Тактические и стратегические подходы к проблеме урегулирования грузино-абхазского конфликта

Л. И. ТАНИА

ТАКТИЧЕСКИЕ И СТРАТЕГИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ К ПРОБЛЕМЕ УРЕГУЛИРОВАНИЯ ГРУЗИНО-АБХАЗСКОГО КОНФЛИКТА

В современном мире роль научных разработок в поиске долгосрочных перспектив развития государств и наций достаточно высока, поскольку, как справедливо отмечается многими аналитиками, современный ученый является не только фигурой в научном мире, но и фигурой публичной именно потому, что его оценки и рекомендации используются различными социальными акторами (правительствами, политическими силами, гражданскими и экономическими объединениями и т. д.) в поддержку той или иной деятельности или, напротив, в опровержение. Применительно к Кавказу подобные разработки особенно важны, учитывая его геостратегическое значение при существующем уровне конфликтогенности. Несмотря на ощутимый интерес, который проявляют к региону различные международные акторы, попытки изменить ситуацию в сторону ее стабилизации до сих пор не увенчались успехом. При этом действительно можно согласиться с упреком некоторых западных экспертов в том, что местные кавказские элиты ждут готовых рецептов со стороны, вместо того, чтобы предлагать собственное видение разрешения проблем, в частности, связанных с разрешением конфликтов. Другое дело, что не всегда международное сообщество готово отказаться от собственных устоявшихся стереотипов в пользу поиска новых подходов. Справедливости ради, надо отметить факт возрастающего понимания глубины и специфичности большинства кавказских конфликтов, как и того, что многие кавказские страны «принадлежат к цивилизациям, намного более древним, чем западные»1.

Последнее обстоятельство вселяет определенный оптимизм относительно того, что представление о Кавказе как об европейской периферии (в политическом смысле) сменится на более адекватную оценку его как важный регион в контексте обеспечения безопасности на всем Евразийском континенте.

От дефиниции конфликта к перспективе урегулирования

Как известно, история имела огромное значение в конфликтах на Балканах. История имеет такое же значение и для кавказских конфликтов, и, в частности, грузино-абхазского. Она «действительно влияет на умы людей, их восприятие и отношения, которые в некоторых случаях укоренились в психологии нации или народа, передаваясь из поколения в поколение. Полагаю, что это должны понять представители Запада, где исторический аспект не так уж акцентирован»2. Здесь мы вплотную подходим к проблеме определения типа конфликта или его дефиниции, и если говорить обо всем комплексе проблем, связанных с урегулированием, то в целом к проблеме концептуализации конфликта. Последнее предполагает анализ не только причин, стадий, движущих сил развертывания конфликта (конфликтогенеза), но и возможных технологий разрешения конфликта с учетом его идентификации.

Другими словами, концепция конфликта во многом предопределяет и последующую логику урегулирования. Тот факт, что в течение более чем десятилетия, несмотря на активные миротворческие усилия международных посредников и самих конфликтантов, кавказские сообщества так и не приблизились к миру, позволяет поставить под сомнение эффективность применявшихся практических стратегий урегулирования. На примере грузино-абхазского конфликта можно убедиться в том, что использовавшиеся до сих пор стратегии оказались неэффективными прежде всего из-за неадекватной трактовки самой природы конфликта.

Несмотря на то, что общепринятой дефиницей грузино-абхазского конфликта является его определение как конфликта этнополитического, сам набор индикаторов (характеристик), применяемых некоторыми авторами говорит о возможном его толковании как конфликта в большей степени политического.

Известно, что этнических конфликтов в чистом виде в современном мире не существует: большинство из них явились следствием определенных исторических и политических обстоятельств, приведших в конечном итоге к собственно этническому противостоянию.

Чаще всего, по мнению экспертов, причиной этнополитических конфликтов являются неудовлетворенные базовые потребности в безопасности и сохранении или развитии национальной идентичности. В процессе эскалации конфликтов, особенно в случаях перенесения коллективных этнических травм, политические причины противостояния приводят к этническому противостоянию. Это сопровождается формированием разнонаправленных целей, интересов, ценностей, негативных этнических стереотипов и коллективных представлений, в том числе «образа врага».

В политических же конфликтах, как правило, задействованы больше политические элиты общества и предметом спора является власть или доступ к ресурсам.

Для определения типа конфликта (т. е. его дефиниции) имеет значение определение не только причин, но и носителей конфликтного потенциала и в дальнейшем поведения, а также характер угроз, опасений и страхов (формировавших так называемый «образ врага»), которые присутствовали в сознании конфликтантов.

В рамках неофициальных миротворческих инициатив довольно часто встречается, на наш взгляд, неверная трактовка самого понятия «образ врага» и его значения для развития грузино-абхазского конфликта. Между тем, это один из важнейших показателей, позволяющих делать выводы об уровне противостояния, а также идентифицировать конфликт.

Формирование «образа врага» , в том числе межличностных, имеющих тенденцию к эскалации. При этом также общеизвестно, что образ какого-либо объекта или явления и сам этот объект – не одно и то же. Поэтому «образ врага» и реальный враг (или реальные враждебные действия) – это вещи далеко не тождественные. Первое локализуется в головах людей, т. е. является преломлением или отражением в сознании людей целого комплекса страхов, угроз, негативных индивидуальных и коллективных представлений, но совсем необязательно и далеко не всегда проявляется в конкретных действиях.

Другими словами, «образ врага» - это феномен или факт сознания (или иногда подсознания), а не обязательно реальной действительности. Эти факты сознания (подсознания) могут проявляться в конкретных действиях или поведении конфликтантов (как правило, уже в открытой фазе конфликта), а могут так никогда и не проявиться в конкретных действиях, что чаще всего и происходит в латентной фазе конфликта, когда на межличностном уровне этническая напряженность еще не проявляется.

В тоталитарный период сама система подавления потребностей и свободы волеизъявления не только индивидов, но и больших социальных групп, включая этнические, способствовала тому, что многие этнические противостояния оставались в фазе потенциальных конфликтов вплоть до распада СССР.

Предположения некоторых абхазских авторов3, что образа врага , что иначе абхазы не посылали бы своих детей учиться в Тбилиси или бы не прописывали грузин в Абхазии и вообще при каждой встрече на бытовом уровне «кидались бы друг на друга с кулаками» по меньшей мере говорят о непонимании самой природы развертывания конфликта, как и природы такой государственной системы тотального подавления прав и воли индивидов и больших общностей (народов), каким был СССР.

Грузино-абхазский конфликт, кстати говоря, скорее являлся исключением из общего правила, поскольку хорошо известны регулярные открытые массовые и регулярные выступления абхазов, несмотря на опасность репрессий со стороны режима. Эти выступления с соответствующими требованиями обеспечения национального самосохранения и свободного развития, как известно, исходили не от политических элит, а от национальной интеллигенции, тесно связанной своими корнями в полупатриархальной Абхазии с народом.

Сам характер опасений и угроз (т. е. «образ врага») в большой степени имел этническую окраску. Политика репрессалий в отношении абхазского языка и культуры, осуществлявшаяся совершенно конкретными лицами грузинской национальности - не только высшими должностными лицами, но и рядовыми чиновниками, формировала обобщенный «образ врага» в самой массе грузинских переселенцев, обладавших к тому же еще и социальными привилегиями.

Вопрос о том, когда появился или начал формироваться «образ врага» – это фактически вопрос о том, насколько глубоки корни конфликта. Независимые грузинские исследователи4, признающие существование «образа врага» , чаще определяют его возникновение 30-ми гг. XX в., хотя некоторые говорят и о начале века.

В рамках неофициальных инициатив довольно распространена концепция, что противостояние абхазов и грузин не такое острое, как, скажем, армян и азербайджанцев, и «образ врага» . Столь поверхностный взгляд на историю и реалии грузино-абхазского конфликта, к сожалению, укрепился и среди международных организаций. Между тем, этот конфликт сложнее многих хотя бы потому, что, например, ни армяне, ни азербайджанцы в отличие от абхазов не стоят перед реальной угрозой физического исчезновения как этнос.

Идеализированная картина предвоенной стадии конфликта имеет большое распространение среди абхазских и грузинских участников неофициального диалога и только укрепляет устойчивый поверхностный стереотип грузино-абхазского конфликта среди международных акторов. Этот стереотип во многом определяет отношение последних к условиям и возможностям примирения абхазов и грузин и отражается в их предложениях по урегулированию (например, Документ Бодена).

По мнению некоторых участников неофициального диалога, понимание угрозы со стороны Грузии все-таки было, но эта угроза связывалась с властями Грузии, а никак не с грузинским народом. На бытовом уровне эти опасения возникли с приходом к власти в Гамсахурдия.

Подобная трактовка «образа врага» или вообще отрицание его существования среди абхазов до войны приводит к определению грузино-абхазского конфликта как конфликта скорее политического. Интересно также, что данная дефиниция конфликта предопределяет и последующую логику урегулирования: через поиск взаимоприемлемого компромисса, вполне реального для политических конфликтов (в частности, через механизмы федерализации) - к возможным моделям общего государства.

Таким образом, теоретическая концепция конфликта во многом определяет и возможности его практического урегулирования. Политические конфликты действительно чаще всего могут быть разрешены наподобие деловых сделок, путем согласованного компромисса сторон. Но этот подход не имел успеха: во многом можно наблюдать радикализацию позиций сторон в конфликте. Более того, как отмечали кавказские эксперты, «утилитаризация оценок конфликтов и подходов к их разрешению, в определенных условиях нередко выступает в качестве катализатора последних»5.

На наш взгляд, другой подход к дефинициям более соответствует истории и реалиям грузино-абхазского противостояния. Он базируется на критерии мотивов конфликтного поведения отдельных индивидуумов и общностей. Что движет людьми в конфликте – материальные, прагматические интересы или ценности? В зависимости от ответа на этот вопрос конфликты дифференцируются на конфликты интересов и конфликты ценностей (или идентичностей)6. Хотя все конфликты содержат в себе в той или иной степени и интересы и ценности как стимулы поведения, но именно их соотношение определяет структуру конфликта. Политические конфликты являются типичным примером конфликта интересов, многие этнические (или этнополитические конфликты) часто несут в себе составляющую конфликта идентичностей. Последние, кстати, также могут начинаться как конфликт интересов (политический), но в ходе долговременной эскалации обостряться до более глубоких и тяжелых форм, какими считаются конфликты ценностей или идентичностей (этнических, религиозных и др.).

В этом аспекте важно, что грузинская политика нарушала не просто гражданские и политические права абхазов, она покушалась на саму национальную идентичность абхазов, осуществляя культурный геноцид в сталинский период, ассимиляторскую политику, идеологическую фальсификацию истории абхазов, лишая их даже своего самоназвания (пришлые апсуйцы, а не абхазы). Это и привело к конфликту национальных идентичностей.

Принципиальное отличие этой категории конфликтов заключается в практической невозможности их разрешения на основе переговорных подходов, построенных на основе достижения компромисса, как это делается по поводу прагматических объектов спора – например, власти или экономических ресурсов.

Если в конфликтах интересов действительно можно найти взаимоприемлемый компромисс путем определенных уступок, то уступки в конфликтах национальных идентичностей, в частности, в грузино-абхазском, чаще всего означают слишком высокие риски для существования самой идентичности. Именно поэтому абхазы не соглашаются на федеративные модели. Западные эксперты, в частности, отмечали, что объединению Сербии и Черногории в одном государстве, в отличие от других балканских конфликтов, способствовало отсутствие сильного этнического антагонизма.

Большая часть кавказских конфликтов, несмотря на сильную политическую составляющую, являются конфликтами ценностной природы. Как отмечают некоторые авторы, такие конфликты действительно относятся к трудноразрешимым на основе компромисса7. Некоторые оценки, направленные на нивелирование значимости этнической основы локального конфликта в пользу его гражданского измерения, кажутся слишком абстрактными. Во всяком случае, более реалистичным выходом из них предполагается создание новых объединяющих ценностей или новых идентичностей8, в которых гражданское измерение могло бы возникнуть на совершенно ином качественном уровне и в совершенно ином формате. В противовес идее общего государства как возможности двустороннего компромисса (не подтвержденной самими сторонами конфликта реальными действиями в этом направлении) этот подход к дефиниции конфликта предполагает создание общекавказской наднациональной интеграционной модели, базирующейся не на поиске обязательного компромисса, а на интеграции в качестве инструмента удовлетворения потребностей и интересов конфликтантов и, следовательно, разрешения конфликтов на долгосрочной основе.

Динамика абхазских позиций по проблемам грузино-абхазского урегулирования

Некоторые конфликты на Кавказе вполне вписываются в концепцию, в соответствии с которой процесс переговоров вовсе не обязательно должен приводить к их урегулированию и тем более разрешению. Наоборот, во многих случаях можно наблюдать как непереговорное завершение, так и постепенное затухание конфликтов9. Грузино-абхазский конфликт, вероятно, может пополнить число конфликтов с непереговорным завершением, если определенный статус-кво между Россией и Западом окажется достаточно долговременным, а стороны не будут обладать достаточными собственными ресурсами, чтобы изменить баланс сил. Во всяком случае на данном этапе официальная абхазская позиция на переговорах как раз исходит из того, что вопросы государственного статуса Абхазии считаются де-факто решенными и не подлежащими корректировке, в то время как основными проблемами для обсуждения становятся практические вопросы - минимизации последствий войны, обеспечения гарантий безопасности, гуманитарного и экономического характера, а также связанные с проблемой беженцев.

Предлагавшиеся посредниками (Россией и ООН) в процессе урегулирования модели – первоначально союзного, а впоследствии федеративного государства, подвергались резкой критике в общественном мнении Абхазии, что в значительной мере повлияло и на официальный дипломатический курс абхазского руководства (Протоколы о грузино-абхазском урегулировании гг., Документ Бодена).

Анализируя динамику официального переговорного процесса, можно отметить постепенный переход от стратегии компромисса (использовавшейся в послевоенный период вплоть до Референдума о независимости в 1999 г.) к комбинированию на данном этапе преимущественно двух стратегий - дистанцирования (неполного избегания) и соперничества. Компромиссная позиция выражалась, в частности, в готовности абхазской стороны обсуждать модели сначала союзного, а затем общего государства. Проявлением тактики дистанцирования был отказ абхазской стороны от участия в Грузино-абхазском Координационном Совете после Кодорских событий10, а соперничества - нежелание абхазской стороны обсуждать вопросы политического статуса Абхазии, считая их не подлежащими пересмотру с позиций компромисса. В то же время можно говорить и о сотрудничестве, если понимать его не как идеологию урегулирования, а как практическую деятельность в решении насущных проблем, в частности, в сфере безопасности и энергетики.

Радикально настроенные критики официального дипломатического курса считают, что после сокрушительного военного поражения Грузии Абхазия могла категорично настаивать исключительно на полной независимости и не обсуждать никакие иные формы грузино-абхазских государственных взаимоотношений. Другая точка зрения исходит из вопроса о том, могли ли себе позволить абхазские дипломаты подобный радикализм, учитывая многостороннее международное давление на Абхазию в период с гг. и полное отсутствие союзников (в том числе в лице России), в особенности на фоне решений Лиссабонского Саммита ОБСЕ об этнических чистках со стороны Абхазии?

Неоднократные дискуссии в прессе свидетельствуют о том, что в обществе есть понимание того, что официальный переговорный процесс подчиняется жестким правилам игры, формирующимся действующим международным правом и геополитической коньюнктурой. Поэтому в целом существует и понимание того, что использованная в тот период тактика компромисса (иногда приводившая к ее крайне непопулярным проявлениям как в случае с Протоколом 1995 г., где речь шла об Абхазии в составе федеративного грузинского государства) позволила выиграть время до определенных, более благоприятных для абхазов, геополитических изменений, накопить силы и продемонстрировать миру устойчивый общественный фон в Абхазии, свидетельствовавший о явном неприятии этого компромисса населением.

Обострение геополитической борьбы в регионе ( в том числе взаимоотношений России и Грузии) и в связи с этим изменение курса российской официальной дипломатии11 в отношении Абхазии привели к определенной трансформации внешнеполитической активности Абхазии в направлении использования элементов стратегии соперничества ( хотя и в неполной мере) в политических аспектах и сотрудничества в практических, представляющих взаимный интерес - обеспечение безопасности, в сфере энергетики и др.

Вероятно, современный этап грузино-абхазского урегулирования отличается от предшествовавших тем, что появились новые возможности для активизации более наступательной внешней политики, связанной не только с утверждением независимости в качестве безальтернативной позиции по вопросам политического статуса, но и с лоббированием в международном сообществе идеи о том, что независимость Абхазии может не только не противоречить, но и быть более предпочтительной для его собственных интересов, в особенности, в контексте обеспечения стабильности в регионе.

Миротворчество на неофициальном уровне, включающее множество различных мероприятий – от детских программ до научных исследований и народной дипломатии, становится все более важным самостоятельным инструментом урегулирования конфликтов. Неофициальные инициативы воспринимаются международным сообществом как менее ангажированные сугубо политическими интересами государств и потому могут представлять более объективный источник информации для международного общественного мнения. Кроме того, как правило, они не подчиняются столь жестким императивам и мандатам, как официальный процесс переговоров, и это тоже служит дополнительным импульсом для активной и свободной дискуссии по самым болезненным вопросам конфликта, и, следовательно, для поиска новых решений, применимых и в официальных переговорах. Тем не менее, в грузино-абхазском миротворчестве ощутимого практического пересечения двух уровней урегулирования до сих пор не происходило, напротив, в недавнем прошлом наблюдалась довольно жесткая взаимная критика. Вероятно, отчасти это было связано с тем, что некоторые подходы, озвучивавшиеся в рамках неофициальной дипломатии, воспринимались властями как снижающие планку официальных позиций на переговорах.

На самом деле в рамках неофициального миротворчества, в частности, в проектах по народной дипломатии, озвучивалось большое разнообразие подходов со стороны абхазских участников, которые в самом общем виде можно было бы свести к трем основным.

1. Поиск взаимоприемлемого компромисса, в том числе с помощью демократических и правовых механизмов, и допущение в перспективе возможности общего государства как результата этого компромисса12. При этом, в частности, речь идет о том, что «Акт о независимости может стать основой для принятия нового решения. Это вовсе не значит, что этим решением не может быть союз или какое-то общее государство». Опросы общественного мнения, впрочем, показывают совершенно обратное - рейтинг независимости в течение послевоенных лет настолько высок, что не прослеживается даже тенденций к изменению общественных настроений в пользу компромисса по вопросу политического статуса.

2. Поиск промежуточных13 или других временных форм взаимоотношений Абхазии и Грузии, направленных на восстановление доверия и каких-то неконкретизированных форм сосуществования. Этот подход характерен и для деятельности международных организаций, поддерживающих демократические реформы в Абхазии не как внутриполитический приоритет государственного развития, а преимущественно в увязке с предпочтительной для них моделью урегулирования конфликта, когда Абхазия предполагается составной частью Грузии. С точки зрения некоторых абхазских авторов «может быть, нужна какая-то временная форма взаимоотношений, которая позволила бы нам восстановить доверие. Если Грузия и Абхазия будут идти по демократическому пути развития, если будет развиваться гражданское общество в двух государствах, будут соблюдаться права разных групп и индивидуальные права, то возрастет и наше доверие друг к другу. Тогда, возможно, будет меньше опасений, что стороны воспользуются ситуацией в ущерб друг другу. Поэтому, мне кажется, нужно думать о временных формах взаимоотношений, и если мы в течение какого-то отрезка времени сможем убедить друг друга, что не представляем угрозы для безопасности противоположной стороны, только тогда можно будет, наверно, вести разговор о каких-то формах сосуществования»14.

3. Обоснование принципиальной несопоставимости требований (позиций) Абхазии и Грузии15 в контексте вытекающего из них соотношения рисков для сторон, объективно свидетельствующее об отсутствии для Абхазии политической альтернативы, кроме независимости. Действительно, принципиальное различие мотиваций коллективного поведения в конфликте в зависимости от того, на чем они основаны – базовых потребностях или интересах, должно быть определяющим фактором при обсуждении реальных возможностей урегулирования, различных для каждой конфликтующей стороны. Так, очевидно, что компромисс со стороны грузин в случае признания независимости Абхазии будет заключаться в определенных экономических и политических потерях (хотя и необязательно), в то время как компромисс со стороны абхазов при их нынешнем демографическом состоянии будет касаться непосредственно проблемы безопасности нации и физического самосохранения этноса. Для этого подхода характерен поиск аргументов – геополитических, экономических, военно-стратегических, которые могли бы свидетельствовать о том, что независимость Абхазии более предпочтительна с точки зрения интересов международного сообщества, чем насильственное восстановление территориальной целостности Грузии, чреватое новой вспышкой насилия в регионе.

Нетрудно заметить, что первые два подхода, весьма распространенные в сфере неофициального диалога, вполне вписываются, в определенной степени подтверждают и даже стимулируют существующие ныне стратегические ориентиры международных организаций к урегулированию грузино-абхазского конфликта. В то же время следует отметить, что концепция конфликта, широко представленная в рамках неофициального диалога, вряд ли имеет адекватную этой представленности поддержку в элитном и массовом общественном сознании в самой Абхазии.

Возможно, именно этим обстоятельством объясняется тот факт, что абхазские участники неофициального диалога, объективно оказывающие этими позициями определенное влияние на подходы международных организаций, не рискуют их обсуждать (за редчайшими исключениями) или тем более популяризировать внутри своего сообщества. Западные эксперты объясняют подобную тактику весьма значимым на Кавказе фактором сильной этнической лояльности16. С другой стороны, абхазские авторы, допускающие гипотетическую возможность общего государства, считают эти позиции тактической линией достижения общей стратегической цели – международного признания независимости Абхазии. Во всяком случае, подобная динамика абхазских позиций в неофициальном диалоге неоднократно вызывала обвинения в двойных стандартах и критику самого процесса народной дипломатии внутри абхазского общества.

Вероятно, малая эффективность народной дипломатии действительно не в последнюю очередь связана именно с тем, что позиции, озвучивающиеся в двустороннем диалоге, довольно часто не отражают реальных предпочтений и настроений самого общества, что и приводит к отрыву неофициального миротворчества от реальной почвы конфликта, а иногда и к недоверию со стороны национальных элит и властей. Опасения в том, что неофициальное миротворчество может вызывать необоснованные иллюзии у международного сообщества по поводу условий примирения народов, являются важной составляющей не поддерживающего или резко негативного отношения к нему со стороны сообществ, причем к таким выводам пришли не только абхазские, но и другие кавказские исследователи17.

Идеологизация миротворческих инициатив, когда серьезный анализ конфликта и текущей ситуации вокруг него приносится в жертву политической коньюнктуре и поверхностным стереотипам, к сожалению, стала общей чертой подавляющего большинства неофициальных мероприятий по урегулированию конфликтов на Кавказе.

В немалой степени ответственность за эту практику лежит и на международных организациях, что в конечном итоге предопределяет неэффективность посреднической деятельности, недостаточно учитывающей или не учитывающей вообще специфичность и политико-культурный контекст различных конфликтов на Кавказе.

Различные стратегии урегулирования, использующиеся в грузино-абхазском конфликте и, вероятно, других кавказских конфликтах, на официальном и неофициальном уровнях демонстрируют явственную внутреннюю логику, базирующуюся на ряде концептуальных моментов: дефиниции конфликта, тактическом курсе/линии, оценке современного этапа и перспектив урегулирования. В целом можно выделить три достаточно отличных стратегии, иногда, впрочем, комбинирующихся под влиянием различных внешних и внутренних факторов в рамках официального и неофициального переговорного процесса. Это - контактная, дистанцирования и интеграционная18. Тактическая линия конфликтантов в первом случае ориентирована на достижение компромисса путем двусторонних уступок, во втором случае – на использование тактики соперничества для достижения одностороннего выигрыша, и в третьем - на сотрудничество с целью достижения взаимного выигрыша.

Представляется, что ценностная природа кавказских конфликтов, когда невозможно добиться урегулирования, используя переговорные подходы, ориентированные исключительно на политическую составляющую этих конфликтов, предполагает совершенно иные критерии посреднической деятельности. Интеграционная стратегия позволяет разрешить эти противоречия, не ущемляя интересов ни одной из сторон и, тем самым, нивелируя сохраняющиеся причины конфликтогенеза, обусловленные неудовлетворенными базовыми потребностями или интересами враждующих сторон.

Меньше всего в практике кавказского миротворчества до последнего времени использовалась интеграционная стратегия, заключающаяся в поиске обходных путей урегулирования, через создание наднациональных интеграционных моделей, хотя в общественном мнении, во всяком случае, в Абхазии, она пользуется гораздо большим доверием, чем остальные.

Стратегии грузино-абхазского урегулирования

Стратегия урегулирования	Дефиниция конфликта	Тактическая линия	Оценка современного этапа	Перспектива урегулирования
Контактная	Политический	Компромисс +сотрудничество	Временное этническое разделение	Общее государство
Дистанцирования	Этнополитичес- кий	Неполное избегание + соперничество	Непереговор-ное завершение (де-факто) конфликта. Этническое и политическое разделение	Два независимых государства
Интеграционная	Конфликт идентичностей + этнополитический	Сотрудничество	Политическое и этническое разделение. Поиск модели регионального консенсуса	Множество государств в рамках общекавказской интеграционной модели

Интеграционные инициативы и перспективы разрешения конфликтов

Преимущества интеграционного подхода для разрешения кавказских конфликтов в последнее время отмечают не только кавказские представители, но и западные эксперты. В частности, можно сослаться на известный «Пакт стабильности для Кавказа», разработанный бельгийскими учеными. Несмотря на то, что для кавказских участников этот документ оказался неприемлемым в практическом плане – в частности, для непризнанных республик вертикальная иерархия отношений сохранялась - сам подход выглядит вполне перспективным. Другая проблема подобных предложений – это их ориентация на интересы, прежде всего, каких-то внешних, курирующих или патронирующих, организаций, вместо приоритета интересов самих кавказских участников, причем, вне зависимости от их международно-признанного статуса. В вышеупомянутом случае такой организацией предполагалась ОБСЕ. Между тем, разрешение конфликта невозможно, если не будут учтены интересы всех конфликтующих сторон и заинтересованных в большей или меньшей степени внешних акторов. «Пакт стабильности» - пока единственный документ в своем роде - не учел в этом аспекте прежде всего интересы России, дистанцировав ее от прямого участия в кавказских делах, что выглядит по меньшей мере не вполне реалистичным в контексте достижения долгосрочной стабильности.

Практический опыт кавказской интеграции, в частности в форме Горской республики, образовавшейся после распада Российской империи, и Конфедерации народов Кавказа, созданной накануне распада СССР, также позволяет анализировать причины провала проекта региональной интеграции. Вероятно, установка на достижение целей, связанных с интересами отдельных кавказских участников или их коалиций, а не с созданием всеобщей коллективной системы безопасности и сотрудничества, а также отсутствие серьезной мотивации его поддержки международными акторами предопределили нежизнеспособность этого проекта.

Несмотря на это, общая потребность кавказских участников в безопасности и стабильности, сохраняет идею региональной кавказской интеграции актуальной и привлекательной.

Интеграционные или наднациональные региональные модели могли бы способствовать созданию новых объединяющих ценностей (что является наиболее реалистичной базой для разрешения конфликтов ценностной природы), наподобие того, как европейская интеграция способствовала формированию европейской идентичности. Формирование кавказской идентичности как отражение взаимоотношений на базе сотрудничества (т. е. взаимного выигрыша), увеличила бы пространство и для поиска баланса интересов не только конфликтующих сторон, но и ведущих геополитических игроков.

Кроме того, новые ценности и новые стандарты сосуществования кавказских народов в этом случае, когда каждый народ имел бы гарантии безопасности и развития на трех уровнях – международном, общекавказском и локальном (двустороннем), трансформировали бы постепенно тяжелые этнополитические конфликты в гражданское измерение. Демократизация кавказских сообществ, поддерживаемая не на отдельных, фаворитных для международного сообщества, территориях, а во всем кавказском регионе создаст необходимый уровень развития внутренних государственных реформ и общекавказское демократическое пространство.

Этот подход постепенно становится привлекательным для многих европейских экспертов, понимающих, что вопрос безопасности отдельных наций и государств вплотную связан с формированием системы коллективного обеспечения гарантий безопасности. Идеи абхазских авторов о том, что общекавказские интеграционные структуры могли бы быть функционально связаны с европейскими19 вполне согласуются с мнением, например, Б. Коппитерса20 о том, что непризнанные государства могли бы быть как-то представлены в таких европейских организациях по безопасности, как ОБСЕ. Интересно, что структура Евросоюза предусматривает возможность отстаивания своих интересов и субъектам федераций, состоящих его членами. Несмотря на то, что в абхазском обществе обсуждаются возможности России для лоббирования представительства непризнанных государств в европейских структурах, реально такие механизмы предложены не были.

Думается, что существуют объективные факторы, вследствие которых Россия может быть заинтересована в таком подходе по отношению к непризнанным государствам Кавказа, в том числе Абхазии. В частности, непризнанные государства начинают рассматриваться Россией как важный элемент обеспечения ее интересов на Южном Кавказе. Как пишет российский аналитик А. Крылов, «…российские власти начали выстраивать систему обеспечения геополитических интересов в Закавказье на принципиально новой основе. Наряду с Арменией и Ираном активными участниками этой системы теперь становятся государства, не имеющие статуса юридически признанных независимых государств…Общая политика, сочетающая военное присутствие Москвы и финансового потенциала Запада, способна стать действенным средством стабилизации всего Кавказского региона и создать плодотворную основу для мирного урегулирования локальных конфликтов, подобных грузино-абхазскому»21.

Вопрос заключается в том, какие практические механизмы будут использованы для создания коллективной системы безопасности на Кавказе. Один подход, как говорилось выше, заключается в том, чтобы кавказские участники непосредственно были представлены в европейских организациях - ОБСЕ, Совете Европы и в перспективе в Евросоюзе. Другой подход состоит в том, чтобы организовать переходную модель ( Южнокавказское Сообщество в «Пакте стабильности»), находившуюся бы под непосредственным патронажем, в частности, ОБСЕ. Оба эти подхода делают различия между признанными и непризнанными государствами Кавказа, сохраняя вертикальную иерархию взаимоотношений (которой уже давно нет в реальности), что и объясняет практическую невозможность их реализации в контексте обеспечения коллективной системы безопасности и сотрудничества.

На наш взгляд, предпочтительнее выглядит третий подход, предполагающий создание собственно кавказской интеграционной структуры, которая в качестве моделей могла бы использовать институциональные механизмы ОБСЕ и Европейского Союза. При этом представительство кавказских государств не должно зависеть от их международного признания, если цель заключается в действительно равноправном и заинтересованном сотрудничестве. Международные гарантии безопасности обеспечивались бы присутствием в этой структуре России, ЕС, США, а также региональных держав - Турции и Ирана. Фактически цель должна заключаться в создании коллективной переговорной системы по типу Евросоюза, которая могла бы обеспечить равное участие в ней всем участникам и тем самым способствовать наиболее оптимальным решениям, построенным на основе регионального консенсуса. Участие в такой структуре не означает автоматического международного признания непризнанных государств на этапе ее создания (так как в противном случае признанные государства, конечно, не войдут в ее состав), но означает стремление всех кавказских участников решать спорные вопросы мирным путем в условиях активных многосторонних переговоров и экономического сотрудничества.

Очевидно, что на начальном этапе приоритетными направлениями кавказской интеграционной модели должны быть: безопасность, экономическое сотрудничество и реабилитация региона, общая политика в правовой сфере. Выработка общекавказского права могла бы стать мощным инструментом регулирования противоречий и в целом строительства прочной демократической основы взаимоотношений государств и народов. Очевидно также, что помимо следования международным, в частности, европейским стандартам, подобная структура в большей степени учитывала бы этнокультурную специфику и политические традиции региона, нежели внешние акторы, не всегда имеющие возможность глубоко вникнуть в эти вопросы при принятии решений. Более того, институционализация кавказской интеграции позволит сформировать скоординированную общекавказскую внутреннюю и внешнюю политику, созвучную современным демократическим ценностям и международно-правовым нормам, направленную на ликвидацию и предотвращение прежде всего внутрикавказских угроз, чреватых полной дезинтеграцией региона. Конфликтогенные отношения при этом смогут трансформироваться в другую форму – цивилизованной экономической и политической конкуренции, примерно так, как это происходит на фоне сотрудничества в системе Евросоюза.

Представляется, что если на первом этапе этот процесс может начаться с отдельных государств, то в перспективе он должен включать всех кавказских участников - и российский ареал Кавказа, и Южный Кавказ. Важным преимуществом подобной интеграционной модели могла бы стать возможность сбалансирования интересов не только конфликтующих народов, но и, что особенно значимо, России и Запада. В определенном смысле можно предполагать, что степень влияния ведущих геополитических игроков в регионе будет пропорциональна тому, кто из них станет в авангарде регионального интеграционного процесса.

Неразрешимая на сегодня в локальных конфликтах дилемма «территориальная целостность – право на самоопределение» будет разрешена естественным образом самой жизнью в условиях активной интеграции: в некоторых случаях, возможно, возобладает первый принцип, а в других - второй, но вероятнее всего, что противопоставление этих принципов, уже сейчас оцениваемое многими экспертами как политический анахронизм, потеряет какой бы то ни было разумный смысл. Интеграционный процесс фактически может служить условием и социально-политическим фоном для постепенного поэтапного урегулирования конфликтов, основанного на совершенно иной логике - приоритете коллективных интересов в регионе и консенсусной модели принятия решений.

Думается, что при наличии политической интуиции и воли кавказских участников, а также заинтересованной поддержке международных институтов, процесс обсуждения институциональной структуры кавказской интеграционной модели должен начаться как можно раньше. Во всяком случае, предложения связать функционально международные механизмы обеспечения безопасности и сотрудничества (с использованием возможностей России и западных, в частности, европейских государств) с общекавказскими теперь уже не выглядят абсолютной утопией, а напротив, представляются серьезным инструментом достижения устойчивой стабильности в кавказском регионе.

_______________________

Примечания:

1 Кавказский регион. Новые вызовы безопасности // Формирование атмосферы мира, стабильности и доверия на Южном Кавказе. - Ереван, 2002. - С. 55.

2 Там же. - С. 50.

3 Миф о троянском коне // Газ. “Эхо Абхазии”№

4 Конфликт в Абхазии: национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы. Путь к примирению. - М.: Весь мир, 1998. - С. 30.

5 Проблемы урегулирования конфликтов в контексте современных геополитических трансформаций // Формирование атмосферы мира, … - С. 85.

6 Этническая конфликтология в поисках научной парадигмы // *****. 2002. - С. 7.

7 Там же. - С. 8.

8 Там же. - С. 10.

9 См.: Проблема исхода этнических конфликтов: современные воззрения // Этнические конфликты и их урегулирование / Материалы конференции “Этнические конфликты и их урегулирование: взаимодействие науки, власти, гражданского общества”. - М.-Ставрополь, 2002.

10 В 2001 г. грузинские террористические группы совместно с международными исламскими террористами предприняли рейд в Кодорское ущелье Абхазии, где произошли локальные вооруженные столкновения с абхазской армией.

11 Несмотря на то, что официально санкции в отношении Абхазии со стороны СНГ еще не сняты, пограничный режим по реке Псоу значительно смягчен. Кроме того, в 2002 г. Россия установила в отношении граждан Абхазии (лишенным возможности передвижения по собственным паспортам) упрощенную процедуру принятия российского гражданства в массовом порядке. Как неоднократно отмечали власти Абхазии, стремление к интеграции с Россией не означает ущемления независимого государственного статуса, но повышает гарантии безопасности и невозобновления военных действий на абхазской территории.

12 Инал- Стенограмма грузино-абхазской встречи в Тбилиси // Гражданское общество. – Сухум, 2000. №5. - С. 5-7.

13 К проектам урегулирования // Аспекты грузино-абхазского конфликта. – Сухум, 2001. №7. - С. 213.

14 Аспекты грузино-абхазского конфликта№4. - С. 121.

15 Абхазо-грузинский конфликт: проблемы и перспективы урегулирования // Аспекты грузино-абхазского конфликта. - Сухум, 2002. №8. - С. 34; Общественное мнение и грузино-абхазский миротворческий процесс // Новая Евразия: Россия и страны ближнего зарубежья. - М.: Институт стратегических исследований, 2002. - С. 104.

16 Федерализм и конфликт на Кавказе // Рабочие материалы. Вып. 2. - М.: Московский Центр Карнеги, 2002. - С. 37.

17 О перспективах разрешения конфликтов на Южном Кавказе: результаты социологических опросов / Под ред. Г. Хуцишвили. - Тбилиси, 2002. - С. 42-43; Указ. раб. - С. 81.

18 Указ. раб. - С. 93.

19 Она же. Коллективная безопасность и урегулирование конфликтов на Кавказе // Эхо Абхазии№13 (129).

20 Указ. раб. - С. 49.

21 Грузино-абхазский конфликт // Центральная Азия и Кавказ№4 (16). - С. 204, 208.