. 3, 148-149, 190.

[54] d’Argenson R. L. Considerations..., p. 3.

[55] Ibid, p. 303.

[56] d’Argenson R. L. Journal et memoires...t.2, p. 376.

[57] Fay B. Op. cit., p. 4-5.