Я просто Ванька (стр. 3 )

Потом эта Галактика как-то начала крутиться. И Земля крутится, хоть вы не замечаете. Я-то замечаю, ребята! Я-то замечаю! Когда отвернусь к полу и закрою глаза, подо мной что-то кругу-у-тится, медленно. Это значит, Земля крутится.

Но Наташе стало неинтересно про далекий мир. Она остановилась, ойкнула:

– Ой, кольнуло! Ну все, бегу! Кошка должна ощениться, Муська у меня. Будет восемь котят. Тебе я отдам самого лучшего, белого котика.

Я говорю, что не знаю, мама не разрешит. У меня был однажды щенок, и у меня кожа стала плохая, с тех пор мама боится всех животных.

И тут Наташа сказала очень козюлистую фразу:

– А когда вырастем, мои котята и твой беленький будут жить вместе и еще дадут котят.

– Котят, – не так уж радостно повторяю я.

– А еще, Ваня, еще мы купим собак! Они будут давать щенят! У нас будет полный сад скотины: кошек и собак!

Вот это счастье: полный сад собак!

– И поженимся, – прибавила Наташа к собакам и котам. – Поженимся, будем жить своим домом, своим забором.

Я хотел сказать, что мама не разрешит, она хочет, чтобы я в институт пошел, потом еще куда-то…

Вдали, из-за фонаря, высунулась Ленка и Ленкин карандаш, пишет что-то в свой "Записник". Я посмотрел пронзительным взглядом – она всунулась обратно в даль.

– Эх, – притворно вздыхаю я, – причесочка лысая у меня, на каждом шагу нас подлысо стригут. Вырасту, поступлю в институт, заведу, как у Пола Маккартни, причесочку: на две стороны, посредине просвет.

– А мне как раз лысые нравятся мужчины, – Наташа улыбнулась своей влюбленной в меня улыбкой. Любовь из нее брызгала, как из ягоды клубники, когда пяткой наступишь. Чего улыбается, будто Сергобежа ей не хватает?..

– А про невесту… некогда мне думать, – грубым баском говорю я. – - Видишь… как детей угнетают? В тебя тапком кидаются, режим нам пишут. Надо реформу этого делать. Реформу школы, реформу детского сада. Тебя не садили в детсадик?.. То-то и видно. Хуже тюрьмы. Просто сидишь и неизвестно о чем думаешь. А ты – - опять забор…

Глаза у Наташи потухли, и она стала уходить. Сказала на последнее прощание:

– Нам с Муськой тоже некогда про женихов. Котиков надо воспитывать. Муська породистая такая, каждое лето котиков дает.

Котики, котики…

КАК Я СИДЕЛ В ДЕТСКОМ САДУ

Так уж завелось в нашей жизни, что детям присуждается несколько лет заключения за то, что их родители работают. Мама сидела со мной четыре года, подрабатывала шитьем, мытьем, а потом не выдержала, сдала в детский сад.

Даже по внешнему виду детсад не напоминал ничего хорошего. Это было унылистое серое здание с решетчатыми окнами. Ограда толстая, высокая, черно-ржавая. Во дворе стояли три сломанных качельки, лежали три шины от автомобиля ЗИЛ, покрашенные в белый болезненный цвет. Все это называлось: "Ясли-сад "Солнышко".

Шел я туда, думая, что там много умных детей, вкусно кормят, много игрушек, и все дети вечно дружат, и потом, через двадцать лет, собираются на день встречи выпускников младшей группы.

Мама весело мне сказала, увидев, что я припечалился:

"Как красиво, правда? Как весело! Тут тебе долго жить".

"Мама, ну как же так? Ведь это…" – и тут заскрипела дверь в серый дом "Солнышко". Мы вошли.

Стоял запах кислой капусты и противной манной каши без варенья. Я понял: тут не дадут пряников, а тем более орехов, не говоря уже о черной корочке с чесноком и розовым салом.

Мы прошли по коридору. Живой уголок детского сада состоял из одной кошки в полхвоста, двух зеленых ящериц, мухи-старухи и червяка-старика.

Еще там был хромой на одно крыло воробей.

Мы пошли дальше. По пути нам встретилась кухня. Поварихи кричали:

"Ничего! Сожрут!".

Пахло порошковым молоком с порошковыми пенками, неделю как открытыми рыбными фрикадельками и каким-то маслом, наверное, машинным.

Мы вошли в раздевалку детсада "Солнышко". Раздевалка мне тоже не понравилась. Везде все было накидано. Раздеться можно было на одной ноге. На каждой дверце шкафчика был нарисован какой-то значок.

Лениво пришла воспитательница. Она сказала маме:

"У вашего сына будет яблоко".

Мы нашли яблоко, открыли. Но там висела чья-то одежда и огрызок.

Воспитательница разрешила:

"Тогда пускай будет шарик".

Я разделся. Было жарко, но не солнечно.

Воспитательница меня втолкнула в зал, где я увидел тощих и удивительно живучих детей. Среди них очень выделялся один, усиленно упитанный. Он сидел на игрушечном кораблике. Видимо, это была мафия, фамилия которой, я потом узнал, была Семечкин.

Дети хотели подбежать ко мне, но что-то им мешало. Они продолжали сидеть на своих стульчиках, как приколдованные, воспитанно держа руки на коленях.

У меня тоже перестали двигаться руки. Злая сила потянула меня к свободному стульчику, на котором был нарисован шарик, свободно летящий.

Ладони мои стали прилипать к коленям, ум стал костенеть, мозги соломенеть, глаза стекленеть. Лицо стало фарфороветь.

Ноги не успели задеревенеть, я в ужасе побежал назад, спасаться у мамы.

Семечкин нехорошо засмеялся.

Мама похлопала меня по спине, обрадовалась:

"Посмотри, как весело! Сколько детишек. Ничего, скоро привыкнешь".

"Смотри, все привыкли! " – надзирательно гаркнула надзирательница.

Не нужны мне чужие игрушки заводные-заколдованные! Отдайте одноухого моего Шарика, который впервые остался дома один, плюшевый и голодный.

Воспитательница увела маму. Мама сложила руки за спиной.

Я остался один, посреди.

Мафия-Семечкин что-то подумал. Тут же расколдованная толпа окружила меня. Несколько ударов в спину, и я упал, Семечкин слез с корабля, подошел ко мне. Мне это не понравилось. Я подумал: сейчас пнет в живот. Семечкину это понравилось.

Я сбежал в раздевалку. Тут на мое счастье пришла няня. Она была старенькая. Как только она сказала мне слово, я сразу понял, что это – один из единственных людей в садике, который не будет меня бить. Она погладила меня по голове, сочувственно сказала:

"Попался?".

Я облегченно заплакал.

Маму забрала работа. Меня забрал детский сад.

Сперва был сон.

Я сидел в раздевалке, солено плакал. Пришла воспитательница с палочкой для подгоняния детей и, не открывая рта, сказала. Я не успел подойти к двери, а у всех детей уже были расставлены и налажены раскладушки. Воспитательница шевельнула палочкой, и дети рухнули в постели.

Она повернулась ко мне:

"Ты чего здесь стоишь? Ты кто такой? А ну - шрам в постель!".

Она специально так сказала – "шрам", а не "марш", чтобы дети лежали и разгадывали, а не бегали и не кидались столами. Еще она говорила "лугять" вместо "гулять".

На раскладушке был нарисован кружок неровный, мой номер-шарик. Раскладушка пахла детскими слезами. Я постелил, улегся. И долго не мог спать, смотрел на моего соседа-домика, на соседку-елочку.

На улице кряхтели и сопели машины, хоть форточка и была закрыта.

На кухне чем-то вкусным громко чавкали повара.

Воспитательницы собрались в соседней педагогической комнате и отвратительно ругали своих мужей и чужих детей.

Через каждые несколько минут воспитательница засовывала в дверь голову, шею и цепочку на шее, чтобы посмотреть, спим ли мы. Она гаркала "пасть!" так, что даже те, кто засыпал, пугались и поднимали голову.

Наконец-то я заснул. И вдруг:

"Петров! Вынь руки из-под одеяла!".

Хоть я и не Петров, и никогда им не был, я с ужасом обнаружил, что у меня руки тоже под одеялом. Они выскочили из-под одеяла и успокоились у меня на груди.

Все лежали тихо.

И тут рассыпался маленький детский хихик.

Воспитательница, напоминая ледокол, растолкала коленями раскладушки, причалила.

"Петров! Бессовестный! Не видишь – все спят!".

Все подняли головы со своих подушек и смотрели.

Я не понимал, в чем дело, но девочки предвкушительно хикали.

Воспитательница, делая стаскивательные движения, ухватила Петрова за трусы и тащила их к пяткам. Бедный Петров молча бил ее ногами и тянул свои родные трусы назад еще сильнее.

Ледокол протрубил, позвал на помощь. Приплыл крейсер. Это был корабль довоенной постройки, толстый, неповоротливый, в ушах висели золотые якоря. Он шел плавно и пыхтя, перешагивал через льдинки.

Петров понял: пришла пора погибать, но не сдаваться. Но он не успел оторвать кусок простыни, пропустить его через трусы, сделать лямки на плечи и завязать двойным морским узлом. К тому же он не умел вязать узлы.

Битва была недолгой. Петров разбит и раздет.

Но еще не всё.

Петров был поднят голым и поставлен на своей раскладушке.

Он скрестил ладошки над своими сокровенными местами. Он почти не плакал. Он стоял и далеко видел. Он хотел поскорее вырасти и не отдавать своих детей никуда.

Я захотел встать, принести Петрову брюки из его шкафчика.

Но я не мог это сделать, сами знаете, почему.

Как только раздался первый глупый девичий смешок, добрый Семечкин скомандовал всем отвернуться. Все отвернулись.

И тут настал подъем. После подъема полдник.

Полдник – самая вкусная еда, не дают ничего тухлого. Немного творогу с сахаром и кружку компота. Заставляют есть с хлебом. Еще дают ложку.

И наконец – "лугять! " – вздрогнуло в воздухе.

Все бросились в раздевалку. Я открыл свой шарик. Но моей одежды там не оказалось. Я нашел ее на Петрове. Еле-еле содрал себе мою одежду. Петров отошел к своему яблоку.

И вот выбежали на солнышко. Во дворе оказались стоптанные беседки, гнутые кем-то металлические снаряды, лавочки из одной перекладины и – главное – дерево, на ветвях которого был штаб Семечкина.

Семечкин сел под деревом на дощечку, как мафия. Дощечка лежала на взлетной площадке земли. К ней была привязана веревочка. Верёвочка была перекинута через сук.

Несколько мальчишек уцепились за конец веревки, повисли на нем. Семечкин взвился, исчез в ветвях. Вслед за Семечкиным в штаб подняли его телохранителя.

Я побрел к беседке. С Петровым мы стали играть в ножички. Мы играли другим концом ложки, которую Петров припрятал еще с обеда.

Как только я стал побеждать и моя ложка воткнулась, с дерева спрыгнула мафия. Они приставили к моему горлу деревянный нож и потребовали ложку, чтобы алчно играть в азартные игры.

Семечкин размахнулся ножом. Я шепотом позвал маму. Я понял: пора умирать.

Нож перехватила добрая воспитательница. Она дала по башке Семечкину, сунула нож под мышку. И сказала, что за мной пришла мама.

Я побежал. Я поклялся себе не ходить в детские сады, где гocподствуют такие мафии, как Семечкин.

Тем же вечером я заболел на долгие годы.

И стал несадиковым ребенком. Это был единственный выход – кашлять, хрипеть, температурить – и я его нашел. Когда вы слышите, что ребенок несадиковый, значит, – ребенок умный.

Если мама не понимает, что ребенку не нужны никакие чужие дети, даже вундеркинды, а нужна родная-родная мама – что делать? Зачем ей на работу, зачем ей деньги, если сын проводит самые умные, самые важные годы в тюрьме.

Был бы я садиковым ребенком, не читали бы вы эту книжку.

О ЧЕМ МЕЧТАЮТ ЛЮДИ

Я стою у озера в большой синей тишине. Озеро у нас тоже большое, сравнимое с морем.

Перед озером полянка из редкой травы. Редкой не потому, что ее тут мало, а потому, что она не городская, приятная ногам, мягколистная. Лужайка, лежайка.

В этой густой травке, как ежата, иногда встречаются шишки. На них иногда наступает детская нога, но ноге совсем не больно.

Вы сразу понимаете, что на этой лужайке хорошо стоять на голове, ловить стрекоз, гоняться за собакой, убегать от нее в озеро. Еще тут неплохо просто лежать, наблюдая в бинокль чаек, а если нет бинокля, то через тростинку.

Слева от лужайки растет клевер бело-сиреневый, он еще называется кашка, причем с медом.

Справа - выжженный черновато-коричневый круг, где дети жгут костер, обсохнуть после купания, испечь картошку.

Зимой каждый городской человек мечтает про это. Он мечтает, как босиком встанет на краешек деревянного мостика, чуть не упадя в воду. Как будет смотреть на лесной горизонт, на тонущие в воде облака. Увидит, что карасик клюет снизу озеро и делает круги-мишени.

Этот взрослый человек будет стоять и спрашивать себя внутренним шепотом, чтобы не услышали жена и взрослая дочь, почему же он не живет здесь.

Он зажмурится и в последний раз поклянется себе, что на пенсии обязательно переедет в деревню.

Карасик подплывет совсем близко, и в центре мишени взрослый человек увидит свое детское лицо.

КАКАЯ У МЕНЯ БУДЕТ ЖЕНА

Выбрать девушку бывает очень трудно. Девушки бывают разные: красивые, но жадные; добрые, но не совсем красивые, с толстой губой, как пряник.

А вдруг попадется и добрая, и красивая, а животных не любит?

Красивая, как я понимаю, – с тонким животом, обязательно с короткими ногтями, чтоб не царапалась. Она не должна красить губки и уж ни в коем случае не должна красить когтей.

Своей жене я много работать не дам, по возможности буду все делать сам.

Свободный отпуск мы будем проводить не на чужом нам дорогом юге, а здесь, в деревне.

Я весь день буду играть с животными: собаками, кроликами. А моя жена будет играть с котятами.

Как вы уже догадались, жить мы будем не в городе. В городе человек учится; учится, как не надо жить, а в деревне живет. Деревня – это начальная жизнь человека, в ней есть прекрасное. Хотя некоторые считают, что в городе такое совершенство! Например, горячие батареи для моей городской бабушки, мороженое для девчонок.

Моя жена будет сама делать мороженое, а я сам проведу отопление.

И вот прошло доброе утро, кончился добрый день, настал добрый вечер. Моя веселая жена зовет меня ужинать.

В городской кухне никаких чувств не бывает человеческих. Потому что если торопишься, обязательно зацепишься за край стола. Если тебе хорошо и неторопливо, и ты хочешь потянуться – с полки упадет солонка и посолит тебя.

А если захочешь подпрыгнуть от радости, ушибешь люстру своей головой.

В городской кухне ты должен быть заводной куклой, которая знает свой маршрут и все повороты и не может отклониться даже на двадцать сантиметров.

А у нас в деревне кухня толстая, с просторным погребком. В погребке слева банки с вареньем стоят. Справа – приличный загончик, там свекла лежит в тишине, редька ее подпирает, репка пузо выкатила. А это – бочка с грибами, бочка с капустой, бочка с огурцами и помидорами.

Из всего этого жена сготовила мне винегрет. На тарелке сало розовое с луком репчатым. А лук у нас висит в косичках прямо над входной дверью.

А что у нас с женой в сенях, по сусекам… лучше вам не рассказывать, а то вам захочется жениться на моей жене. Если это читает пацан. А если это читает девчонка…

ДУШЕЦЕЛЕБНЫЙ РАЗГОВОР

Ох, не сидится мне и не ходится. И не думается ни о чем хорошем, даже о полном собственном дворе собственных собак. Ох… весь я в обмане, все лицо, вся курточка преступная. Напакостил… Как царапает около сердца где-то!

Наташе не признался – разлюбит сразу вора конфетного. Мамы нет. Бабушка – она старенькая уже, пугливенькая, разболеется совсем.

О-ой, не могу!

Ну-ка, шепотом пошепчу: я своровал… И Сергобежа не оттянул от воровства… своровал…

И тут, братки-ребятки, явись мне собачонка!

Собачонка темная из темноты, та самая, которая к нам с Наташей подстраивалась, пятку мне грызла.

Я обрадовался и такой собеседнице:

– Иди сюда… Господи, исчумазанная какая! Ну и хозяин у тебя. Ты чья?

– Твоя, – говорит собачка собачьим ртом, а человеческим голосом.

Я подпрыгнул до ветки сосновой: моя собака! Бабушкин подарок! И такая… волшебная.

Она приблизила свои глаза к моим:

– Я совесть твоя. Всему свету свет.

Совесть?.. Моя совесть… Я думал, моя совесть – мама.

– Я всем мамам мама, – говорит собачка, выпячивая тощую грудку. – Вот напакостишь ты, как тебе мама пеняет? Ну, как ругает, что говорит?

– Говорит… ну, как все. "Как тебе не стыдно, больше так не делай".

Собачка взвила свой хвостик, обрадовалась:

– Тоже самозванка! Тоже! Взрослые – они самозванцы все! Выдают себя за совесть детскую, командуют, поучают. Есть, конечно, люди, но мало, повывели их. Они вопрошают, а не поучают.

Я был с ней, наверно, согласен, но не согласен был, что она трепаная такая, замурзанная.

Собачка, оказывается, умела слышать мысли. Да и говорит мне корящим тоном:

– Конечно, трепаная. Конечно. Пропамятовал? Ссорное дело у нас.

– Ссора у нас? С тобой? Да не ссорились мы… А-а, из-за конфет ворованных!.. Извини, перебеспокоил тебя. Я и сам воровал с небольшим удовольствием. Это Сергобеж. Он был Царевич Пакостный, а я…

Собачка опять грудку выставляет:

– Совесть человеку поцарей царица. Поцарей-поцарей! Вот встряпался ты в дело. Какое твое самочувствие?

Я, как у врача, описал все свое самочувствие: что неважное оно, что скребло что-то в нутре, кусало.

Она и говорит приятельским полуголосом:

– Кусало? Это я грызла тебя! По умышлению. На разговор приглашала, на разговор душецелебный, а не про салаты-винегреты мечтать.

Душецелебный разговор! Вот мне такой и надо, душецелебный.

Мы подошли к бабушкину дому. Свет горит, рыжит в окошке – бабушка ждет ужинать. Уж прости, у меня важный разговор.

Я сел на лавочку. Собачка тоже присела на травку. Где-то в глубине травы сидел сверчок и сверчил какую-то летнюю песенку.

Воздух вкусный, как малиновый кисель.

Собачка приступает к моему воспитанию:

– Представь-ко, что подеется в мире, если все у всех красть-тянуть будут?

Все у всех? Представляю… прихожу с переменки, а учительница – смотрю – лезет ко мне в портфель своровать яблоко. Но ее надежды не сбылись! Зашел директор школы и пресек ворующую: выхватил яблоко, да и сам съел.

– Вот что будет, – понял я, – настоящее Пакостное Царство! Спасибо, научила меня: Пакостное Царство – там жить нельзя.

Она завила хвостик колечком:

– А мы не поучаем, мы вопрошаем. Хотя есть, есть у меня дурная эта привычка – поучать. Но я борюсь.

– Ну давай, вопрошай, – тороплю я.

Все, кто думает о совести, представляют ее, наверно, в виде учительницы с хмурым лбом или в виде Завуча с поднятым указательным пальцем и с указательным голосом. Некоторые мамолюбы, такие, как я, культурные дети, представляют совесть похожей на маму, не в веселые минуты, а в недовольные, когда мама грозит не пустить, не дать, не разрешить.

Нас пугают совестью, а она такая славная, дружелюбная.

– А скажи-ко правду, без утайки: что делать будем? – вдруг спросила собачка.

– Что делать? Ты в догонялки умеешь?

Она как рявкнет по-щенячьи:

– Я про сиделицу в клубе, у кого украл, обездолил кого! Как дело будем поправлять?

Как дело поправлять? А как его поправишь? Ушли уже из клуба все, разошлись по домам, по телевизорам.

– Ловкий молодец! – говорит она, уже не так, совсем не так дружелюбно. – Кругом объехать хочешь? Польготить себе?

Тут и я рявкнул:

– А ты хочешь, чтобы выдрали меня, да? Как Сергобежа, да? Вон они, взрослые, бессовестные какие, сама говоришь!.. Кровожадина ты!

Она отошла к кустику, подняла ногу, как все собаки; но не стала, сделала вид, что кустик нюхает. Потом задрала голову и сказала поэтичным голосом:

– И взрослые не без совести. Мы, совестя, у всех водимся, никто без нас не обойдется в человечьей жизни. Только у кого-то далеко она, загнали, чтоб не мешала, не надоедала.

Я соскочил с лавочки, подступил к ней, к ее собачьему обличью:

– Позор поднять?.. Я тут задумал… мировое такое! Ребятишкам помочь, от ремня избавить. Негритят всего мира! Понимаешь или не понимаешь?

Тут она давай наступать, поднялась на все четыре лапки:

– Донимать буду, угрызать! Подушку вертеть под головой! Такой задохлик станешь! Извини, моя служба такая.

Угрызения эти терпеть? У кого было, тот подтвердит: это хуже математики, хуже молока с пенкой, хуже всего плохого. Да… попался я. Мама бы поняла, пожалела.

– Родительницы ваши, – фыркнула собачка, – извадили вас! Вы уже совесть от собачки не можете отличить. Совесть человеку первый друг! – Она заглянула в мои пакостливые глаза своими честными-честными и сказала рекламным голоском:

– И удобно, правда? Всегда с собой. А мама? Где вот она? Где?

Ладно, признаюсь. Может, простят, не поднимут позор. Найду в красном плаще эту тетеньку. А как? А вот как: дождик начнется, выйдет тетенька в плаще – и тут я с разговором этим.

Дождики часто теперь, каждый день, хоть полдождика, да идет.

– Подожди, пока дождик пойдет, а?

Собачка согласилась, шмыгнула собачьим мокрым носом. Походила по траве, застенчиво понюхала ромашку и спрашивает:

– Ну…полегчало тебе? Ушла тягость?

Слушайте, а… полегчало! Как будто плыл, плыл, а дна нет и нет. Все тело страхом покрылось. А потом попробовал и достал. И встал крепко.

Моя новая знакомая поднимает коготь вверх:

– Надо, как я велю! А то некоторые поговорят с совестью, а потом ду-у-мать начинают, рассуждать. Видишь: не успел признаться, облегчение пришло. Вот! Совесть чистая должна быть, упитанная. Как, идет мне такой цвет? Уже осветлена!

Она перекрасилась у меня на глазах. Я успел моргнуть, и она другая стоит, папиросный такой цвет шерстки, папиросоватый. Хороший цвет, модный.

И луна выползла из-за тучки, поглядеть. Стало ясно вокруг, все стало ясно: и щепка на земле, и бабочка на щепке…

Такое облегчение пришло!

А если… если мы все взрослым признаемся, а взрослые нам, ребятишкам? Ну, представьте! Мировое облегчение придет! Мировая тягость уйдет…

Эй, ты где? Эй, песик? Нету… только что была и тут же нету.

И почему взрослые не признаются детям? Не извиняются никогда?.. И совесть их не прогрызает.

МОЯ ВЗРОСЛАЯ МАМА

Честно говоря, я не ожидал, что у меня родится такая хорошая мама. То есть, родился-то я, а она хорошая – у меня.

Если мама захочет меня поцеловать, я всегда вижу. Сразу. Не успеет она дотянуться, как на нее накинется мой поцелуй.

Я ее сразу прощаю. Чуть только замечу, что она меня немножко обидела – сразу прощаю.

Все время хочется ее держать, хоть за руку, хоть за пуговку. Я все время к ней леплюсь, как облепиха, а мама меня отлепляет.

Если у меня настроение сгасло – я поговорю с мамой, и снова все разгорается.

И я считал, то она – мой первый друг душевный.

Но теперь у меня большие сомнения.

Вы уже знаете мой характер. У меня слишком много мыслей в голове, им там тесно, и я не могу думать, у меня все вылазит наружу. В голове как бы переводчик сидит. Только голова подумает, рот сразу переводит на свой язык. За день я не успеваю все сказать, и поэтому самые умные мысли о завтрашнем дне, о сегодняшнем дне – я шепчу под одеялом. Ну и во сне, конечно, приходится разговаривать, даже вслух, громко.

И вот недавно, на классном часе, учительница, Нина Николаевна, обозвала меня болтушкой, каждой бочке затычкой. И объявила при всех, при девочках даже, что я во сне болтаю. Тут же у меня появилась кличка новая – болтолог, не знаю, забудется она за лето или нет?

узнала? Не хочется думать, но только от мамы, после родительского собрания, например. Отдала меня мама на растерзание хохотунам и хохотушкам,

Всё, теперь у меня недоверие к ней – на всю жизнь, на всю судьбу.

СМОГУТ ЛИ ВЗРОСЛЫЕ ПРИЗНАТЬСЯ ДЕТЯМ?

А почему бы и нет? Но для этого нужен особый момент, хорошее настроение.

Взрослые делятся на три группы. Веселые. Деловые. А вот третья… как бы вам сказать, круглые, замкнутые в кругу своих интересов.

Веселые, они, конечно, люди хорошие, близко похожие на детей. У них, наверно, и совесть близко сидит. Они много думают о себе и стараются быть еще лучше. Но у них есть и детские недостатки: они вертлявы и расточительны. Они очень любят всем помогать, как моя мама.

Веселые могут признаваться детям, это им не трудно.

Деловые – они и такие, и такие, смесь веселого и круглого. Деловой человек напоминает лошадь: на нем все катаются. Мой папа – деловой, он везет на себе весь свой научный отдел. Он веселый, но с ним не повеселишься, он занят чем-то своим невеселым.

Деловой тоже сможет признаться. Например, если он пригрохнул ребенка щелбаном, то сразу признается, что убил человека по торопливости и рассеянности.

Круглый – он редко играет с детьми, не замечает их, не замечает животных, не замечает людей. Думает только о работе и о телевизоре. Он похож на ребенка только пьяный, но ребенок этот капризный и драчливый. И все-таки, когда у него все хорошо, он может сыграть партеечку в шахматы или посмотреть твои марки, развеселиться. А как только проголодается – опять круглеет.

Ему нельзя рассказать тайну, сразу обсмеет. И он тебе не признается никогда, круглые – не признаются. Но можно что-то придумать, накормить повкусней, дать им пивка, тогда они, наверно, кивнут.

Чем-то их пробрать, этих взрослых, до глубины, до детства.

ОЗВЕРЕЛИ МЫ, ОПОРОСЕЛИ…

Солнышко уже выспалось, растаращило глаза. Я вышел на улицу пять минут назад – на улице было никого. И сейчас никого не видно. Иду на самый шумный перекресток. Там стоят, о чем-то совещаются две коровы; вот прополз таракан дальнего следования; вот пес прошел, старый Туз. Это собака Сергобежа, а где он сам?.. Тише!

Тише! Слышите? Какой-то писк… Писк, ойк и мамканье. Все понятно, девчонки открыли эту пискотеку. Дерутся, что ли?

Я бегу, и солнце катит за мной на веревочке.

И вот мы на месте этого происшествия. За домом бабы Насти, как вы помните, есть двор с белой березой и толстыми щенками – это двор дяди Котова. Потом переулочек, потом лужайка перед Наташиным домом. Лужайка - место этого происшествия. Древняя сосна – место моего наблюдения за этим происшествием.

Вон Сергобеж стоит, полный рот смеха, стоит, пятками стучит, девчонок подуськивает:

– Стукни ей, стукни!

Наташа махнула на Вику своей поварешкой:

– Ты мне еще сильнее зуб расшатала. Он вот сюда шатался, а теперь и туда, и сюда!

Наташа сегодня в голубом платьице со всякими кокеточками или – как их? – оборочками, сборочками. Красиво. А на щеке у нее розовые полосы, на явление природы не похожи.

У Вики в авоське три кирпича, она их раскачивает грозно, подступает к Наташе:

– Ты за Ваньку, да? За этого Ваньку? Правильно Ленка его записала: он грубит старшим, пререкается.

Я стою за сосной. Смотрю вполглаза, слушаю вполуха, дышу вполноздри.

Наташа и говорит с презрением к ним и с уважением ко мне:

– Ванька – он за детей, за вас, а вы прилизы ко взрослым.

Ленка радостно открыла свой "Записник", нацелилась писать:

– Та-ак… обзывки, издевки. Ты на осень остался по поведению, теперь на второй год останешься, Сергобеж. А ты, Наташа…

Вика сказала про меня:

– В городе много ванек таких. Они там все ругают старших, кричат на учителей.

Наташа сказала про меня:

– И я с ним уеду!

Влюбилась! Влюбилась!.. Что делать? Жениться на ней?.. Не знаю. Сейчас разводов столько! А когда разведемся, она меня из дому выгонит и к щенятам пускать не будет.

Наташа продолжает хвалить меня, я не слышал такой хвальбы ни от кого:

– Он игры всякие знает! Толкание ведра! Вольная борьба с подушкой! Я ухо -хоталась! Он всё! А вы только знаете игру – кто сильнее пнет под зад.

Вика тем временем подносит Наташе свой знаменитый кулак:

– К нему перемотнулась! Я думала, он будет за мой авторитет, а он за свой авторитет!.. В город собрались! На лифте ездить! Взрослых лупить! Протесты делать! А кулака понюхай деревенского!

Эх, я хотел бы выскочить в защиту Наташи, чтобы понюхали эти мелюзги городского кулака. Но это, согласитесь, политически незрело. У меня другая цель, без кулака.

Тут слышу – Ленка записывает Вику за драку.

– Меня? – завопила воплем Вика. – Меня пишешь? Своего председателя?! Смотри! Кирпич развивает смертельную хватку!

Ленка отвечает учительским голосом:

– Строгий режим. Надо записывать. Все провинения.

– Ах ты, прилиза! – смотрю, Вика уже бьет, лупит Ленку без пощады, три-четыре кулака в минуту. Ленка взвизгивает как только можно.

И тут – откуда ни возьмись – я!

Сергобеж увидел меня, нос поднял, на носу радость просияла. Уши так и раздвигаются при смехе, а рот при движениях рисует собою пятачок. Очень Сергобеж похож на трех поросят! Только бы на лужайке скакать-резвиться.

Девчонки при виде меня отложили драку; я вступил с ними в диалог:

– Вика, посмотри на себя, ты же зверь! Не по виду, по виду ты очень девочка, а вот по крику, по повадкам… Извини, Вика для тебя слишком бесцветное имя, тебя на Дику надо перезвать.

Это переназвание так понравилось всем, особенно Ленке:

– Вот! На телевиденье напишу, в передачу "В мире животных". Дикочка! Запоешь свиным голосом!

Вика закричала, что мы все злые, хоть и не по-свиному, но и не по-девичьи. Меня стукнула в лоб. Вцепилась в Ленкину косичку и давай трепать. Да так больно!

Мы с Наташей стали разводить девчонок по углам. Смотрим на Ленку: что-то неленкино.

– Ленка! А косичка? Ты же косая… косоватая… ну, с косичкой была! Когда постричься успела?

Дика победительно подняла кулак:

– Это я ее постригла! Всех постригу! Ух!

Из кулака висела косичка с бантиком. Ленка заревела нечеловеческим голосом; стала прыгать на Вику, отбирать косу.

Да, не получается диалог. Когда матери дерут, не нравится им, а сами…

Сергобеж тут еще, подуськивает Ленку тоже Викину челку подровнять.

Я посмотрел попристальней на Вику, на ее взъерошенные кудри, диковатые глаза, боевые зубы.

– Вика, давай по-хорошему поговорим. Вот ты дерешься, кусаешься, царапаешься – хочешь, чтоб тебя ненавидели все?

– Ну ты, Ванька, косоплётки плетешь! Я к жизни готовлюсь, передовая отличница. Чтобы меня любили все, выбирали везде.

– А, что ли, в жизни дерутся все?

– Конечно. По телевизору говорили: за любовь надо бороться. Любовь должна быть с кулаками. Все бабы мужиков ругают. А пьяных бьют. У тебя мамка с папкой не дерутся разве?

– Нет, не дерутся и меня не дерут.

В Виковых глазах мелькнуло маленькое недоверие. Она говорит с маленьким недоверием в голосе:

– Если не драть детей, они преступники запущенные вырастут. А мужей не бить если, они напьются и бросят тебя.

Я напустил столько в свой голос уверенности, сколько мог, напыщился:

– Ты, Вика, старомодная очень, хоть и в полуюбочке. Сейчас мода на мир, на дружбу во всем мире. А скоро будет мода на любовь. Интернейшн корпорэйшн!

– Корпорэйшн! – всполошилась Вика. – Мода на любовь! Ах, Ленка, пресса на полставки! Кто сказал, что на короткое мода и на красное? Газетчица!

– Сейчас в моде телеграфный стиль. Вот я в черном – стройненькая, длинненькая, как столбик, – заманекенилась Ленка, выставила свою худую лапу в трико.

– Я тебе, столб телеграфный!

– Опять драться! – укоряю я Вику. – Лучше сделать в нашей деревне Мировое Царство Друзей. Фрэндз! Корпорэйшн! Все будут друг друга любить, по последней моде. Горе останется только луковое, когда лук режешь.

И тут я такой видок сделал, такой вид… как будто из космоса только что прилетел. И говорю им:

– Слушай, ребята! Вот, ребята. Я знаю. Как. Нам. Счастливыми. Стать. Сегодня! Сейчас!

Девчонки оглазели. Наташа оторопела. А Сергобеж… тут подходит для красоты слово опоросел, но он наоборот, принял очень человеческий, серьезный облик.

Все ждали, что я им посоветую, но тут нужен был сначала отдельный разговор.

ЗАЧЕМ ПРИДУМАНЫ ЛЮДИ?

(отдельный разговор)

Я ведь, братки, много думаю. Бездумником-то меня не назвать. Я давно там, у себя в голове, ищу ответ: зачем придуманы люди?

Ведь живем унизительно, огорчительно, обзывательно. Косички друг другу выдираем, мелкопакостим, первому котику попавшемуся всю любовь отдаем.

Неужели человек с его такими уменьями, мечтаньями, стихотвореньями создан для того, чтобы другому косичку рвать? Или болячками кидаться? А?

Такая легкотня – вопросик, а ответьте?

Заблудился я в этих мыслях, еле выблудился.

И понял я вот: человек сделан быть счастливым.

Бабочка счастлива полетом, рыба – водичкой, поросенок – картофельными шкурками, а человек многим счастлив, и всё у него для счастья есть. Глаза у него всё видят, уши всё слышат, ноги всё бегут, руки всё берут, а голова придумывает всё остальное.

Каждый человек: и в деревне, и в Канаде, и на Северном полюсе сделан для счастья. Везде, кроме Того Света. Про Тот Свет я пока не думал, голова не доросла.

Вот поглядите: новородившийся малыш. Как он рад, что родился! Радуется, лежит, из своей коляски: пушинке тополиной, воробью бесхвостому, маминым очкам (если, конечно, пеленка сухая).

Ни одного нет грустного карапузёнка, правда? Поэтому и целуют все карапузят, и играют с ними, и купают. А нас уже не целуют, любят еле-еле, на полставочки. А уж в шахматы сыграть или в карты – не допросишься. Потому что мы, подростки, полурадостные.

Я замечаю за собой, замечаю, и вы позамечайте: все время хочется себя перерасти. Раньше я думал, что третьеклассник – нормальный возраст, а теперь семикласснику завидую. И получается: скорей бы прожить, скорей бы прожить, как будто в тюрьме сидишь. Жизнь – среднекудышняя.

Девчонки недовольны, что у них колечки не золотые, помады обглоданные. Когда я был маленьким, я думал, что жизнь похожа на семечко: все растет, расцветает, созревает. А сейчас я думаю: жизнь – это цветок.

Взрослые говорят, что мы противные, что у нас – трудный возраст. Конечно, трудный. Трудно из счастливого перерастать в несчастного.

Сами-то они, взрослые, переростки – счастливые, что ли? Кто знает взрослого, сияющего? Рос он, рос, учился ходить, говорить, читать, находить икс – вырос. И где его счастье?

Тут, конечно, можно отговориться: да что это такое, счастье, да в каком отношении, да в какие сроки…

Но счастливчика сразу видно, он светится, вон, как солнышко. От него счастливый цвет идет, счастливый запах. Не скажешь про солнце: несчастненькое? Вот.

Ну, и кто такого солнечного знает?.. Мало кто. Я знаю одну маму одного пацана.

Взрослым, чтобы развеселиться до карапузного состояния, надо дождаться праздника, собраться, настряпать пельменей, накупить водочки побольше, чтоб хватило (даже у кошек свадьбы безалкогольные, а эти…). И на два часика им станет счастливо. А потом? Все знают, чем у них праздники кончаются: тоже друг другу косички выдирают.

А ребенок? Схватил кусок хлеба и пошел таскать паука за паутину, догадываться о природе. Ему все интересно, все вкусно.

Ну и куда нам торопиться расти? В кого мы вырастем? Зачем нам такая жизнь бяковая?

Нет, братки, чтобы быть счастливым, надо…

ЖИТЬ!

Сергобеж поддержал этот счастливый разговор:

– Давайте делать счастливое детство! Я хочу, хочу в детях пожить! На шее у папки покататься! Наташка все всё: замуж! Замуж! А я еще в детях не жил! Правильно, зачем взрослеть?.. В деревне только одна бабка цветы развела. Им некогда! Несчастные! А я люблю – никакой грусти! Жизнерадостность люблю.

Наташа крутит свой голубой, озёрного цвета подол и говорит:

– А потому что у меня мамка детей… ну, не любит. Как увидит меня – тапком кидается.

Сказала – и навестила меня озёрным взглядом.

Ленка тоже высказалась, откинув назад, за плечо, бывшую косу:

– А мне, думаете, хорошо? Хожу в черном, как ворона с перекушенным крылом. И всех записывать, друзей записывать! Это не детское детство.

Даже Вика распрямила свои кулаки:

– Была я Вика, а стала Дика. Одикела совсем. А я девочка, я очень девочка. Я…

– Вот! – я согнал шишки в кучу и встал на них, повыше. – Вот! Мы маленькие, и еще унизились. И вышло – переругались все, передрались. А надо нам – возвышаться! Мы готовимся к жизни, а надо – жить! Жить, уже в маленьком возрасте!