Теория нормы и теория сверхнации (стр. 4 )

  ЗАКОНЫ

   Государства породили их. Возжелал правитель закрепить власть свою,  и все без исключения подданные должны подчиниться воле его – наказание ждёт несогласных. Так появились законы, волю властителя призванные выразить. Ту волю, с которой однажды занявший трон сделает всё, чтобы не лишиться его, ведь сильный мира сего хочет быть единственно сильным – конкурентов не потерпит он. Не преступников – соперников истинно призваны изничтожить законы его.
  «Убийство – преступно! – заявляют они. – Но не смей карать за него – лишь мы имеем на это право, волей государя закреплённое! Правосудие – единственный арбитр во всём, безраздельно решающий, кто виновен, а кто нет – не противоречь воле его, иначе сам попадёшь под его каток! И если кого-то оправдываем мы, кто злодеем кажется тебе, не перечь нам – иначе завтра и тебя можем объявить мы преступником». Но правосудие – не Бог и не высшая сила: такие же люди отправляют его. Что, если злодеяние совершил тот, кто сам не из простых смертных – как много знает история способов избежать тогда заслуженного наказания! Разве мало судей, коим звон монет нравится гораздо больше, чем доводы справедливости и буква закона? Разве мало адвокатов, готовых за деньги оправдать кого угодно? Те деньги, которыми обычно не балует жизнь тех самых простых смертных. Нет, не справедливость защищают законы – клан власть имущих и к ним приближённых на самом деле оберегают они. И, почувствовав безнаказанность свою, распоясываются все эти имущие и приближённые подчас всё больше и больше. И уже не остановить их никому, кроме того, кто осмелится бросить вызов власти их и не побоится самому на конфликт с законом пойти, не боясь навлечь на себя гнев – нет, не власти, а ничтожеств, ею обладающих. Ведь если закон уже не защищает его – что толку с такого закона? Не колеблясь, в свои руки правосудие возьмёт он, и будет имя ему  – Справедливость. И, глянув в глаза его, грозным огнём горящие, впервые испытает наделённый властью червяк, самоуверенности которого ещё вчера не было предела, до сих пор незнакомое ему чувство – страх.
  «Воровство – преступно! – вновь возвещают законы. И тут же уточняют:  – Не пойман – не вор». Как опять же много знает история способов воровать, не будучи ни разу пойманным! Более того – воровать в рамках закона! «Закон несовершенен…», – оправдывают парадокс сей законодатели. Но в чём главная задача любого из них, если не в постоянном совершенствовании того, что зовётся законом? И если закон не совершенен – может быть, творец его и не стремится к совершенству его? И зачем тогда нужен закон, сравнимый с ковшом, дырявым ситом на поверку оказывающимся?
  «Вы защищены законом, – не устают заявлять служители Фемиды, – и если вы правы – любой суд примет вашу сторону, если представите доказательства, – и тут же уточняют, – законные доказательства.» А что есть законные доказательства? Кучей чиновников одобренные? А если доказательства нужны против одного из таких – даст он согласие на то, что отправит за решётку его? Или против того, с кем ведёт тёмные дела он – позволит он отлучить от общего дела сообщника своего, того, кто так помогает ему в корыстном промысле его? Доказательство – оно и есть доказательство, независимо от того, каким путём получено было оно. И сколько ни объявляй его незаконным – ой, и затрясутся поджилки у того, против кого свидетельствовать будет оно! «Сбор незаконных доказательств противоправен! – вновь кричат поборники Закона. – Вторгнется собирающий в частную жизнь других – а они имеют право на неприкосновенность её, в коммерческую тайну частной фирмы – а она не заинтересована разглашать её! Таким образом вред нанесут такие доказательства – суд не примет их.» Но если кто-то чист перед Законом – разве стоит бояться ему сбора доказательств против того, кто повинен в злодействе?
  Законы издают правители, и не в интересах народа – в своих интересах издают они их. Но нечего бояться тому, кто в Норме существует – даже в самом деспотичном государстве он нужен монарху своему, и никогда острый меч Фемиды не опустится на голову его, потому что как правитель ценит его, так и ему незачем на конфликт с волей его идти. Пристроен и востребован он, и жизнью спокойной своей вполне доволен, а потому не видит в преступлении никакого смысла. Лишь тот, кто вышел из Нормы, на злодеяние готов – он лишний, и нечего терять ему. «Пан или пропал!» – вот девиз его, и с ним идёт по жизни он, надеясь чего-то добиться, но… сказочно повезёт ему, как везёт единицам, если станет он когда-нибудь этим самым пресловутым «паном».

ЦЕПНЫЕ ПСЫ

  «Мы защитим вас! – пафосно заявляют они. – Правопорядок – цель наша! Закон – инструкция наша, с духом и буквой его засыпаем мы и просыпаемся! Ваше спокойствие и безопасность – вот что призваны мы охранять! Отступит беда там, где мы!» И только смех вызывают в народе, и раздаётся этот смех ещё до того, как успевает затихнуть эхо голосов их.
  Давно забыли они о тех, кого охранять обязаны. Стяжательство стало Богом их, и – странное дело! – даже находят оправдания они этой бесстыдной «практичности» своей. «Могу поймать я вора, могу отправить за решётку его, – рассуждает такой, – но что даст мне это? Простой смертный сумеет по царски отблагодарить меня за то, что покарал я злодея, вред ему причинившего? Совсем не похожи его жалкие гроши на то, что достойным вознаграждением привык считать я! Я восстановлю справедливость – но что получу я за это, кроме нищенского жалования своего? А вот вора не назовёшь бедным – иные из них немало украсть успевают. Не буду я его карать сурово – глядишь, и со мной поделится. А потом снова украдёт – и снова заставлю поделиться я его. А придётся-таки упечь его – так другие найдутся, свято место пусто не бывает. Так зачем буду я во имя какой-то там справедливости убивать курицу, золотые яйца мне приносящую?»
  И в самых радужных снах своих видят они миг прекрасный, как получат то, чем «поделятся» с ними. И грызутся друг с другом за перепавшее, звериным оскалом своим в грязных склоках пугая друг друга, и топят и душат вчерашних соратников своих, с коими награбленное не поделили, и, каждый день в зеркало глядя, не замечают, что всё менее на псов похожи они – уже по-волчьи смотрят глаза их, глаза опричников. И, видя всё это, готов бы был простой люд сам себя защитить, без липовой опеки их обойдясь – но разве допустят они такое? Если всех злодеев со света сжить – кто же с ними делиться-то будет?.. «Забудьте об оружии – преступно иметь его! – кричат они. – Зачем оно вам, когда есть мы? Самосуд преступен – лишь по решению суда может быть злодеем признан кто бы то ни было!» И, сдувая пылинки с мундиров своих днём, вечером звенят бокалами дорогого вина  в тёплых компаниях воров и убийц, стоя на страже безнаказанности их. Но даже с ними дружбы не способна вести волчья натура их: всегда готовы цепные псы по заказу одних из них других уничтожить…
  Не существуют цепные псы сами по себе – правитель вскармливает их и на цепь сажает, дабы с лаем на вора бросались они. Но много история знала правителей, которых сильно волновала бы судьба подвластного им народа? Да полноте – знала ли она таких вообще? Не о народе – о себе пеклись они веками. И не справедливости ради на воров охоту объявляли – а дабы не мешали те беззаботно грести под себя им самим. И не правопорядок защищать – лишь видимость защиты той создавать призваны цепные псы, и не от злодеев простых смертных уберегать – удерживать в подчинении их, а если захочет правитель – то и в рабстве полнейшем – вот истинная их задача. Помощь и защиту не устают обещать они, но не за этим на цепь посадили их…
  В идеале в царстве Нормы не будет места преступности – отпадут сами причины, злодеев порождающие. Но тогда и надобность в цепных псах исчезнет, а значит – сделают они всё, дабы никогда не вернулось человечество в Норму природную, и злые языки их перенаселённость прославлять будут, вколачивая ещё один гвоздь в один огромный «деревянный бушлат» всем обитателям планеты Земля. Но идеал труднодостижим (да достижим ли он вообще?), и потому надобность в защитниках, в истинных стражах порядка, в поборниках справедливости, возможно, сохранится. Тогда кто сможет достойно заменить опозорившихся, давно лишивших себя доверия цепных псов? В экономике кроется ответ на вопрос этот. Любой, в Норме существующий – прежде всего производитель, а все производители стремятся к какому-то более-менее полному объединению: так всегда лучше, чем изматывающая конкуренция и война каждого в одиночку против всех. Будущее человечества – это будущее крупных корпораций, в которых каждый будет либо состоять, либо так или иначе активно сотрудничать с ними. Службы безопасности этих корпораций, наделённые функциями детективных агентств – вот во многом достойная замена лишь о себе заботящимся цепным псам. Корпорация заинтересована в стабильности бизнеса своего – и не позволит она посягнуть на того, кто частью её стал.

БЕЗВЕСТНЫЙ ПУТНИК

…Мы повстречались морозным январским вечером. Стояла лютая стужа, и, устав после долгой дороги, я решил остановиться и развести костёр, дабы хоть немного согреться. Уже почти совсем стемнело, холод ночи вовсю давал о себе знать, и, занятый своим делом, я не заметил, откуда пришёл он. Случайно подняв глаза, я увидел его, когда он уже подошёл почти вплотную.
  –  Не помешаю? – просто спросил он.
  – Да нет, ради бога, – ответил я. Одинокий путь, которым шёл я много дней, порядком наскучил мне, и компания нового собеседника оказалась бы как нельзя более кстати.
  Я ждал, когда он заговорит, но незнакомец молча грел руки у костра. Наконец, я внимательнее взглянул на него, и странное чувство вдруг посетило меня: очередной каприз погоды, похоже, совершенно не трогал его. Он не был молод, но смотрел на меня весело и задорно, и блеску его глаз позавидовали бы многие из представителей современной молодёжи.
  Я первый решился нарушить повисшее молчание.
  – Да, погода сегодня не подарок!
  – Погода? А что погода? – в ответ оживился он. – Как говорят англичане: «Не бывает плохой погоды, бывает плохая одежда».
  –  Так то англичане! – ответил я. – У них ведь таких проблем нет, как у нас!
  – Проблем? Да каких проблем? – с неподдельным удивлением в голосе спросил мой собеседник. – У нас нет проблем, кроме тех, что мы создаём себе сами.
  Прозвучавшие слова заставили меня вновь присмотреться к нему. Одет он был неброско, хотя по всему в подборе вещей его угадывалось, что хозяин их имеет вкус. Происходил он явно из интеллигентов – тех, рядом с которыми подвыпивший работяга вряд ли смотрелся бы выигрышно, но – странное дело – в голосе его я не услышал тех брюзжащих интонаций, по которым так легко распознаются сегодняшние вечно чем-то недовольные, как они гордо себя именуют, приверженцы умственного труда.
  – Так о каких проблемах речь? – продолжил меж тем он. – Поведайте мне, молодой человек – может быть, я чего-то не знаю?
  – О каких проблемах? – уже позабыв про мороз, переспросил я. – Да хотя бы о том, в чём причина богатства одних и нищеты других? Сидящий во власти может быть бездарем, но при этом будет купаться в роскоши, а талант из простых смертных – оказаться невостребованным, никому не нужным и умереть в нищете?
  – Не забывай об одном, – незаметно перейдя на «ты», ответил он, – любой ставленник правителя, бездарь он или гений, будет у власти лишь до тех пор, пока он устраивает систему власти, выстроенную в государстве. И пока он её устраивает – зачем власти кто-то ещё, кто, возможно, со временем сможет сбросить своего повелителя с трона с тем, чтобы занять этот трон самому? А что касается талантов – человеку мало быть талантливым, нужно ещё найти своим способностям достойное применение, без чего самый великий талант в мире не стоит ломаного гроша.
  – Жизнь несправедлива? – насмешливо спросил я.
  – Напротив! – возразил он. – Жизнь в высшей степени справедлива! Всех и каждого она расставляет по своим местам, просто не каждому в ней находится достойное место. Естественно, те, кто обделён, недовольны долей, доставшейся им, и требуют какой-то призрачной справедливости. Какой справедливости? Разве мыслимо всех сделать богатыми и счастливыми? Иисус Христос, как гласит легенда, пятью хлебами накормил всех голодных – я до сих пор горю желанием раскрыть секрет, как ему удалось это сделать! Но даже если завтра вдруг случится чудо и что-то подобное произойдёт – что, если послезавтра этих «всех» станет вдесятеро больше – где на них ты найдёшь богатства и счастья?
  – Есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы? – вновь не без сарказма спросил я.
  – В какой-то степени – да, – впервые он чуть заметно вздохнул и выдержал небольшую паузу. – Нас стало слишком много, и многие неизбежно лишними стали, человеческая жизнь по крайности обесценилась. Ты будешь ценить то, чего у тебя много и достаётся тебе это легко? Видишь, например, этот коробок спичек? Спичек этих полно, и стоят они гроши – станешь ты бережно относиться к ним? Зажёг – и выбросил. Вот и с собой мы сейчас всё чаще позволяем поступать также. Таковы, говоря языком экономической науки, законы рынка, законы спроса и предложения – но почему, принимая непреложность их в отношении товаров и услуг, человек не хочет признать справедливость их и в отношении себя? И каковы результаты глупого его упорства такого? Как относятся к нам сегодня сильные мира сего? «Не нравится такая жизнь – не живите, никто ведь не заставляет», – чуть ли не открыто готовы заявить нам представители их. Будь нас меньше – они бы много раз подумали, прежде чем «выдавать» нам такое, ведь тогда мы были бы более ценны, а к ценному не станешь относиться пренебрежительно. «Лучше меньше, да лучше», – не на пустом месте родилась пословица та.
  – Что же теперь? – спросил я. – Не создавать семей, не продолжать род свой?
  – Да почему, напротив! – возразил он. – Очень даже продолжать – повальное увлечение мальтузианством ни к чему хорошему не приведёт. Но пусть каждый задумается, какое потомство ему следует после себя оставить: будет ли оно занимать достойные позиции в обществе людей или будет обречено на вечную борьбу за выживание, которая в итоге всё равно может закончиться ничем? Ты, я думаю, заметил, что некоторые народы прямо-таки плодятся, как саранча – правительства их уже меры вынуждены принимать, дабы ограничивать рождаемость, – и в итоге выживать вынуждены подобно этой самой саранче, объявив тотальную войну всему остальному миру, да и друг другу, наверное, тоже. Чудес не бывает – везде, где есть сегодняшняя элита общества человеческого, она уже давно сформировалась и живёт по клановому принципу, большинство так называемых «уважаемых» граждан просто-напросто унаследовали своё положение в обществе от родителей, человеку со стороны вряд ли светит когда-нибудь занять такое место. Но жажда заполучить что-то подобное и демагогия обманщиков и тех, кому они сумели запудрить мозги («Каждый может добиться успеха, надо лишь немного постараться!» – заявляют они; добьёшься ли ты чего-то – ещё неизвестно, плодами твоего каторжного труда элементарно могут воспользоваться другие, а вот что сил угробишь немеренно, дабы чей-то чужой карман пополнить  – это точно!), подстёгивают их – и человек всю жизнь лезет из шкуры наружу и в итоге зачастую всё равно не получает ничего. И если вероятность такого исхода будет велика – не лучше ли сократить это потомство, дабы количество таких людей во всём мире из поколения в поколение неуклонно уменьшалось? Тогда и неудачников будет меньше, и достойным спокойнее – на их место со временем будет всё меньше желающих.
  Он помолчал, а затем продолжил:
  – И это – лишь одно из зол. Второе, не меньшее, чем первое – цивилизация, объявленная благом, но уже не одно десятилетие, как ставшая проблемой. Человек всё время хочет сделать свою жизнь лучше, комфортнее, удобнее, но, стремясь к этому, наживает ещё больше проблем. Создавая одно, он явно или незримо разрушает другое и тем самым сам себе яму роет. Цивилизация даёт определённые блага? В какой-то мере – да, но у каждой медали есть своя оборотная сторона. Человек придумал машины – и понадобилось ему топливо для них, и научился он добывать его из земли, но грязно оно и превращает в грязь всё вокруг и там, где добывается оно, и там, где используют его. Однако людям нужно оно, они готовы его покупать, а значит – будут те, кто наживётся на его добыче. Привыкнув обогащаться на ней, сделают они всё, чтобы текло оно рекой, пока не вынут из земли всё подчистую, и не позволят никому остановить себя. Своим богатством привлекут они на свою сторону правителей, и целые армии будут готовы ринуться в бой, защищая роскошь, в которой привыкли жить они. Они считают себя гениями бизнеса, но на самом деле они не просто неразумны – они безумны, ведь они разрушают планету, на которой мы все живём, рубят сук, на котором сидят и они сами. Самый умный человек способен до самой последней минуты надеяться, что что-то нехорошее произойдёт не с ним и не сейчас – и остальных заразить роковой беспечностью этой. И, слушая таких, мы покорно разрешаем рубить им этот самый сук, более того – мы невольно поддерживаем их, покупая у них то, добывая что, медленно, но верно разрушают они наш общий дом. Когда из недр вынимаешь что-то, образуется пустота – ты не представляешь, сколько уже их сейчас под нами. Пустота, сам знаешь, желает быть чем-то заполненной – и начинаются подвижки в земной коре, и катастрофами аукается всё это на поверхности планеты нашей – не заметил, как подозрительно много их стало в последнее время, не задался вопросом, в чём причина такого буйства природного? Аномалиями называют всё это сейчас, но ведь на самом-то деле нет в этом ничего аномального – всё вполне закономерно, иначе и быть не могло. И ведь не только под землёй – и на поверхности многое уродует человек ради прибылей своих сиюминутных. Человек вырвался из единения с Природой – и злая сила безумного человеческого гения, называемая «наукой», породила невиданную массу тех веществ, которые силы Природы уже не в состоянии переработать, и это всё накапливается в виде огромной массы отходов. Горы мусора, занимая всё большие площади, всё меньше оставляют нам пространства для жизни: видишь, уже даже не Природа – сами мы, собственноручно порождаем то, что в конечном итоге нас уничтожит. Повсеместно слышен крик о «проблеме мусора»: да не мусор – это мы стали проблемой! Нанятые учёные, которых купили для того, чтобы пускать нам пыль в глаза, дабы не мешали и дальше обогащаться, разрушая и засоряя при этом планету, находят массу ложных причин происходящего (по крайности забавно смотреть на них, когда они, преисполненные серьёзности, с умным видом несут весь этот околонаучный бред), массу вместо одной, единственно верной – воздействие человека. И если всё так и пойдёт, как идёт сейчас, по принципу: «Дальше – больше» – представь себе хоть приблизительно, что нас ждёт! Природа, как породила нас, так и уничтожить способна – только недалёкий усомнится в могуществе её. И она не будет разбираться, кто прав, кто виноват – поголовно все мы окажемся под катком гнева её. Нас то и дело пугают разного рода мифическими апокалипсисами – но вот это и будет такой апокалипсис, равного которому человечество в своей истории, боюсь, ещё не знало. Даже если человечество в итоге не погибнет полностью – немногочисленные оставшиеся будут отброшены обратно в каменный век и опять поставлены на грань выживания – и это достойный финал эволюции человека, после всего того, через что мы прошли и чего достигли? 
  – Да уж, лучше не думать об этом… – неуверенно ответил я. Какое-то непонятное беспокойство вдруг, совершенно неожиданно, закралось мне в душу: своими словами мой собеседник как будто разрушил что-то, в чём до этого самого момента я был абсолютно уверен, и теперь я уже пребывал в некоторой растерянности от того, что мне, похоже, совершенно нечего возразить ему.
  – Вот-вот: по жизни не думаем, потом виноватых ищем! – с жаром повёл он разговор дальше. – Но даже это ещё не всё! Богатства природы – «ресурсами», изначально на использование, потребление предназначенными, назвали их продажные околонаучные умники – не бесконечны. До сих пор их вроде как хватало всем, и всё равно – какие войны шли за них в веке двадцатом! Представь себе, что будет, когда они начнут действительно заканчиваться – как человечество будет тогда за них воевать! Да это будет такая бойня, такая резня, рядом с которой Вторая мировая вполне может детскими игрушками показаться! И вновь кто-то будет рыдать по убиенным, проклиная войну, косвенной причиной которой сам же и выступил. И что самое интересное – потери огромны будут, и в итоге человечество опять же неизбежно уменьшится – к тому же самому и придём, только уже через кровь! Как ни крути, что ни придумывай, нет у нас другой конечной остановки – и человечество избрало самую худшую дорогу к ней! И человек себя разумным считает после этого?
  – Прекрасно! – вновь насмешливо ответил я. – Давайте вернёмся в пещеры, к первобытнообщинному строю, каменным топорам и шкурам диких животных вместо одежды. Я не сомневаюсь, что современные кутюрье даже из шкур смогут смастерить что-нибудь изысканное и будут устраивать великосветские показы в пещере Большой Моды – на радость всем неандертальцам мужеского полу, которые, как обычно, пялятся не на тряпки, а на стройные фигуры тех, кто их демонстрирует!
  Он усмехнулся, а затем задумчиво продолжил.
  – Сейчас, после того, как человечество ушло настолько вперёд, это было бы глупо. Но оставлять всё как есть – тоже путь в никуда. Одна историческая личность, когда её спросили, как она относится к цивилизации, ответила так: «Цивилизация – это как водка: поначалу хорошо, а чем дальше – тем хуже». Вот наша главная задача – сделать всё, чтобы это «хуже» не наступило никогда, чтобы цивилизация созидательная не превратилась в цивилизацию разрушительную. Минимум промышленных производств и максимум живой Природы, минимум городов – оставить только то, что действительно необходимо для выживания. А выход у нас один – планета перенаселена, и только решив эту проблему, решим мы все остальные. Как минимум в семь раз нужно население на Земле сократить – и даже это, на мой взгляд, не окончательная цифра. А для этого – тотальный контроль над рождаемостью нужен отныне и вовеки веков, только так человечество сможет вернуть себя обратно в приемлемые объёмы, в пределы Нормы, отпущенные ему Природой. Тогда и ценность жизни человеческой возрастёт, и планету разрушать перестанем. Отпадёт надобность в таких организациях, как «Гринпис» и им подобные – уже давно ясно, что бесполезны они, никогда не остановят они то, что сегодня миллионам позволяет существовать. Вот только когда не будет этих самых миллионов, грабежом планеты существующих – тогда и грабёж сей в прошлое уйдёт. Ведь каждый добытчик, Природу грабящий и гигантские корпорации создающий ради «бизнеса» такого, существует, лишь пока существуют те, кому продаёт он добытое, а вернее – награбленное, у Природы украденное. Станет их меньше, когда человечество в Норму вернётся – и многие постепенно откажутся от разрушительного бизнеса своего, останутся лишь те, кто действительно производит необходимое, без чего род людской просто не выживет. Из Земли будет выниматься самый-самый минимум, и тогда прекратим мы разрушать её, и хватит богатств её, дабы не воевать за них, а значит – просуществует человечество  ещё очень-очень долго…
  – Тотальный контроль – хорошо бы было, – сказал он, помолчав. – Будь это в моей власти, я бы ввел имущественный ценз на рождаемость: обеспеченные члены общества – элита – могут иметь двух отпрысков для гарантированного продолжения рода своего, все остальные же – не более одного. И только когда человечество опять в приемлемые объёмы вернётся – получат простые смертные право на второго ребёнка, дабы человечество совсем не исчезло. Один единственный закон – а сколько проблем решил бы!
  – Как всё, оказывается, просто! – заметил я.
  – Да вот именно-то, что не так всё просто! – ответил он. – Весь парадокс в том, что правитель, который должен был бы давно уже такой закон принять, заинтересован как раз в обратном. Он в одной упряжке с крупным бизнесом, а тому выгодна перенаселённость: сколько бы народу ни появилось – все хотят выжить, и потому согласны работать за меньшие деньги. В итоге стоимость труда становится гораздо ниже – сам понимаешь, любому нанимателю такое только на руку. Все преимущества дешёвого труда были правителями, как сейчас говорят, «просечены» ещё в древности – ведь так и появилось на свет понятие «рабство». Потому испокон веков делали они и будут делать всё, что в их силах, чтобы человечество никогда не поняло, в чём его проблема основная, и ничего не делало, чтобы ликвидировать её. Будучи поначалу продуктом обычного бесконтрольного животного инстинкта размножения, которым живёт Природа, со временем перенаселённость начала активно поддерживаться заинтересованными в ней сильными мира сего – и поощряется до сих пор. А это значит что? – он повернулся ко мне, и я увидел, как в свете костра сверкнули глаза его. – Значит, сами мы должны, сами, через понимание того, что происходит и что нужно сделать, в свои руки всё взять, иначе – конец истории существования нашего, кто не уничтожит друг друга в войнах, того добьют природные катаклизмы – планета-то у нас одна, и негде будет спрятаться, когда разгневаем её окончательно. Один ребёнок в семье– вот та ситуация, которая уже сейчас добровольно стала нормой для многих семей и на какое-то время должна стать нормой для ещё очень-очень многих – только так, преодолев сопротивление власть имущих, разжиревших на дешёвой рабсиле, на наших с тобой хребтах и ещё миллионов таких, как мы, и свои собственные предрассудки, ими же, кстати, незаметно, исподволь и навязываемые повсеместно, всеми возможными способами, всем нам – приведёт человечество себя обратно в Норму природную, из которой оно столь неразумно позволило себя вывести. И это – единственный способ, с помощью которого простые смертные смогут хоть что-то изменить и на планете, и в жизни своего народа, к лучшему.
  – Кстати, о ситуации «Один ребёнок в семье», – подхватил я. – Тема эта не нова, и много аргументов «за» и «против» слышал я в дискуссиях. Так добро это всё-таки или зло?
  – Это не добро и не зло, а объективная необходимость: то, что, возможно, не хотелось бы и не нравится, но нужно сделать. Это как вставать по утрам на работу: никому не хочется – спал бы да спал себе до полудня, да только деваться некуда: работать-то за нас никто не будет. Бывают в жизни моменты, когда нужно забыть слово «хочу» и во главу угла поставить слово «надо». Так и тут, и потому только когда творящие перенаселённость и оправдывающие её станут рассматриваться как люди не от мира сего, как истинно творящие Зло – а именно это и представляет из себя их сущность, хотя многие из них пока этого не понимают и думают, что благое дело совершают – изгоями должны стать такие, и только тогда что-то сдвинется с мёртвой точки. Конечно, не так просто всё будет: возвращение в Норму будет сопровождаться огромными потрясениями, жесточайшим экономическим кризисом, когда, возможно, исчезнут целые государства – но иначе никак, мы сами виноваты в том, что столько разрушили и создали столько лишнего, того, что рано или поздно неизбежно будет уничтожено – неважно кем, нами или Природой…
  – Знаешь, – сказал он после некоторой паузы, – поскольку эта самая Природа устроена разумно, то весь животный мир подконтролен её разуму: при продолжении рода нужное потомство приживается, ненужное – погибает. Сравнивая животных и человека, я долго думал над одним вопросом: если всё действительно так разумно и чуть ли не идеально, то для чего тогда Природе потребовалось создавать род «гомо сапиенс» – это ведь ею был запущен процесс эволюции, в результате которого мы когда-то и произошли от обезьян? Сколько миллионов лет существовали динозавры – и эволюция так и не вывела из них разумных существ. Ответ пришёл ко мне совсем недавно: да Природе просто надоело выступать в роли вечного палача в отношении лишних, ведь убийство, пусть даже вынужденное, противоестественно самой её сущности: рождённый жить рождён всё-таки для того, чтобы жить. Человек был создан для того, чтобы самостоятельно, силой своего разума, урегулировать процесс воспроизводства самого себя, дабы Природе не понадобилось уничтожать и его излишнее потомство. А что сделал он, получив от Природы карт-бланш? Всё наоборот! И чего мы все после этого ждём от жизни?..
  Наступило молчание. Собеседнику моему, видимо, нечего было больше добавить к сказанному, мне же, воспитанному привычными убеждениями и стереотипами, нужно было время, чтобы осмыслить всё услышанное и решить, прав ли он или всё же, на мой взгляд, ошибается. Костёр догорал, и огни того села, в которое я так спешил, уже видны были на горизонте – пройти оставалось, казалось бы, совсем немного.
  Сосед мой, наконец, поднялся, собираясь прощаться.
  – Я, наверное, наговорил много такого, что не сразу понятным станет тебе? – с улыбкой спросил он. – Согласен, всех нас воспитали по иному и продолжают внушать то, что иначе как одурачиванием и не назовёшь, но это – единственная правда жизни, и рано или поздно ты поймёшь, что я был прав. Нет у нас другого пути. Извини, пора мне. Удачи!
  Он, не спеша, двинулся дальше. Была уже глубокая ночь, но тьма, похоже, нисколько не пугала его – он знал путь свой и уверенно шёл по нему. Я долго смотрел ему вслед – он ни разу не оглянулся. Видимо, нисколько не сомневался он в правильности пути, выбранного им.
  И странная мысль вдруг возникла в голове моей, упорно не желая уходить: а не пойти ли и мне той же дорогой?..

ЛЮБОВЬ И СЕМЬЯ

  Великое чувство, веками на все голоса воспеваемое многими поэтами мира! Кто-то верит в его существование, кто-то давно разочаровался в нём. Кто-то переживает нечто подобное или считает, что переживает, кто-то ждёт его и надеется, что когда-нибудь дождётся, поставив одну минуту его как главную цель всей жизни своей. Кто-то испытывает его, едва став взрослым, кто-то не испытает никогда. Имя ему – Любовь.
  Но существует ли она на самом деле, в чём многие уже сомневаются?
  Изначально ничего такого нет. Человек видит то, что ему нравится, то, что он не хотел бы, чтобы исчезало из жизни его, что он хотел бы видеть рядом. И появляется то, что многие часто принимают за любовь – влечение. Мужчине требуется доля секунды, чтобы понять, что эта женщина ему нравится, также, как и женщине тоже требуется мгновение, чтобы выделить из толпы «свой» тип. Но никто из них в здравом уме и трезвой памяти никогда не сможет объяснить, почему им нравятся одни и совершенно не нравятся другие, вроде бы ничем особо не отличающиеся друг от друга люди. Потому что влечение неосознанно – в подсознании человека живёт оно и никаких объяснений себе не знает. Логика неведома ему, это чувство, не привыкшее слушать доводы разума. Противоположности притягиваются потому, что иначе и быть не может: каждая ищет в другой то, чего по жизни не хватает ей, в чём испытывает потребность природа её, что, восполнив пробелы её, способно сделать более гармоничной жизнь её, подобно тому, как однорукий калека вдруг, каким-то чудесным образом, получит назад свою вторую, потерянную некогда, руку. Влечение затягивает, приятно испытывать его, в эйфории пребывает одержимый им, и кажется ему, что вот он нашёл уже любовь всей своей жизни и более нечего хотеть ему, но… Любое, абсолютно любое влечение рано или поздно неизбежно проходит – такова его природа, определённая раз и навсегда. И лишь у малой толики смертных, кому повезёт, истинно повезёт в этой жизни найти, как стало модно выражаться нынче, «свою вторую половинку», оно перерастёт в нечто осмысленное, продиктованное целесообразностью и опытом и главное, что и отличает его от влечения  – проверенное годами: любовь. Настоящая любовь – уже более осознание, чем чувство, когда хотения уступают место строгому расчёту, когда взвешиваются все «за» и «против», когда приходит понимание того, что человек действительно, как говорится, нашёл свою судьбу и жизнь вдвоём становится гораздо более наполненной смыслом, нежели жизнь в одиночку. Истинная любовь выдержит любую проверку временем, она не угаснет и через десять, и через двадцать, и через тридцать лет – банально прозвучат слова эти, но это действительно так. Ведь выражение «найти свою половинку» родилось не на пустом месте – очень точно обрисовывает оно настоящее чувство: ничто, кроме смерти, никогда в жизни не сможет разлучить двоих, спаянных чувством таким в единое целое. Настоящая любовь не знает прошедшего времени, не может закончиться, не приемлет глагол «была»: она либо была, есть и будет на всю оставшуюся жизнь, либо не было её изначально. Не может она быть первой, второй или последней, прошлой или будущей: она может быть только единственной. Ей никто не в силах противиться, да никто и не захочет этого. И главное, что питает её десятилетиями: настоящая любовь всегда взаимна и держится не столько на желании найти счастье самому, сколько на желании сделать счастливым другого. Это чувство двоих друг к другу, а не одного к другому неразделённо, именно поэтому настоящая любовь не способна причинить боль – она призвана дарить исключительно счастье, иначе это уже не любовь. Ну а если прошло время – и прошли чувства, и нет больше ощущения праздника, когда видишь предмет своих вчерашних обожаний, если обузой стал он и одиночество уже видится как что-то лучшее, чем время, проведённое с ним – значит, никакой любви и не было: было влечение, которое пройдет рано или поздно неизбежно, что бы двое ни делали и как бы они ни старались сохранить и удержать его – такова его природа. И глупо жалеть о нём – совершенно оно того не стоит! Банальное «останемся друзьями», как самый страшный кошмар всё ещё воспринимаемое многими, в первую очередь женщинами – не трагедия и не приговор, а лишь закономерное окончание того, что изначально обречено было на финал такой. 
  Найти настоящую любовь – привилегия в Норме живущего: он ценен, нужен, востребован, занимаясь делом, зарабатывая деньги, он уже привлекателен для женщин, подсознательно чувствующих в нём удачную партию, достойного будущего главу семейства. И сложно будет обрести её из Нормы вышедшему – каждодневная борьба за выживание будет и силы, и время отнимать, и не до личной жизни уже зачастую становится такому. Так Природа, которую никому не обмануть, незримо ведёт отбор свой, зелёный свет давая тем, кто в Норме существует, и отбрасывая на обочину жизни всех остальных, подобно тому естественному отбору, что описал давным-давно уже Чарльз Дарвин. И не прошедшим отбор не стоит лезть из кожи вон, всеми силами стремясь попасть в число «везунчиков» – никогда не отвоюют они у жизни больше, что бы они ни делали…
  Вслед за тем, как нашёл человек достойную пару себе, встаёт такой институт полноценной жизни, как Семья. В реальной жизни бросаются создавать её все, кому не лень, и глупым авантюризмом своим себе только жизнь калечат – со временем кончается сказка, потухают чувства, разбиваются об быт алые паруса, и превращается вчерашнее прекрасное и радостное в каторгу, полную ссор, обид и разочарований. Потому как вновь уподобился человек животному – инстинкт, а не здравый смысл двигал им. Из глупого желания быть «не хуже других», чтобы «всё, как у людей», а если получится – ещё и поставить своё «Я» выше этих самых «других», создаёт человек то, что изначально обречено на провал – не нашёл он свою вторую половинку, не разглядел в блестящем лишь подделку под золото, не распознал в призрачной любви своей не более чем влечения, которое проходит. Всегда. Какой, какой смысл создавать семьи там, где нет условий для их полноценного существования? Повинуясь вековым предрассудкам?
  Но что есть семья и в чём нужность её? Каждый ответит себе на этот вопрос, когда поймёт, кто он есть на планете Земля. А он есть работник, создатель, каждодневным трудом своим совокупно с такими же, как он, создающий осмысленно существующее общество себе подобных. А потому семья есть единственное и ничто иное, как продолжение трудовой династии, где родитель передаст отпрыску своему всё понимание необходимости труда и любовь к нему, опыт свой, умение сначала создавать и лишь затем потреблять, дабы не разрушилось общество сиё и не вернулся человек обратно к состоянию обезьяны, движимой инстинктами. Но случилось так, что вышел человек из Нормы природной – и перестала существовать для него ценность династии, потому как лишний он и труд его дёшев или даже вообще никому не нужен, и не видит он ценности в нём, а потому не видит ценности и в семье: отпрыски его, скорее всего, будут обречены на то же самое – станут ли они благодарить того, кто обрёк их на столь жалкое существование, породив на свет? В силу неразумности своей человечество не заметило, как вышло из Нормы, и многие до сих пор не осознали всей губительности шага такого: даже если сейчас к ним придёт понимание этого – дело уже сделано. Бесполезна профилактика там, где болезнь уже наступила – бороться нужно с ней самой, и теперь уже более жёстко и решительно. Там, где нет царства Нормы, становятся слова «трудовая династия» пустым звуком, и нет многим смысла создавать семьи, так как нет полноценного труда, нет создания, и неизбежно опустится человек, в состояние обезьяны вернётся – и это достойное будущее его? Жизнь, выстроенная на основе разума, порой заставляет человека идти на жертвы – а, выйдя из Нормы, он сам себя поставил перед нелёгким, мучительным выбором,  который всё же придётся сделать. И что бы кто ни говорил об этом, но когда человек сам, вольно или невольно, создаёт лишнее, то, что более тормозит его и даже тянет назад, нежели развивает, жизнь, в конце концов, неизбежно приводит его к той истине, которую никто не хочет признать добровольно – лишь сила обстоятельств внешних, давление их способно заставить человека осмелиться самому себе сказать её: иногда, если желаешь добра потомкам своим – лучше не порождать их на свет. Явление, получившее в последнее время в мире наименование «чайлд-фри», имеет под собой реальную основу – подсознательно поддерживающие его чувствуют, как сильно человечество вышло из Нормы, как небывало осложнили жизнь себе вышедшие и ожесточённо ополчились друг на друга в борьбе за выживание, как постепенно превратилась жизнь для них в войну, а семья – в каторгу, привычно-любимую, желанную для женщин, инстинктом размножения живущих, и явно или тайно отторгаемую мужчинами, не разумом – опять же подсознательно, но всё же чувствующими, как сомнительно порой ожидающее их удовольствие от уз Гименея – потому часто так неуверенно к алтарю идут они. Но уровень чувств и подсознания, ощущений и интуиции не знает себе объяснений: будто неким внутренним голосом подсказывает он человеку, на что стоит решаться ему, а от чего лучше было бы отказаться. Тем голосом, который никогда не стоит игнорировать. Однако, живя чувствами, человек, тем не менее, всегда хочет найти реальное объяснение тому, почему натура его принимает одно и отвергает другое.
  То объяснение, которое давно пора бы уже услышать ему…