Я просто Ванька (стр. 4 )

Девчонки крикнули:

– Жить!? – кто с вопросительным, кто с восклицательным знаком, кто с тремя восклицательными.

– Нет! Нет! Нет! Нет! – вдруг крикнула Ленка своим телеграфным стилем. И стала говорить, что нет, не дадут нам жизни взрослые, не дадут. И никем они непобедимы. Надо терпеть и расти. У них всё – газеты, радио, телевизор.

Вика поддакивает про педсоветы, дневники, что чёрную точку ставят, кто опоздал на урок.

Я тоже вспоминаю пионерские лагеря, детсады с воротами.

Наташа вздохнула в мою сторону:

– Замуж выйдешь – тогда избавишься. Всё, всё у них – все вещи, все деньги, все зонтики.

Сергобеж съежил глаза:

– Детские колонии – у них, дебильные школы. Да… А у нас, зато у нас ума больше! И время есть, хоть и задают нам полный портфель домой. Давайте сделаем отряд партизанский! Отвратительную команду по гадостям! Целое Царство Пакостей, правда, Ванёк?.. Они лопоухие! Я один раз портфель надел на голову, застегнул. Учительница весь урок снимала, плакала, меня жалела. Всё, урок сорван. Партизанить умеем.

– Гадить? – произрек я с громким ужасом. – Поросятничать? Нас же совесть загрызет!

На это Сергобеж с хрюкотцой в голосе говорит:

– Совесть? Ха! Её тетки придумали, учителя, детей пугать, как Баба Яга.

Я понял, что надобится еще один отдельный разговор.

ЧЕМ РЕБЕНОК ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ПОРОСЕНКА?

(отдельный разговор)

Кто-то уберет руки в карманы и потом скажет, что поросята серые, а мы белые.

Кто-то всхрюкнёт и выведет, что мы умеем говорить и по-нашему, и по-свинячьи, а поросенок по-нашему не может.

Кто-то простодушно проверит свой копчик и обрадуется, что у него нет хвоста, а у поросенка есть.

Потом, после всех ви-ви-визгов, хрю-хрю-хрюкотаний, беганья на четырех, навострения ушей и пятачкования носом, задумаются. Кто-то один да задумается: а правда? Чем мы, люди, так гордимся перед свиньей? Бесхвостостью?.. А она может зато хвостом похвастать.

Вы скажете, что свинья неразборчива, ест, что попало, – но уж курить и пить водочку ее не заманишь.

Вы скажете, что поросенок не умеет говорить. Ну и хорошо, а то бы материться начал.

Вы скажете, что поросенок не умеет думать, Тоже хорошо. А то бы такого свинства навыдумал, такой пакости!.. Битых банок бы в озеро набросал. (Кстати, кто вчера консервную банку туда бросил?).

Вы скажете также, что свинья не умеет работать, только ест. Но это ее служебная обязанность: она работает будущей котлетой.

А вот мы с вами – зачем едим, учимся, думаем?

Чтобы ехать на своей машине, весело матерясь и покуривая, бросая из окна окурки и пустые бутылки? Да?

Кто-то скажет: ух, да! Это моя старинная мечта. Но многие задумаются: зачем я – бесхвостый и безрогий – нужен? Зачем меня природа затеяла? Такого умненького, беленького, кудрявого?

А вот, я думаю, зачем – чтобы всем хорошо было, счастливо с нами: и озеру, и деревьям, и поросятам, и другим людям. Человек – это радость мира. Пастушком работает у природы.

Да, братки, должны мы радостить, а не пакостить.

И для исполнения этого дан человеку дружок душевный – совесть. Чтобы стыдно было других толкать, в чужую кормушку лазить, по пятачку бить.

А кто-то дружка этого не хочет, прогоняет…

Хотите поросеть – поросейте, а я не хочу.

СОВСЕМ ДРУГИЕ ДЕВЧУРОЧКИ

Наташа поддержала этот всемирный диалог:

– Да-да, меня очень мает вот тут, когда кошки голодные! Мы пастушками работаем у природы. Какой ты, Ваня!..

– И у меня мучения, – созналась Ленка. – Когда быстро бегу – колет. Это что, совесть?

Сергобеж не долго думал:

– Да прогнать ее! Мучения! Это все старушечьи дела. А я люблю – никакой грусти!

Я тоже топаю тапком левой ноги:

– А я говорю – не прогнать! А позвать, позвать поближе! Она всех спасет, всем посоветует! Со-весть – это весть от природы, весть о хорошем, о человеческом. Надо слушать!

Хотел сказать: "Надо слушать, свинёнок!" – но этот стиль сюда не подходит, правда?

Тем более, что Наташа стала думать про меня: "А может, он вундеркинд?".

– А где счастье? – спрашивает Вика вредным голосом. И тут же, представьте себе, извинилась. Я, говорит, вредная, мне хочется орать, если не дают.

Видите, действуют отдельные разговоры, душевные разговоры действуют.

И я сказал душевным, отдельным голосом:

– Счастье вот оно, хоть сейчас. И мы, и взрослые должны сделать Признание. В чем стыдно, в том и признаться. Сойтись вместе – и помириться. Сейчас всем плохо, все воюют, и все несчастные. Признаемся – настанет облегчение и будет легче улыбаться, извиняться. Настанет Царство Друзей!

Наташа подумала: "Живой вундеркинд!".

Вика тоже что-то подумала и подшагнула ко мне:

– Царство?.. Царевну надо.

Поняли, о чем она подумала? Поняли, конечно.

Я Вику уверил, что выберем – самую мирную, самую добрую.

– Счастливое детство, – раздумалась Вика. – Мода на любовь… Дружеское всё… Давай, Ленка, признаюсь тебе?

И тут пошел такой милый разговор:

Ленка: – А я тебе признаюсь. Надо Главного Редактора – не забудьте в Царство. Буду редактором, ничьим не корреспондентом.

Вика: – Я все косы хотела тебе, Ленка, выдрать.

Ленка: – А я тебе всю челку проредить!

Вика: – Бантик новый хочешь в косичку?

Ленка: – А ты хочешь… хочешь… успехов в учебе и счастья в личной жизни?

Вика: – А ты… ты…

Ленка: – И мирного неба над головой!

Вика: – А тебе… тебе…

Ленка: – Ты, Вика, голубь мира!

Говорили, говорили, всё изговорили. Тут у меня нашлись такие слова:

– Ну ты, Ленка! Ты Елена Предобрая! Совесть близко у тебя, близко. Раз – и выскочила. Смотри, какая она?

Ленка давай оглядываться, поэтично смотреть вдаль. Да и говорит таковы слова:

– А-а, вот шарик летит – это она? Она! Хорошенькая!

Все стали тоже поэтично смотреть, но никто не усмотрел Ленкин шарик.

Я их утешил, утихомирил, что чужую не видно, каждый только свою видит. Ленка – шарик воздушный.

– Шарик, – шепчет Вика тихим, но пронзительным шепотом. – Подумаешь, шарик! А моя… моя…

– И ты увидела? – спросил Сергобеж, как вы поняли, нерадостно, отгрызая себе ноготь с обручального пальца.

И Вика подтвердила твердо, что увидела, что её совесть – ух! на Земной шар похожа. Ух! Стала показывать, развела руки дальше, чем они у нее растут. Ух!

Ну вот! Ну вот! Совсем другие девчурочки стали! Видите, какое облегчение сразу пришло! Какая радость непереставанная!

И мы решили – бежать за родителями, всем собраться и помириться. Я предложил как начинатель этого дела, а все согласились как продолжатели. Скорей, скорей, пока солнышко, пока в глаза ему могу смотреть…

Вика и Ленка поторопились. Наташа потихонькала к калиточке своей.

Мне послышалась Ленка, её недовольства:

– Думала, моя на Земной шар похожа. Или хоть на областной. Или на районный. А это клоп - хлоп! - и нету!

Я оглянулся на девчонок и увидел, как Ленка ткнула пальцем в небо. Что-то пукнуло.

Ну что ж, бывает. Со всеми бывает.

КАК НАКАЗЫВАТЬ РОДИТЕЛЕЙ

Помните, как я боролся за справедливость в моей семье?..

Как на меня кричал папа и любила мне ставить щелбан мама?

Теперь расскажу, как я их осилил.

Я с ними вел долгие воспитательные разговоры, показывал им вырывки из газет о необидных способах укрощения детей, делал замечания.

И все-таки ребенок всегда находится под угрозой большого взрослого кулака. Уж очень у них замашки размашистые, раз – дернул за ухо. Потом поговоришь с ним, объяснишь, он извинится, а ухо-то уже дернутое…

И вот, чтобы этого уничтожения больше не было…

Я предложил, чтобы человек, стукнувший ребенка, и не только стукнувший, но и закричавший, – сразу же, без всяких предупреждений, лез под стол и исполнял кабанчикову балладу. Это значит, что человек хрюкает и говорит:

"Хрю-хрю, я свинья, оручая, глупая свинья! Я обидел ребенка!".

Папа сказал:

"Кто за это предложение, прошу голосовать".

И мы подняли руки. Я поднял все свои руки. Это правило у нас заработало. Если уж ты такой несдержанный –

будь добр, похрюкай. И именно под столом, это стыднее.

Помню, неделя прошла. Справедливость стала гораздо лучше. Жизнь облегчилась. Папа хрюкал десять раз, а мама пока ни разу не хрюкнула.

И тут весна опять зазвала меня в лужу. Весной на человека такая нападает взбесённость! И он лезет в лужу. Потому что талая вода дает силы. Некоторые ее в холодильнике готовят и пьют по глоточку. А тут – целая лужа!

Ну что?.. Домой я пришел чуть-чуть мокренький, с шапки капала водичка.

У мамы дар речи кончился и не начинался, пока я не переоделся, не присел сорок раз, не попрыгал. А когда я лег в горячую ванну с горчичным порошком от простуды, она сказала:

"Надо бы тебя выпороть, да хрюкать неохота. Выбирай, Иван, на выбор: неделю жить без телевизора или неделю жить без сладкого?".

Я долго-долго выбирал наказание. Мои родители большие нелюбители телевизора, он у нас маленький, полосатенький, шепелявенький. Я без него проживу шесть дней, но по воскресеньям, сами знаете, Уолт Дисней. И я выбрал неделю без сладкого, тем более, что сладкого в доме – одна свекла.

Я выбрал неделю без сладкого и терпел весь день.

Но вечером папа принес очень шоколадный торт. Родители сели угощаться, а я…

Я подошел к маме и предложил:

"Может, ты меня выпорешь минус один день? Это значит небольно?".

Но мама только отмотнулась от меня головой с куском торта во рту. И отрезала еще кусман с розой наверху.

Мне так хотелось тортику, что я готов был сам себя выпороть. Зачем я залез в эту мокрую лужу, прыгал там, брызгался?..

И тогда, ребята, я с решительным визгом полез под стол.

Уселся в компании папиных и маминых тапочек и закричал:

"Хрю-ю-ю! Я поросенок! Противный свин! Мне нельзя простывать, хрю-ю-ю, а я залез в лужу и чуть не разлегся там! А кому меня лечить? Бедная мама! Переживает! Да еще торту на ночь наелась!".

Как вы догадались, остальной торт, самый шоколадный бок, съел я. Потому что признался в свинстве. Чего и вам желаю и вашим родителям.

ОНИ УВИДЯТ, ЧТО МЫ НЕ ВАНЬКИ…

К этому моменту времени Сергобеж распинал весь мой постамент из шишек. Он молчит, и я молчу, никто переходничок не делает друг к другу. Конечно, еще вчера ты был… ну не пуп Земли, а пуп деревни, а теперь ты полуникто. Так, мальчишка хрюковатый.

Но вот, смотрю – Сергобеж дружески подходит. Подходит и дружески говорит:

– А, Ванёк, меня не возьмут в это Царство. Учительница считает, я бессовестный.

Учительница! Учительница и должна это говорить! Это ее обязанность – стыдить детей. А Сергобеж – он человек. Чело-ве-ек! Ему только совесть вытащить, застряла где-то.

Сергобеж стал бегать, опять шишки в кучу сносить – зачем? Я тоже стал бегать, ему помогать – зачем? Мужчинам трудно начать душевный разговор, им надо общее дело, а там и общий разговор пойдет. Общее дело, или общий огонек, или общую бутылку вина. Трудно найти друга, с которым легко.

Из шишек получился большой еж, Сергобеж садится прямо на ежика на этого и говорит:

– У меня знаешь, что в мечте?.. Папа мой сидит на табуреточке, книжку мне читает, а мамка стоит, блинки нам печет. Но это в мечте-в мечте.

Тут пошел у нас задушевный, без остановки, разговор.

Ваня: – Почему в мечте? У меня такая бывает компания.

Сергобеж: – Твои не дерутся? И не ругаются даже? А секрет какой?

Ваня: – Секрет?.. Они признаются сразу. Отец говорит: я виноват, а мама: нет, я виновата.

Сергобеж: – Это всё будет в Царстве ваших друзей?

Ваня: – Правила мирного разговора. Таблица уважения.

Сергобеж: – О! О! Как бы сделать, чтобы учителя были добрые… Нет, где же взять? Ну, роботы давай! Или – о! Чтоб ранец сам в школу бегал.

Ваня: – Школа по телевизору будет и по телефону. Поучительные мультяшки, три часа каждая. Передача "Дома у сказки". Всегда сказка: днями и ночами.

Сергобеж: – Конура собаки дома висит, к стенке прибить, как скворечник.

Ваня: – Ладно. Еще. Во дворе – глубокий бассейн. С газированной водой. Хочешь такое царство? Заманчиво?

Сергобеж: – Хочу, хочу! Ну ты, Ванёк, фантазеристый!.. О! Ложиться спать будем – полтринадцатого! Колбаса – только шоколадная.

Ваня: – А кто курит, пьет и матерится – с ним надо больше играть, и тогда им просто некогда будет.

Сергобеж: – Все будут друг друга поздравлять и дарить, все будут друзья закадушные. А у меня тут одни неприятели и неприятельницы.

Я почувствовал, что окончательно переклонил Сергобежа на свою сторону. Он встал со своего неудобного сидения и пожал мне руку:

– Ладно. Давай Дружеское. Давай.

– Давай, Сергобеж!

– Давай, Ванёк! Мамка-то хорошая у меня, веселая, на мотоцикле любит. Только дикая, не домашняя. Ей лишь бы из дому вырваться. У нее от тишины голова болит. А папка – он тихий был, как ландыш. Он тоже говорил: ладно, ладно, я виноват. А мамка: конечно, ты! Кто еще!.. А теперь я виноват…

Да, ребята, во всем у них мы виноваты. А на кого еще спереть, не себя же дураком называть! Вот мы у них дурни, олухи, кретины, идиоты… Ничего, мы в своем Царстве красноречьице взрослым привьем. Красноречие – это слово, противоположное крику, груборечию, черноречию. Спасибо, пожалуйста, простите – очень красноречивые слова, не так ли?

– Нет, – Сергобеж выпустил тройной вздох. – Моя мамка никогда ласково не скажет. Ни-ког-да! У нее язык сломается. Я иногда специально лезу, чтобы она выдрала, а потом пожалела. У всех нормальных так: стукнут, а потом пригладят. А моя выдрать выдерет, но ей не жалко…

Конечно, взрослые думают, что до нас не доходят тихие слова, надо орать. А помните, я сегодня применил к девчонкам красноречие! Совсем другие девчурочки стали. Криком не мог, силой не мог, а тихими словами помирил. Тихие слова – они самые сильные.

– Я тоже все слова понимаю, – подтвердил Сергобеж. – А прикидываюсь ванькой таким… Чтоб не лезли. Они занудистые такие, ты им слово, они тебе десять.

– Надо потерпеть, Сергобеж. Они увидят, что мы не ваньки, перестанут кричать. И крик исчезнет в мире.

А правда, братцы, почему мои родители не кричат друг на друга? Живут себе, улыбаются? В чем тут секрет?.. Договорились, наверно, что не надо ругаться, правила выработали для мирной жизни, натренировались.

Тут Сергобеж куда-то целеустремился. Стоит, пятками бьет, я уже знаю его характер. Говорит мне:

– Надо… резко! Давай, Ванек, я не к мамке сейчас, а к дяде Котову схожу. Он мужик, работать звал, платить хотел. Я с тетеньками не могу разговаривать. Вот хочу мама сказать, а говорю дура.

Как вы себя чувствовали, парни, в этом разговоре? Я себя чувствовал… эти слова проникли ко мне в самое доверие, в самое сердце. И такое там вскипело: и жалость к Сергобежу, и к отцу его, и злость на мать его, и незлость, а досадное такое…

Мы договорились с Сергобежем, он к дяде Котову пошел, на мирные переговоры, а я остался ждать всех.

СЕРГОБЕЖ УБЕГАЕТ В АМЕРИКУ

Пока я ждал, выходила на крыльцо Наташа, садилась на свой велосипед вороной и подъезжала, как вы догадались, ко мне.

Модница! Лицо накрасила бледным порошком. Если моя жена будет пользоваться косметикой, колечком, ногти пилить…Не знаю… Женщина должна быть натуральной, как виноградный сок.

Наташа мне и говорит:

– Мамы дома нет. Поеду к ней, в библиотеку. Только… Ты говоришь – Царство Друзей?.. У нас?.. Не знаю. Опоздало это все. У нас… матерятся, малыши даже. Я говорю: вы что, тут девочки, котята малые, а они…

– Это дело не беда. Сделаем. Я им скажу: материтесь, значит, мать ругаете. Значит, ваши дети будут вас материть. Тут, Наташа… надо соединять… надо линию проводить от ребенка до старичка, через взрослого.

Наташа слушала, слушала эти мои неглупые мысли, и в глазах ее разгоралась зеленая любовь, как вы догадались, ко мне.

– Какой ты, Ваня… в тебе такое защитительное есть…

И тут бежит от дяди Котова Сергобеж, злой такой, злость из него прямо выбурливается.

Кричит:

– Котов живодёр! Живодёр! Я, где встречу тебя, там и крикну: Котов живодёр!

Из форточки закричала лысина дяди Котова:

– Да ты… с молодых соплей! Да я! Живо надеру!

Сергобеж, долго не думая, хвать Наташин велосипед:

– Наташка! Садись на багажник! Садись! Поехали!

Я стал его останавливать, выяснять дело.

– Наташка! Садись! В Америку! Спасайся! – сел на громкоскрипучий велосипед и стал разгоняться по кругу, кружить.

Наташа тоже закричала:

– Мне и тут хорошо! Слазь! Слазь, говорю! – и стала смотреть на меня с призывом.

Я тоже закричал:

– Поставь велик хозяйке! Немедленно!

Сергобеж кричит:

– Пошли, Ванёк, сбежим! В Америке не орут! Делай, что хочешь! Костры будем жечь, с девочками гулять, с крыши прыгать! На динозаврах кататься!

Наташа кричит:

– Вот и катайся на своем, а мой отдай!

Я кричу:

– Поставь хозик виляйке!

Сергобеж: – В Америке, Ванёк, сосиски!

Я: – Их что, сосать надо?

Сергобеж: – Эх ты, городской! Сосиски – международное слово! СОС! Они спасают от всего!

Я: – Остановись ты! Объясни!

Сергобеж: – Позорник, сбежать не может! Ну и оставайся!.. Будут тебе ванькать всю жизнь!

Я: – А наша страна самая честная, она за счастье чужих людей!

Сергобеж: – А я поехал за своим счастьем!

Наташа: – Эй, люди! Проснитесь! Украл!

Сергобеж дал газу и умчал, унесенный ветром. Из-под забора махал лапой Туз, напоминая о гуманитарной помощи.

Смотрим – бежит вся улица со своими ребятятками. Смотрим – Вика, Ленка, с флажками, шарами, праздничные. Под руку, под крендель взялись. Подходит, хрустя коленом, и дядя Котов.

– Кто? Кто украл? Сергобеж? А ну, марш в колонию детскую!

Наташа всем объяснила, что украли велосипед.

Старушка пропела:

– Противные мальчишки…

Ленка развернула свою тетрадку, приговаривая:

– Ну вот, опозорил нашу детскую честь.

Все стали приговаривать.

Дядя Котов:

– Остопротивели. Нет на них руки трезвой мужской.

Тетенька в Галошах:

– За что нас Бог вором угостил? Такие ребятишки все растут, а этот…

Ребятишкам нравится всем, что они хорошие такие, и Наташа еще подбавляет в сторону Сергобежа:

– Один раз до слез меня замаял: выйди да выйди, поцелую тебя!

Старушка как замашет своим букетом:

– У них поцелуйчики уже, извращения! Грядки – нет всполоть старушкам заслуженным! Потимурничать!

– Это уже не модно – тимурничать, – бякает Вика.

И другие взрослые пошли нас ругать. Тетенька в Пиджаке стала вспоминать, когда у нас трудчас по режиму. Дядя Котов с каждым дымком папиросы выпускал упрекательства:

– А работать не хотят они. Нет! Я сейчас давал работу ворище этому – нет!.. Неутомительную … ф-фу!.. без ущерба!.. ф-фу!

Я у него допытывался: а какая работа, какая? Но он меня не замечал.

Ленка махнула шариком и тоже стала осуждать Сергобежа:

– Он нас всех воровать научит. Выдрать его без штанов на линейке первого сентября. Правда, Викусик? Пропозорить!

Викусик ей отвечает:

– Отменяю, Еленусик. Надо мирным путем. Я голубь теперь. Ты на него газету выпустишь в Царстве наших Друзей.

Какое тут Царство Друзей? Все враги!

Наташа, глупая, захныкала:

– А велик? Мне до седьмого класса купили…

Я стал поворачивать разговор в мирную сторону, сказал, что велик – покатается Сергобеж – и поставит, что парень он безвредный.

– Вредный! – крикнула Старушка. – Всем нам голову отрежет! Путевку ему выписать, совсем из деревни!

И дядя Котов сказал, что да, надо Сергобежа вытурять, разбоя этого.

Наташа совсем сослабилась, великомученица, и продолжала скандалить:

– А велосипед? Сергобеж совсем уехал, в Америку. И меня звал, – и посмотрела на Старушку.

Старушка расцвела, как свой букет:

– А чего ему тут? Деревня и деревня! – посмотрела на Тетеньку в Галошах.

Тетенька в Галошах пожалела, сказала, что, ох, пропадет он там. И посмотрела на Ленку.

Ленка быстренько раскрыла свой "Записничок", навострила ручку и давай писать: "Уехал в Аме…".

– Ты что! Зачеркни! – Тетенька в Пиджаке вырвала тетрадку. – Ты что! Не дай Бог бог, в газету попадет. В Америку! Как же упустила я патриотическое-то воспитание… Ни одной лекции! – она быстро-быстро прочитала всю тетрадку.

Припугнутая Ленка открывает рот:

– Этот – не карломарксистский, он погнался за сосиской! Ой, стихи! Талант!

Старушка поет фальшетиком:

– Противные мальчишки противчиво орут…

Дядя Котов что-то прикидывает в своем коварном уме:

– Отворили, значит, ворота? А-га-а-а-а-а… В Калифорнии у них апельсины круглый год.

И тут все увидели Сергобежа. Он ехал быстро, как преступник, в черных очках американских.

Некоторые обрадовались, я и Тетенька в Галошах.

Тетенька в Пиджаке стала выспрашивать Сергобежа, давал он интервью или нет? Заявлял?

Сергобеж высокомерно поздоровался с нескрипучего велосипеда:

– Хау дую-дую? Меня зовут Сэргобеж. Где тут у вас Белый дом?

Вика не понимает:

– Туалет, что ли?

Услышав ее знакомый неласковый голос, Сергобеж снимает очки:

– А! Это вы опять?

Ехал он, ехал, через сто земель, через сто планет, и приехал туда же.

Встретил его тот же дядя Котов, та же Наташка, тот же Ванька. От родины не убежишь.

Тетенька в Пиджаке говорит:

– От Родины не убежишь!

– Как еще убежит! – Старушка остановила свои глазки. – Надо предпринимать!

Дядя Котов отвернулся от Сергобежа и спросил не у него:

– Интересно, почем там, в Америке, шапки?

Тетенька застегнула свой пиджак снизу доверху:

– Так, товарищи! Выхожу с предложением. У нас был мертвый час для детей. Вводим мертвый день. С патриотическим уклоном.

Мертвый уклон! Зачем? Мы же… у нас другой, совсем другой уклон.

– Мертвый день? – помертвела Наташа. – А… дружба?

– А… мир во всем мире? – опустила флажок Вика.

– А… свобода? Равенство? – дернула синий шарик Ленка.

Тут мама Сергобежа вбегает, нарядная, как три букета, маникюрная, сумчатая. Вбегает в самую середину нашей всей компании и кричит:

– Что опять?

– Своровал опять. Доцере-налимонились, – злоехидно отвечает Старушка.

– Много? Много своровал?

– Да велик вот этот. Машина!

- Ох! Мне и драть-то некогда сейчас!

Я вмешался, сказал, что это не кража: взял напрокат, покатался и поставил. Сергобеж бездумно сидел на траве и выщипывал ее из земли. Наташа крепко держала руль и смотрелась в велосипедное зеркальце.

– Отдал? – спросила Наташу мама Сергобежа. – А чего ж вы! Отдал! Я уж думала, случилось…

Тут Старушка подступает к самому Сергобежу и начинает тыкать в него растрепанным букетом и кричать:

– Покатался! Он в Америку сбежать хотел! Капитализьму нам привез оттуда, поди? Заразы! У-у! Сидит – развязный, шнурки развязаны, рубаха расстегнута!

Мама Сергобежа как выдернет у нее букет, как закричит:

– Сама ты зараза! Делать вам нечего, пионеры-пенсионеры, собираете, стоите, на мальчишку. Он и так у меня… Беспапович!

Сергобеж стал привставать, приговаривать:

– Я у тебя, бабка, все гладиолухи вырву!

Старушка отступает, оглядывается, кофточку одергивает:

– Я же не про тебя! Я про всех! Всех… надо. Как ни посмотришь – все на улице! Зимой сугробы меряют, весной лужи меряют.

– Весной, – говорю я, – на человека нападает некая взбесённость, и он лезет в лужу.

– Да у вас весь год взбесённость! – закричали взрослые.

Дядя Котов тем временем окуривал маму Сергобежа, говорил ей:

– Вот баба ты не дура. Послушай меня. Я твоему Сергобежу работу даю. Платить буду. Мужским ухваткам учить.

Вдали загyдела машина. Мама Сергобежа стала вглядываться в эту даль:

– Ой, не за мной машина? За мной! Володя, я тут! Эй!.. Давай, Котов, возьми шефство. Мужская рука! Отец-то у него, сами знаете… Бесстыжий! Видели его недавно, в городе, тут. Хоть бы приехал, сынка забрал в гости, хоть на лето бы!

А Сергобеж как закричит:

– Не хочу! Никого не хочу! Я сам! Один!

Как вскочит! Как побежит!

Ему мать вдогонку:

– Сережка! Сережка! Куда! – тревожным голосом.

– В лес! В лесу буду жить! Один!

По сосновым верхушкам недалекого леса прыгало солнышко. Лес казался таким пустым и первобытным, что, казалось, сейчас выйдет оттуда динозавр.

– Озвереешь там! – закричала Вика. – Одичаешь!

Все другие молчали, смотрели, как на дороге прилегается пыль от быстрых пяток Сергобежа. Тут мама Сергобежа бросает Старушке ее вялый букет и бежит за Сергобежем и кричит:

– Постой! Сынок! Езжай, Володя! Не могу я! Езжай!

До всех других донеслись слова Сергобежа:

– Не надо меня! Не жалей! Всё! Я вырос! Я сам! Не жалей!

Они убежали.

КАК НАЙТИ ПАПУ ДЛЯ CЫHKA?

Они убежали.

Может такое случиться, что у вас, читатель, временно нет папы, и эту книгу вы читаете с мамой. Задержитесь на этой странице.

Хотите – не верьте, но у многих временно одиноких мам отпечатано на лице, что ей плохо. И все люди, которые приходят к вам в гости, на безрадостный день рождения ребенка – все они читают на маминым лице, особенно дяденьки. Как только прочитают, им тоже становится плохо, скучно, и они уходят.

Вот мама Сергобежа. Она красивая, правда? Но почему с ней не задерживаются новые папы для Сергобежа? Она слишком поскорее хочет мужа, вот ответ.

А если бы она сказала… тому же Володе в кабине машины, сказала бы так:

"Нам с Сереженькой одно удовольствие, даже два удовольствия. Нам никого не надо. Не очень известно, будет ли нам три удовольствия, если я выйду замуж".

Да не просто сказала бы, а радовалась бы со своим сынком сердечным, не больным, не глупым, не курящим. Играла бы, купалась, земляник бы насадили…

Вот тогда к ним с удовольствием постучался бы папа.

ВЗРОСЛЫЕ РАЗРЕШАЮТ НАМ СЕСТЬ В ЛУЖУ

Старушка мягко села на траву и стала думать, переходя с полушепота на шепот, с полуголоса на голос, на полукрик, потом опять шепотом:

– Вырос! Один! В лесу! Это уже… Это надо реша-ать… Мы им мертвый день, а они нам мертвую ночь… Он ведь ночью… ой! Была грядка - стала могила… ой! И не отличишь сразу.

Тетенька расстегнула пиджак, ей было жарко, душно, страшно:

– Какие предложения, товарищи?

Ленка посмотрела на Вику, Вика на меня; Наташа тоже глядела в мою сторону.

Я выхожу на середину лужка и вношу предложение: преобразовать деревню в Мировое Царство Друзей.

– Милицию вызвать! – не слышит Старушка. – Особое назначение. Отряд!

Но я уже знал, знал их тайный страх и предсказал злоехидненько:

– Отряд! А Сергобеж – партизанский отряд! Соберет восстание всех сопляков. Была грядка – стала могила.

Старушка затрепетала, как лепесток своего георгина.

– Ты не пугай! – Тетенька в Пиджаке снимает полпиджака.

– И будем все побежденные – и дети, и взрослые. А на вас – детская кровь. И отвечать вы будете, – зловеще предрекаю я.

– Мировое… – стала примиряться Тетенька в Полупиджаке.– Царство… хм… Друзей. Звучит или не звучит? Кажется, что-то звучит…

– Ура! – кричат девчонки. – Жить! – стали празднично кидаться флажками и шарами.

 Старушка, сидя на травке, разглядела мои неамериканские джинсы, а потом протянула мне конфету "Золотой петушок":

– Тебя как, Павлик зовут? На, Павлик, конфетку – хочешь?

На меня смотрела добрая старушка. На меня смотрели растерянные тетеньки. На меня смотрели дружелюбные Вика и Ленка. Смотрела восхищенная Наташа. Смотрело раскрасневшееся от своей жары солнышко. Не мог же я тут сказать: "Это не мы ваши конфеты съели? ". Или: "Это не ваши конфеты мы съели?".

Вы бы, ребята, сказали? Когда на вас друзья всего мира надеются?

Вот именно, что нет!

Я поворачиваюсь к Тетеньке в Пиджаке:

– Тут надо, чтобы взрослые признались. Признались нам. А мы – вам.

– Признаются, признаются, – бормотнула Тетенька. Она сняла пиджак, просунула руки в рукава и стала аплодировать, приговаривать:

– Районное Царство Друзей… Звучит?… Ох, звучит! Первые будем! Мы поедем! К нам поедут! Смена поколений с детьми!

Тетенька в Галошах зевнула, что с ними не дружил никто в детстве, а вот – выросли.

Но Старушка уже стоит, набодрив свой букет, и кивает:

– Я и говорю, пусть поиграют детки. А то взбесились от режима. В сугроб нельзя, в лужу нельзя. А почему?… Пусть в луже сидят.

Со стороны своего дома подходит к нам дядя Котов, он – забыл я вам сказать – ходил домой за папиросами.

– Надо Царевича выбрать, – выдвигаю я.

Но Тетенька без Пиджака все аплодирует и шумно хвалит:

– Ай! Умничка! Вы-ы-ыборы! Звучит! Ох, звучит!.. Так, товарищи! Назначаю первый съезд, то есть сход! Открытие Царства Друзей. Выборы Царевича. В воскресенье.

– И Признание! – напомнил я.

Дядя Котов выпускает изо рта целую цепь дымных наручников, а потом слова:

– Уж вы придумаете, бабы. Ну, поглядим, кто Царевич тут. Я шапки надумал шить, как, будете носить?

Все стали интересоваться – дорогие ли, теплые ли, пуховые?

– Шкуровые, – объясняет дядя Котов. – Шапки шкуровые, собачьи, недорогие.

– Из собак? – зажмурилась Наташа. – Вы пошутили, да?

– Почему пошутил? Демократия! – Хочешь – кроликов режь, хочешь – царевичей. Тьфу, собак.

Наташа беспомощно смотрела на меня, но я ей делаю тайный знак: не обращай внимания!

Тетенька в Галошах посмотрела на небо, похвалила, что хорошо сегодня парит, а на завтра дождичка заказала. Дождик, не дождик, у меня время есть – - до воскресенья.

Все заторопились по домам, начиналось кино по телевизору.

На прощание Тетенька приказывает строго-настрого:

– И давайте, товарищи, начинайте любить ребятишек. Они ведь будущие люди. А то… правда… ох…

Она была уже в Пиджаке.

ЧТО Я СКАЗАЛ БЫ ВЗРОСЛЫМ ВДОГОНКУ

Все зло в мире людей – от взрослых.

Дети – это робкие, запуганные взрослыми создания взрослых. И взрослые ведь тоже создания взрослых? И родители взрослых – создания взрослых.

Надо помнить, что у детей есть инстинкт подражания взрослым. Ребенок, как сачок, – все ловит. Так природа замыслила, думала, что люди будут чем старше, тем прекраснее.

И вот представьте себе: один красивый папа украл на стройке доску. Потом папа стащил лопату. А потом украл КАМАЗик.

И все это видит ребенок.

Но ребенок тоже не нитками шит, не соломой набит! Стащил у соседа мяч, потом насосик велосипедный, потом и велосипедик укатил. Всё взрослое как на промокашке проявляется.

А вы как думали? Отец ворует – и не признаётся начальству и тем более детям. Но и дети воруют – и не признаются, тем более родителям. Остается только дать сыну печального тумака.

Получается, что все зло – от взрослых. Чтобы наступило добро, надо, чтобы взрослые признались. Но кому?

Взрослый взрослому никогда просто так не признается (только перед смертью, или перед своей, или перед чужой). Если он признается, значит, какую-то выгоду ищет взрослую, не просто так.

И поэтому мир крутится по злому кругу уже столько тысяч лет.

А чтобы на добрую орбиту перейти, признаться надо. Человек раскрывает душу ребенку. От ребенка всегда получишь прощение. К тому же – от своего ребенка.

Если бы в Древнем Египте фараоны признавались детям, то не было бы рабов и не было бы захватничества, как в Древней Греции.

Но посмотрите, какие вы славолюбы и почтениеводы!

Попробуй уличи вас в прятании конфет и денег от детей! Попробуй скажи, что вы скрываете записи в своих записных книжках! Вы тут же начнете метаться, думать, что же делать и как оправдаться. А главное – наброситесь на ребенка, как колорадские жуки на кустик: что он вынюхивает, подглядывает? Говорить начнете: зачем ты залез в записную книжку? Обвинять, хотя он не залезал, а только посмотрел и увидел – сначала в начале, а потом в середине кое-что.

А некоторые из вас только отделятся от ребенка – не твое дело! – нарявкают и пойдут записывать дальше.

 Какие вы все задироносые!

Ни один из вас, даже учителя, которые считают себя тонкими дипломатами, никогда первыми не поздороваются с ребенком. Вы думаете: поздоровайся с ним, он тебя догонит, сядет на шею и ногой пришпорит: н-но!

Да, не все смогут признаться, не все вступят в Мировое Царство Друзей. Полностью мировой мир не может быть возможным. Даже у них, инопланетян, кажется, есть пираты с лазерными пистолетами. Но ведь вредные, непризнающиеся люди – завучи, рэкетиры, разбойники братьев Гримм будут хотеть в наше Царство! Там будут веселые учителя, добрые лесники, цветоводы, обрадованные продавцы, строгие сторожа. И все плохие люди на территории всей планеты и, возможно, Галактики, будут стремиться к нам.

И так, постепенно, плохие перейдут в население хороших людей.

Но все это возможно, если взрослые начнут признаваться детям. А сегодняшний наш мир – неважный. В развитых странах есть значительные проблески. А мы не умеем использовать богатства. Например, дайте нашему и американскому мальчику по ириске. Американский отложит ее, накопит много таких ирисок, обменяет их на какую-нибудь дельную вещь, например, на видеомагнитофон. А наш ее просто съест.

И последнее мое слово.

По законам любого рождения, у двух белых кроликов и крольчата белые. У двух добрых и дети будут добрые.

У черных кроликов рождаются черные крольчата. Потому что черные кролики не признаются.

Черные кролики ругают своего черныша, что он не вымыл лапы перед едой, не доел морковку, нагадил в дефицитный комбикорм.

А белый кролик не ругается. Он старается понять своего крольчонка, извиняется, если отдавил ему лапку.

А если в семье белых кроликов случайно родится черныш, то его шерстка быстро выгорит под солнцем доброй доброты.

Так что выбирайте, родители, какого кролика хотите ли.

НЕМНОЖКО ФИОЛЕТОВЫЙ ВЕЧЕР

Вот пришел светло-розовый вечер, позвал меня в сарай. Там бабушка подкладывает в клетки росистую мокрицу и жирные листья подсолнухов.

Вот смотрю я и думаю: "А ведь и правильно, много толку от кроликов! И мех у них блестящий, а главное – серый. У серого – такой цвет, поглядишь и представляется, какой этот пух тепло-красивый. Еще у белых кроликов это хорошо заметно".

– Баба, у тебя ведь два крола?

– Да. И крольчихи.

Я многозначительно посмотрел на нее и на кроликов и малозначительно сказал:

– Я так хочу завести.

И бабушка доверила мне делать клетки, для крола однокомнатную и двухкомнатную для крольчихи.

Вот так, друзья, благодаря моему трудолюбию мне досталась бегемотистая крольчиха и черный крол Уголек.

Я отпиливаю сосновые палочки для каркаса. Это не мало, целых шестнадцать соснопалок.

Потом на этот каркас настилаю досточки, примертвякиваю их гвоздями. Гвозди постоянно гнулись в умелых пальцах упорного кроликовода. Молоток постоянно вылетал из ручки, попадал в сарай, где сидели кролики, иногда попадал по ноге.

Тогда я обухом топора забил клин. Молоток перестал летать, но стал ударять мне по пальцам.

Когда я отбил пять пальцев на левой руке, я пошел за наперстком. Мне попался волшебный наперсток. Он был старинный, толстый, желтый. Волшебство: как только я надел его на указательный палец руки, шляпка гвоздя стала примагничивать наковаленку молотка.

Потом я набил сетку на клетку Уголька.

Теперь дверь. Защелка. Кормушка из длинной досточки.

Я залез на лестницу повыше и устал. Наставал уже немножко фиолетовый вечер.

Солнце хотело нырнуть в озеро с того берега.

Руки и спинка у меня были уже в постели, но разум, как будильник, затрезвонил, что надо вставать, настелить сена и посадить Уголька в новую кролюшню.

На чердаке сарая разлегся сеновал. Я сразу захотел там читать фантастику Беляева. Есть бутерброды с кабачковой самодельной икрой. А также спать, спасаясь тем самым от комаров. Сушиться после купания в озере. Короче, жить. Но главное – есть белую смородину. И черную с красной.