Псковское духовенство во второй половине XVIII в (стр. 3 )

Последние годы XVIII в. епархия жила под управлением архиепископа Иринея (Ивана Андреевича Клементьевского), бывшего епископа Тверского, известного переводчика и проповедника. Еще в 1788 г. епископ Ириней сделался членом Святейшего Синода и потому место жительства имел в Санкт-Петербурге.[120]

Управляя епархией из столицы, псковские архиереи, благодаря обстоятельным докладам с мест, могли вникать даже в мельчайшие проблемы жизни своей паствы, но основная нагрузка, связанная с текущими делами, ложилась на плечи служащих Псковской Духовной Консистории и духовных правлений.

Духовная консистория, имевшаяся при каждом архиерее для управления епархиями, состояла из присутствия и канцелярии. Канцелярия находилась под началом секретаря, который заведовал всеми столами и пользовался в консистории огромным влиянием. Каждому члену консистории вверялся для наблюдения особый стол, то есть разряд дел, но «в слушании решении дел» в присутствии участвовали все члены консистории.[121] Начиная с 1768 г. в состав присутствия консистории стали включать не только монашествующих лиц, но и представителей белого духовенства: протопопов и священников.[122]

На протяжении 80 – 90-х гг. XVIII в. узкий круг духовных лиц, заседавших в присутствии консистории, устойчив. В него входил ректор Псковской духовной семинарии, он же Псково-Печерский архимандрит (в гг. им был Варлаам (Головин), в гг. – Петр (Можайский)[123]. Бессменным членом присутствия, вплоть до самого закрытия в 1804 г. Снетогорского монастыря, был его архимандрит Афанасий.[124] Представителями белого духовенства являлись протоиереи Троицкого собора Сергий Антипов Владимирский (с 1791г.) и его предшественник – Иоанн Афанасьев. В 1798 г. присутствующим консистории, в уважение его заслуг, стал протоиерей Иоаннобогословской церкви Симеон Яновский.[125] Таким образом, одновременно присутствующими членами духовной консистории могли быть 3-4 человека. Собирались они в будничные дни и с 10 часов утра до 2 часов дня решали накопившиеся вопросы. Случалось, что на заседаниях, за отлучкой в свою обитель не мог присутствовать Псково-Печерский архимандрит. Час их прибытия и убытия строго фиксировался в журнале консистории. Если присутствия в будний день не было, на своем служебном месте все равно находился секретарь, которым в течение продолжительного времени являлся Никифор Титов, так же прикладывающий руку ко всем составленным в консистории бумагам.[126] Он был тем кто приводил в движение весь механизм консисторского делопроизводства, получая за свой труд скромное вознаграждение в размере 100 руб. в год. Под его началом трудились стряпчий и канцелярские служители: три канцеляриста, шесть копиистов, восемь консисторских приставов, один стряпчий и два сторожа. Их труды вознаграждались еще более скромно. Так, канцелярист получал в год 50 рублей, копиист – 25, сторож и пристав –10, стряпчий – 40. Подобные размеры окладов по мнению поддерживали “старое зло административной продажности и поборов”.[127] Мы не можем привести документально подтвержденных примеров вымогательства консисторскими служителями Псковской епархии денег, ценностей или продуктов питания у мирян или духовных лиц, но сельский священник из Ярославской губернии Иоанн Матусевич в своей “Записной книге” , рисует весьма яркую картину бесконечных поборов со стороны членов духовного правления и консистории, которые были особенно велики при подаче отчетных документов (экстрактов, росписей, рапортов, сказок).[128] В Псковской епархии существовала своя система компенсации невысоких окладов членам консистории. В расходной книге Святогорского монастыря за 1796 г. значатся следующие “подарки консисторским”: архимандриту Печерскому куплена голова сахару весом в 13 с половиной фунтов, штоф французской водки и калачи (всего на сумму 9 руб. 95 коп.), на несколько меньшую сумму получили подарки прочие члены присутствия и секретарь, копеечные подарки получили и консисторские служители.[129]

Само здание Псковской духовной консистории находилось в Кремле (Приказная палата) и выглядело следующим образом. На первом этаже располагались две палаты, разделенные сенями. В одной из них, вероятно в меньшей, хранилась денежная казна, получаемая раз в полгода консисторским приходчиком на консисторские расходы из казенной палаты. Во втором помещении находился архив консисторских дел. На верхний этаж можно было подняться по каменному крыльцу с деревянной крышей, под которым находились две маленькие палатки. На втором этаже в малом помещении было присутствие, а в большом – канцелярия, где размещались столы служителей и отдельно стоящий протокольный стол для регистрации в журналы всех входящих и исходящих документов. Из досок были сооружены два простенка, отделявшие канцелярию от тиунской поповской палаты и закутка, в котором содержали случившихся колодников. Подобная планировка неизбежно порождала ряд неприятных моментов, существенно затруднявших работу канцеляристов. Во-первых, зимой большое помещение с толстыми стенами при наличии одной печки и огромных затратах на покупку дров, должным образом не могли протопить даже в обычный мороз. Большое количество посетителей, входящих и выходящих в двери так же способствовало быстрому остыванию палаты. Канцеляристы зябли, работа приостанавливалась. Во-вторых, посетители, всегда во множестве толпящиеся вокруг столов, беседовали между собой, громко кричали, ссорились и постоянно пытались, пользуясь сутолокой подсмотреть содержание лежащих на столах., в том числе и на протокольном, документов. Даже самая важная и секретная информация благодаря этому могла стать достоянием широкой общественности, что могло привести к самым неприятным последствиям для канцеляристов. В-третьих, простенок, отделявший канцелярию от колодников, не достигал потолка и они ухитрялись подслушивать содержание деловых бесед канцеляристов, извлекая из них полезные для себя сведения. Для устранения этих неудобств члены консистории собирались соорудить в канцелярии дополнительные перегородки, но увенчалось ли это успехом, не известно.[130]

Объем работ, выполняемый канцеляристами, был весьма значителен. Шла постоянная переписка с различными административными учреждениями, велись многостраничные дела, возникавшие иногда по самым пустяковым поводам. Вся переписка, внесение содержания дела в журнал, рассылка указов по результатам решенных дел, ведение протокольных записей, протоколирование показаний свидетелей и действующих лиц подобных дел отнимала у членов консистории массу времени. Кроме того, с 1788 г. при приведении границ Псковской епархии в соответствие с границами губернии, количество приписанных к епархии церквей увеличилось почти вдвое, добавилось 4 монастыря. Канцелярские служители уже не могли справиться с объемом возложенной на них работы, а увеличить штаты архиерей не мог. Выход был найден в приглашении из семинарии двух наиболее подходящих, по мнению ректора, семинаристов с назначением им жалования.[131] В 1793 г. Синод проявил заботу о качестве подготовки канцелярских служителей в консисториях и духовных правлениях к выполнению ими своих должностных обязанностей, предписав определять к указанным должностям учащихся семинарий и академий, выбирая тех, кто по своим способностям более других приспособлен к таким трудам.[132]

Когда дел, касающихся какой-нибудь одной стороны жизни приходов, становилось слишком много, консистория старалась предотвращать их появление путем рассылки по уездам разного рода указов и инструкций, обязательных к повсеместному исполнению. Как правило, они составлялись в подтверждение прежних и уже всеми забытых, а контроль за их выполнением возлагался на благочинных, десятоначальников и членов духовных правлений. Все инструкции отличаются обстоятельностью и обременительностью для тех, кому надлежало их исполнять и следить за исполнением. Так, частые кражи церковной суммы привели к тому, что присутствующим консистории пришлось изложить свое мнение на предмет того, как должно организовать ее хранение. Из составленной по этому поводу инструкции, в частности, следовало, что церковные деньги должны храниться в церкви, внутри окованного железом сундука, в специальном мешочке с ярлычком, на котором указана наличествующая церковная сумма. Деньги кладут в сундук и вынимают только священник вместе со старостой, при этом староста ключом закрывает замок, а священник прикладывает свою печать. Для большей сохранности церковного имущества церковнослужителям следовало ночью обходить церковь, осматривая окна и двери. Но более всего консистория требовала отчетности. Каждый месяц священник был обязан рапортовать о сохранности церковного имущества в духовное правление, которое, в свою очередь, каждые 4 месяца составляло рапорт для консистории; каждые два года настоятель храма предоставлял для проверки в консисторию шнурованные приходно-расходные книги. Заодно консистория напоминала белому духовенству о необходимости крайне экономно расходовать церковную сумму, употребляя ее лишь на самое необходимое для богослужения.[133] За промедление с подачей отчетной документации наказывали самым строгим образом. Так, за несвоевременную присылку формулярных ведомостей следовала отсылка в монастырь, с “определением в монастырские труды” священника на полгода, а причетников на 3 месяца за “ослушание команды”.[134]

Все отчеты составлялись по рассылаемым образцам. Многие указы консистории были как две капли воды похожи один на другой, например, о переводе или определении в должность. Но огромное количество дел требовало от членов присутствия знаний о жизни разных категорий духовенства и просто житейской мудрости. Консистория никогда не торопилась с принятием решения, стараясь собрать максимально подробную и достоверную информацию. Весьма распространенной в указах, посланных на места, является формула “узнать подлинно ли…”. Обычно показания обеих ведущих тяжбу сторон на бумаге выглядят убедительно и правдиво. Следует отметить, что выводы, сделанные членами консистории по рассмотренным делам, основаны на фактах, а не на предположениях, а вынесенные решения часто оригинальны и рационалистичны. В августе 1789 г. Синод распорядился в обязательном порядке сочинять экстракты следственных дел, содержащих ссылки на законы, которыми следовало руководствоваться при вынесении решений и скрепленные подписью секретаря консистории. До слушания дела в консистории следовало ознакомить с содержанием экстрактов все стороны, ведущие тяжбу, доносителей и подсудимых при обязательном их рукоприкладстве. До начала слушания желающим предоставлялась возможность внести изменение в свои показания. Причиной этого нововведения являлось, вероятнее всего, стремление архиереев сократить количество приходящих на их имя аппеляций, содержащих жалобы на допущенные в ходе суда и следствия ошибки.[135] В Московской епархии при митрополите Платоне (Левшине) на основе материалов следствия, которое вели секретари или повытчики, и выписок из законов, в консистории составляли определение, предоставляя его архиерею в виде доклада или протокола. На протоколе преосвященный ставил свою резолюцию.[136]

Служба в канцелярии консистории, несмотря на связанные с ней трудности, была весьма престижной и известно немало примеров, когда люди посвящали ей всю свою жизнь. Так, в 1780 г. архиепископ Иннокентий представил к награждению чином коллежского регистратора двух канцеляристов Никифора Титова и Трофима Никитина. Никифор Титов, который впоследствии стал секретарем консистории, начал службу в ней в 1754 г. простым писарем и только в 1763 г. дослужился до канцеляриста. Трофим Никитин служил при консистории с 1756 г., канцеляристом - с 1769 г.[137]

§2. Духовные правления Псковской епархии

Особое место в системе управления епархией занимало Рижское духовное правление, возникшее почти одновременно с переходом лифляндских церквей в ведение псковского епископа. Все церкви Лифляндии были причислены к Псковской епархии 12 марта 1725 г., а уже в 1727 г. в Риге была учреждена контора духовных дел. В 1750 г. она стала именоваться духовным правлением. Одним из мероприятий по упорядочиванию управления епархией, которые предпринял в 1764 г. епископ Иннокентий, было посещение Риги. Епископ Иннокентий посчитал недостаточно большим штат правления, состоявший только из одного протопопа, приказав решать поступающие в правление дела трем присутствующим.[138] Один из двух, введенных в состав правления священников, должен был наблюдать за полковыми и гарнизонными церквами, а второй - руководить светскими приходами. Приступивший к работе священник Сергий Заклинский рапортовал в Псковскую духовную консисторию о страшном запустении, царившем в помещении Рижского духовного правления в 1764 г.: “ничего не приняли как только одно зерцало, стоящее на ветхом и весьма непристойном столе без прикрытия, насылаемых же указов и всяких письменных текущих дел, неотменно подлежащих для содержания и хранения в одном месте совсем ничего не оказалось, кроме ветхого сундука, запечатанного, давних годов с письмами и одного ветхого же, открыто стоящего небольшого шкафа также давних годов с ветхими письмами прежних правителей, но дела находились на дому у протоиерея... Присутствующие часто, когда приходят в правление, находят двери запертыми и через это терпят посрамление... Духовное правление не отопляется”. С 1764 г. в штате правления появляются писцы, сторожа и рассыльные. Три раза в неделю с 9 утра до часу дня проводились заседания правления.[139]

За светскими приходами наблюдать был поставлен Сергий Заклинский, за полковыми - священник лейб-кирасирского полка Алексей Малашевский. По ведомости 1770 г. в правлении помимо присутствующих членов соборного протопопа, протопопа Алексеевской церкви Семена Малгина и священника той же церкви Сергия Заклинского числились подьячий, рассыльные из дьячков и сторож из неграмотных церковников. По всем важным вопросам члены правления списывались с Псковской духовной консисторией и туда же отправляли на рассмотрение экстракты следственных дел.[140] Ведомость 1773 г. указывает присутствующими членами тех же лиц, уточняя при этом функции протопопа Рижского Петропавловского Собора Саввы Глазьева, который должен был присутствовать только на тех заседаниях, где происходило объявление указов местному духовенству. Должность копииста исправлял дьячок Замковской Успенской церкви Андрей Стефанов. Что касается сторожей, то их функции выполняли попеременно местные церковнослужители. Особенностью функционирования Рижского духовного правления была чрезвычайная удаленность от места его расположения некоторых приходов. В ее ведомстве состояли церкви не только в Риге, но и в Пернове (Пярну), Митаве (Курляндское герцогство), в Аренбурге на о. Эзель, в Веррожском уезде (г. Выру). Количество православных храмов в ведении правления было небольшим - в 1773 году 11, не считая полковых, и не имело тенденции к увеличению. Почти все приходы, расположенные на территории современной Эстонии в Ревеле, Балтийском порту и Нарве, были приписаны к Петербургской епархии. Дерптский приход, расположенный в 169 верстах от Риги, был самым отдаленным. Из-за своего положения он до 1788 г. имел статус прихода, подчиненного непосредственно Псковской духовной консистории.[141] Настоятель Дерптской Успенской церкви “чинил исполнение” по всем указам консистории.[142]

За пределами административных границ Псковского наместничества находилось так же Невельское духовное правление, устроенное на вновь приобретенных польских землях. В 1773 г. в его ведении находилось 23 православных храма, самые отдаленные из которых располагались в 40 верстах от Невеля. Присутствующими членами правления были игумен Невельского Преображенского монастыря Иустин и настоятель одной из местных церквей Иосиф Анисимов. До присоединения к в 1772 г. польских земель Невельское духовное правление носило наименование капитула.[143] В конце века количество православных храмов, находящихся под управлением Невельского духовного правления, несколько увеличилось и достигло 36. По одному православному храму было в Полоцке, Витебске и Себеже, 3 - в Невеле, в Динабурге располагалась батальонная церковь. Остальные храмы находились в уездах: в Полоцком -2, в Невельском - 20, в Велижском - 2 и в Суражском - 2.[144] В рапорте архиепископа Иннокентия о духовных правлениях в Псковской и Рижской епархии 1781 г. показано наличие в ведении Невельского духовного правления 44 церквей, но из них значительное число было приписными бесприходными. Всего подобных храмов насчитывалось из них находились в Невельском у. и по одному храму в Полоцком и Витебском. Общее число православных священно - и церковнослужителей при духовном правлении было невелико - 52 священника, 28 диаконов и 104 причетника. Поэтому Невельское духовное правление, так же как и Рижское, не испытывало большой нужды в помощи десятоначальников. Единственный десятоначальник находился Себеже.[145]

На территории Новгородской, а впоследствии Санкт-Петербургской губернии находилось духовное правление, расположенное в г. Гдове. К нему были приписаны на 1781 г. 23 церкви (4 в городе и 19 в уезде) при 82 священно - и церковнослужителях. В числе присутствующих по ведомостям значились 2-3 священника городских и расположенных невдалеке от города храмов. Должность копииста обыкновенно исправлял дьячок одной из гдовских церквей. При уездных церквях числилось два десятоначальника.[146]

Остальные духовные правления находились на территории Псковской губернии, причем их численность и границы подверглись в рассматриваемый период существенным изменениям. До 1773 г. в их числе были Псковопечерское, Островское, Опочецкое, Заволоцкое, Святогорское духовные правления.

Заволоцкое духовное правление накануне упразднения имело в своем ведении 24 церкви пригорода Заволочье и уезда (еще до упразднения правления одна церковь была отписана к Опочецкому у.) и 11 церквей Пусторжевского у., ранее отошедших к нему от Святогорского духовного правления. При этих церквах находилось 164 священноцерковнослужителя. В 1773 г. присутствующими правления были священники Преображенской церкви пригорода Заволочья и Николаевской церкви с Копылка. При правлении имелся сторож. В подчинении духовного правления находилось 2 десятоначальника.[147]

В ведомстве Псковопечерского духовного правления находилось накануне упразднения 18 церквей пригорода Изборска, Изборского, Псковского и Дерптского уездов при 85 священноцерковнослужителях и 2 десятоначальниках. После упразднения правления 16 из этих церквей оказались под управлением Псковской духовной консистории и две перешли в ведение Островского духовного правления. Присутствующими в нем значились два священника Четыредесяцкой церкви с Печерской слободы, а должность копииста исправлял дьячок той же церкви. Вполне вероятно, что и само помещение правления располагалось в непосредственной близости от указанной церкви.[148]

Святогорское духовное правление являлось самым большим по числу относящихся к нему церквей среди всех упраздненных духовных правлений. В его ведении числилось 47 приходских церквей пригорода Воронича и уезда при 267 священноцерковнослужителях и 5 десятоначальниках. Присутствовали в правлении накануне упразднения игумен Святогорского монастыря Вениамин и священник Воскресенской церкви с пригорода . Должность копииста исполнял подьячий Святогорского монастыря. При правлении были заняты вакансии сторожа и пристава.[149]

Определяя месторасположение духовного правления и принадлежность к нему тех или иных церквей, епархиальное начальство учитывало административные границы, расположение гражданских присутственных мест, с которыми духовные правления должны были сноситься в ходе своей деятельности, а так же удаленность от духовного правления подведомственных ему приходских церквей. Из-за последнего обстоятельства приходы, расположенные в одном уезде, могли быть приписаны к разным духовным правлениям.

К Островскому духовному правлению было приписано на 1781 г. 36 церквей, из которых 2 находились в самом Острове, 24 - в Островском уезде и 10, расположенных в 15-45 верстах от Острова, приходских церквей состояли в Псковском у. При храмах состояло 203 священноцерковнослужителя при трех десятоначальниках. Присутствующими правления были протопоп и священник Островского Николаевского собора.

Опочецкое духовное правление ведало 5 приходскими церквями города Опочки и 30 храмами Опочецкого у. При 35 церквях состояло 204 священноцерковнослужителя и 4 десятоначальника. Присутствовали в правлении священники города Опочки.

В ведении Новоржевского духовного правления на 1781 г. числилось 38 церквей Новоржевского у., прежде находившихся в ведомстве Святогорского и Заволоцкого духовных правлений. Кроме них, к Новоржевскому духовному правлению относились 6, весьма удаленных от Новоржева, церквей Влицкого и Полисского станов Холмского у., формально находящиеся в ведении Новгородской епархии. При 44 храмах состояло всего 192 служителя церкви, над которыми стояли 4 десятоначальника.

В присутствии правления заседали священник из Николаевской церкви г. Новоржева и священник Варлаамовской церкви погоста Стехново.[150]

Изменения в составе духовных правлений и их границ, происходили в 70-е гг. XVIII в. одновременно с изменением границ уездов при открытии Псковского наместничества. До 1777 г. приходы в составе духовных правлений располагались на территории как минимум 2-3 уездов, что создавало для присутствующих членов неудобства в сношениях с представителями гражданской администрации. В последней трети XVIII в. границы духовных правлений и уездов совпадали в большей степени, чем в предшествующий период.

По отношению к псковским и некоторым другим приходским церквям функции духовного правления выполняла Псковская духовная консистория. В ее ведении находились 62 псковоградских храма, 44 церкви Псковского у., церковь Захария и Елизаветы с Ряпиной Мызы Дерптского у., 2 церкви на территории Лужского у. и 3 в Гдовском у. Данный пример демонстрирует, что изменение административных границ не всегда было удобно для епархиального начальства. При учреждении Псковского наместничества два прихода отошли от Псковского у. к Лужскому с центром в городе Луге, который состоял в ведении Новгородской епархии. Три прихода по этой же причине перешли из Псковского и Кобылского уездов в состав Гдовского, но подчинить их Гдовскому духовному правлению епархиальное начальство не посчитало нужным из-за его удаленности. В данном случае епархиальная администрация решила вопрос о том, что для нее важнее: добиться совпадения границ уездов с границами духовных правлений, чтобы иметь возможность оперативнее взаимодействовать в случае необходимости с учреждениями гражданской администрации, или избежать чрезмерной удаленности приходов от духовных правлений, к которым они принадлежат, в пользу последнего соображения.

Всего консистория сосредоточила под своим прямым управлением 112 приходских церквей, при которых состояло на 1781 г. 385 священноцерковнослужителей. Осуществлять по отношению к ним управленческую функцию консистории помогали два благочинных в городе Пскове и 9 десятоначальников в уезде.[151]

Сами представители приходского духовенства были заинтересованы в том, что бы находиться в подчинении близлежащего духовного правления. В противном случае им становилось затруднительно ездить в духовное правление по собственным нуждам или по вызову, подавать ежегодные ведомости. С этими неудобствами было связано прошение священнослужителей Холмского у. поданное архиерею в 1794 г. Преосвященный Иннокентий принял во внимание чрезвычайную удаленность приходов Холмского уезда от Великих Лук, где находилось Великолукское духовное правление, и ходатайствовал перед Синодом об учреждении вновь Холмского духовного правления, имеющего в ведении 60 церквей. Синод согласился с мнением псковского архиепископа, хотя и вел политику ограничения роста числа духовных правлений, запретив открывать их без нужды указами от 2 ноября 1772 г. и 30 апреля 1781 г.[152]

Расходная часть бюджета епархий не предусматривала значительных трат на содержание духовных правлений. На их нужды выделялось средств еще меньше, чем на нужды консисторий, поскольку они не были учтены в штатах, и соответственно должны были целиком содержаться за счет приходского духовенства.[153] По-видимому, назначение служащим духовных правлений жалования зависело целиком от воли епархиального архиерея, а учитывая их стесненность в свободных средствах нельзя удивляться низкой величине окладов. Копиист духовного правления, например, получал годовое жалование 10 рублей, то есть в три раза меньшее, чем чиновник выполнявший те же функции в учреждениях гражданской администрации.[154] В результате духовные правления оказались недоукомплектованы копиистами, приставами и сторожами. В 1781 г. из 6 духовных правлений только Островское правление имело в своем составе штатного копииста, в четырех правлениях “письменную должность” исполняли два дьячка местных церквей, один праздноживущий причетник и один праздноживущий священнический сын. В Невельском духовном правлении копиист вообще отсутствовал. Приставы имелись в двух духовных правлениях, а сторожей, положенных по штату, не было вовсе.[155] Не получая достойной оплаты своих трудов официально, члены духовных правлений вынуждены были обирать зависимое от них приходское духовенство. Из дневника Иоанна Матусевича, видно, что наибольшую прибыль члены духовного правления получали с духовенства, подающего росписи и сказки. В этом случае разовый побор мог составить сумму от 95 коп., до 2 руб. 49 коп. с прихода. Появившийся с каким-нибудь поручением пристав правления рассчитывал на обычное подношение в виде 2-5 коп. и каких-либо продуктов (решета ячменя или калача). Ежегодно пристав собирал с приходов новь в размере 2-3 коп. Сельское духовенство несло и так называемую “подводную повинность”, поочередно священник и причетники предоставляли подводы для пристава правления и прочего, проезжающего по делам службы начальства, имеющего при себе соответствующую инструкцию. Иногда вместо подводы приходское духовенство выдавало проезжающим деньги - 3-15 коп.[156] Чтобы избежать поборов с приходского духовенства, архиепископ Псковский Иннокентий (Нечаев) велел в 1795 г. собирать по полушке с души мужского пола на содержание духовных правлений на территории всей епархии за исключением Рижского духовного правления. На десятоначальников была возложена обязанность завести для этих целей приходно-расходные книги.[157] В 1799г. было выделено 360 руб. на нужды шести духовных правлений Псковской епархии.[158] Как попытку сократить расходы на содержание духовных правлений можно рассматривать указ Синода от 01.01.01 г. о переносе духовных правлений, находящихся в “приватных” домах, в близлежащие штатные или заштатные монастыри.[159]

По характеру выполняемых функций духовные правления занимали промежуточное положение между консисторией и благочинными. Отсюда их некоторая неопределенность и нерегламентированность.[160] Так, Синод, обращая в 1785 г. внимание епархиальных архиереев на постоянные упущения, допускаемые священнослужителями при чтении поучений, возлагает обязанности по наблюдению за правильностью проведения богослужения в церквях на духовные правления и благочинных. Экзаменовка и "исправление" священников целиком отдается в ведение благочинных.[161] Не на членов духовных правлений, а на благочинных и десятоначальников возлагается Синодом в 1782 г. обязанность отслеживать случаи пьянства в среде духовенства и доносить о них архиерею.[162]

Наиболее определенными представляются функции духовного правления как нижней инстанции церковного суда. В Московской епархии следствие по проступкам духовных лиц могло производиться благочинными, членами консистории, настоятелями монастырей при участии приказнослужителей из консистории и духовных правлений. Доклад о произведенном следствии с мнением следователя по делу предоставлялся в консисторию или в духовное правление.[163] Одновременно, духовные правления являлись основным связующим звеном между населением большей части епархии и Псковской духовной консисторией. Именно они выступали как в качестве первичного адресата жалоб и прошений, которые, впоследствии, рассматривались присутствующими членами Консистории. Примером, иллюстрирующим роль духовных правлений в системе управления, может служить дело священника Синского погоста Ивана Иванова. В начале жалоба на него со стороны сидельца питейного дома поступила в Островское духовное правление. По факту жалобы духовное правление попыталось провести самостоятельное разбирательство, но священник “за пьянством” не явился, хотя и был “сыскиван”. Тогда духовное правление рапортовало об обстоятельствах дела консистории, а консистория послало правлению указ с требованиями доставить виновного священника в правление, приказать ему рассчитаться с обиженным мещанином, причем содержать под стражей до окончательного расчета, и “обязать подпискою” вести трезвенную жизнь.[164] Переписка с консисторией была непростым делом, как утверждал в своем доношении игумен Святогорского монастыря Вениамин: “...небезизвестно в консистории, что как отправляемые к нему указы, так и от него на оные указы посылаемые рапорты доходят нескоро, а иные де и совсем теряются...”.[165] Тем не менее духовные правления оперативно решали весьма сложные и запутанные дела, каковым являлось разбирательство между священником Георгиевской церкви пригорода Воронича Семена Иванова и крестьянами окрестных деревень. Дело началось с доношения священника в Опочецкое духовное правление 2 декабря 1769 г. 14 декабря духовное правление промеморией известило о начатом деле Опочецкую воеводскую канцелярию, 17 декабря консистория прислала указ, содержащий предписания по порядку ведения следствия. В конце декабря члены правления проводят допросы замешанных в деле крестьян, 11 января 1770 г. был допрошен священник Семен Иванов, а на следующий день духовное правление, разобравшись в ситуации, находит способ решить дело миром.[166] Надо отметить, что предписания получаемые духовными правлениями от консистории, чрезвычайно лаконичны, а отсутствие в них чрезмерной детализации предполагает достаточно большую степень доверия компетентности присутствующих членов в вопросах управления.

Помимо тяжб духовным правлениям приходилось иметь дело со сбором ежегодных ведомостей, а так же со сбором всевозможных справок, доведением до сведения заинтересованных лиц содержания указов консистории и свидетельствовать претендентов на церковнослужительские в чтении, письме и нотном пении. Часть этих обязанностей духовные правления разделяли с благочинными, которым так же предписывалось в некоторых случаях экзаменовать лиц духовного чина и вершить суд над церковнослужителями вплоть до "посажения" их на цепь.[167] Об особо серьезных проступках духовных лиц и мирян благочинные и десятоначальники должны были доносить вышестоящему начальству. Так, себежский десятоначальник священник Стефан известил Псковскую духовную консисторию о живущих в блуде крестьянах.[168]

Начиная с 1797 г. архиереи должны были назначать одного или двух благочинных для надзора за монастырями из числа настоятелей.[169] Главными предметам надзора благочинных согласно инструкции являлись: богослужение, благочиние, нравственность и хозяйство. Каждый монастырь следовало досматривать не реже 1-2 раз в год. Благочинным давалось право во время осмотра монастыря требовать отчета по любому вопросу жизни обители. В инструкции также упоминаются такие обязанности настоятеля как частое посещение келий братии, и давать благословения своим подчиненным на все их дела.[170]

К концу XVIII в. система епархиального управления стала более разветвленной и сложноорганизованной. Порядок работы органов управления духовного ведомства все более напоминал светские учреждения. Теснее стало сотрудничество между представителями духовной и светской власти, особенно в деле наказания за преступления и контроля за расходованием казенных средств. Вместе с тем выявилась одна из основных проблем епархиального управления – недостаточность его материальной базы, ведущая к продолжению практики полуофициальных поборов с рядового духовенства. Дела о мздоимстве, несмотря на затруднения приходского духовенства, не имеющего права отлучаться от своего прихода, в подаче жалоб изредка попадали в поле зрения членов Синода. Однако, члены Синода, оставляли, как это явствует из дела севского епископа Кирилла, подобные жалобы без внимания.[171]

Активное участие в управлении епархией принимают представители белого духовенства, которые лучше знали жизнь приходских священно - и церковнослужителей, чем монахи. Это неизбежное последствие утраты монастырями-вотчинниками вместе с земельными владениями и значительной доли руководящих позиций. Консистории в обновленном составе и система низших органов управления в уездах на протяжении всего XVIII в., расширяли свои функции по мере появления новых правительственных указов, касающихся жизни духовного сословия. И светская власть, и архиереи были заинтересованы в усилении контроля епархиальной администрации за приходским духовенством и обитателями монастырей. Ими настойчиво проводилась политика всесторонней регламентации жизни служителей церкви, постоянно требовалось предоставление отчетности, наказывалась любого рода инициатива, проявленная духовенством.

Глава 2. Социальный состав духовенства

§1. Порядок замещения вакансий в приходах Псковской епархии

Анализ законодательства Российской империи в период правления Екатерины II и Павла I дает основание полагать, что государственная политика внесла существенные изменения в социальную структуру духовного сословия и скорректировала происходящие в его недрах процессы.

Одним из важнейших вопросов, без изучения которых исследователю нельзя представить суть процессов, происходивших внутри духовного сословия, является порядкок наследования мест в причте. В стремлении представителей духовенства закрепить за своей семьей приход видит стихийное побуждение сословия к замкнутости, замешанное на страхе перехода в податное, “рабье” положение, утраты приобретенных свобод и привилегий, а также гарантированных доходов.[172] Подобные страхи на протяжении всей второй половины века подогревались, с одной стороны, ростом численности сословия, не компенсированным открытием новых вакансий, а с другой стороны ожиданием новых разборов духовенства. Происходившие в сфере управления епархиями процессы бюрократизации способствовали закреплению приходов за отдельными семействами. Обычай выбора прихожанами клира на протяжении XVIII в. постепенно сходит на нет и в 1797 г. запрещается Синодом, как противоречащий императорскому указу о запрете подачи коллективных челобитных. Архиереи назначали на священнические места детей умершего иерея, отдавая первенство старшему сыну, уже занимавшему, как правило, какое-либо место в причте. Место наследовалось и по женской линии, передаваясь мужьям дочерей умершего.[173] Семья, претендовавшая на открывшуюся вакансию, понималась очень широко, в нее входили и обладали правами наследования, не только вдова и дети, но также внуки, племянники, двоюродные родственники, родня по линии вдовы. Интересно отметить, что именно в случае наследования места дочерью священника не состоящей в браке, сочетались два подхода к получению прихода. Во-первых, наследственный, так как невеста - наследница выбирала жениха, во-вторых, учитывался образовательный ценз, ибо архиерей, утверждавший кандидатуру будущего священника, учитывал уровень его духовного образования. В Киевской епархии существовал даже обычай, называемый “оглядины”. Если к невесте, по каким-либо причинам не посватался образованный кандидат, митрополит в дверях класса бурсы, демонстрировал невесту “философам” и “богословам”.[174] Киевский митрополит Арсений (Могилянский), даже издал указ по своей епархии, принуждавший выдавать невест-наследниц только за выпускников семинарии. Если приход насчитывал 80-100 дворов, жених должен был быть “богословом”, если 60-80 “философом”, менее - выпускником класса риторики.[175] Епархиальное начальство вынуждено были мириться с подобными правилами наследования прихода, но всегда имело возможность вмешаться в спор о наследовании и подчеркивало свое формальное право назначать священников, руководствуясь только их семинарской подготовкой. Так, вдове священника из погоста Слаботки Торопецкого уезда, было объявлено: “...чтоб она жила спокойно и не почитала б онаго священнического места как наследственного для ея дочерей, которых она имеет еще несколько, а знала б, что не по наследству определяются к церквам священнослужители, а токмо по достоинству и Его Преосвященства избранию.”[176] Предпочтения архиерея и в самом деле имели решающее значение при наличии нескольких кандидатов на место в причте. Когда на место пономаря в Колпинском погосте претендовали 9-ти летний сын причетника данного погоста Иван Харитонов и 16-ти летний пономарь из погоста , архиерей отдал предпочтение именно последнему. Василий Мелетовский пел в санкт-петербургском хоре Его Преосвященства с 1788 по 1790 гг. (и это в отмечено особо), был старше и опытнее в причетнической должности, происходил из семьи священника. Повторялась обычная для Псковской епархии схема: старший сын священника получает место причетника в приходе, где местный священник не имеет собственных сыновей, при этом оттесняет от места сына местного церковнослужителя, одновременно освобождая место в своем родном приходе для младшего брата.[177]