Я просто Ванька (стр. 1 )

Леонид Жаров, Светлана Ермакова.

Я просто Ванька.

Книга для душевного чтения и разговора.

Содержание

ВСЁ — БЛАГОДАРНОСТЬ

НЕ СЕРОЕ, А ГОЛУБОЕ

О ЧЕМ ДУМАЕТСЯ В РОДНОМ МЕСТЕ

МИРОВОЙ ВЗРОСЛЫЙ КУЛАК

ЭТО ДЛЯ МЕНЯ НЕ НОВОСТЬ, А СТАРОСТЬ

ИДЕАЛЬНАЯ ИДЕЯ

СЕМЬЯ В СПРАВЕДЛИВОСТИ

МУЖСКИЕ РАЗГОВОРЫ

МУЖСКИЕ РАЗГОВОРЫ (продолжение)

МИРОВАЯ ДЕТСКАЯ ТЯГОСТЬ

ДЕВЧОНКИ – ВРУШКИ, БОЛТУШКИ, СВИНУШКИ

МЫ ОТДЕЛЯЕМСЯ ОТ ДЕВЧОНОК

ОТКРЫТИЕ ПАКОСТНОГО ЦАРСТВА

КАК ПИСАТЬ ДЕТСКУЮ КНИЖКУ

ОБЪЯТИЕ ТАБАЧНОГО ЗМЕЯ

СЛАДКОЕ ВОРОВСТВО

О ВЛЮБЛЕНИЯХ

НАТАША НА МЕНЯ КОКЕТНИЧАЕТ

КАК Я СИДЕЛ В ДЕТСКОМ САДУ

О ЧЕМ МЕЧТАЮТ ЛЮДИ

КАКАЯ У МЕНЯ БУДЕТ ЖЕНА

ДУШЕЦЕЛЕБНЫЙ РАЗГОВОР

МОЯ ВЗРОСЛАЯ МАМА

СМОГУТ ЛИ ВЗРОСЛЫЕ ПРИЗНАТЬСЯ ДЕТЯМ?

ОЗВЕРЕЛИ МЫ, ОПОРОСЕЛИ…

ЗАЧЕМ ПРИДУМАНЫ ЛЮДИ?

ЖИТЬ!

ЧЕМ РЕБЕНОК ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ПОРОСЕНКА?

СОВСЕМ ДРУГИЕ ДЕВЧУРОЧКИ

КАК НАКАЗЫВАТЬ РОДИТЕЛЕЙ

СЕРГОБЕЖ УБЕГАЕТ В АМЕРИКУ

КАК НАЙТИ ПАПУ ДЛЯ CЫHKA?

ВЗРОСЛЫЕ РАЗРЕШАЮТ НАМ СЕСТЬ В ЛУЖУ

ЧТО Я СКАЗАЛ БЫ ВЗРОСЛЫМ ВДОГОНКУ

НЕМНОЖКО ФИОЛЕТОВЫЙ ВЕЧЕР

СПРАВЕДЛИВАЯ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ, или ТЕБЯ УДАРИЛА ДЕВЧОНКА …

КАК Я РАБОТАЛ ГИПНОТИЗЁРОМ

Я, ВАНЬКА, ТАКОЙ ПРОСТОЙ…

ТРИ ЖАДНОСТИ СЕРГОБЕЖА

Я – БЕССОВЕСТНЫЙ

СРАЖЕНИЕ ДВУХ ПОЛУПАКОСТНИКОВ

СЕРДЕЧНАЯ ТАЙНА СЕРГОБЕЖА

ПАПЕ, КОТОРЫЙ ЗАБЫЛ ПРО СЫНА

ПОЧЕМУ ЛЮДИ ВОДКУ ПЬЮТ?

КУДА СПРЯТАЛАСЬ СОВЕСТЬ СЕРГОБЕЖА?

ЗАЧЕМ РЕБЕНКУ ПАПА?

ЗАЧЕМ РЕБЕНКУ ДЕДУШКА?

МЫ ЗАДАЕМ ВОПРОСИКИ

ГДЕ ЖИВЕТ СОВЕСТЬ?

ВЫСОКИЙ ВОПРОС

ОТКРЫТИЕ МИРОВОГО ЦАРСТВА ДРУЗЕЙ

ВСЕОБЩЕЕ ПРИЗНАНИЕ ВЗРОСЛЫХ И ДЕТЕЙ

СКАНДАЛ В НАШЕМ ЦАРСТВЕ

ЗАЧЕМ ВЗРОСЛОМУ РЕБЕНОК?

ЖАЛОБЫ ДЕТЕЙ

ГPO3OГРОМЫ

ЦАРСТВО ДРУЗЕЙ БЕЗ ВЗРОСЛЫХ

ПРИЯТНЫЙ ТЕПЛЫЙ ПОХОД

ПОЧЕМУ ЛЮДИ ГРЯЗНО РУГАЮТСЯ?

ЭТО МОЖЕТ ТОЛЬКО РЕБЕНОК

ДЕТСКИЙ PЫHOK

ЖИВОЙ СТИМУЛ

ДЕТСКАЯ БИРЖА БЫСТРОГО ТРУДА

ДЛЯ СБЕЖАВШИХ ИЗ ДОМА

РАССУДИТЕЛЬНЫЙ СОВЕТ

КАКАЯ БУДЕТ ШКОЛА

КАКОЙ НАМ НУЖЕН ГЕРБ

СОВЕСТЬ ЗОВЕТ ВОРОВАТЬ

ВОРОВАТЬ? СПАСАТЬ?

ОКЛЕВЕТАЛИ НАС В ВОРОВСТВЕ

ПОЧЕМУ ЛЮДИ НЕ ХОТЯТ БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМИ?

ДВОЮРОДНАЯ РОДСТВЕННИЦА

ОБЪЯВЛЕН МЁРТВЫЙ ДЕТСКИЙ ДЕНЬ

ЭХ ВЫ, ЛЮДИ-ТЕТЕНЬКИ!

ЧЕГО НЕ ВИДЯТ ЛЮДИ

ДЕВОЧКА-СОЛНЫШКО

БУДЕТ ЛИ ЦАРСТВО ДРУЗЕЙ?

Спасибо Ирине Уткиной за электронный набор этой книги.

Мы сказали ей, что мы не те люди, которым надо помогать; она ответила: "Я хочу помочь не вам, а читателям".

ВСЁ — БЛАГОДАРНОСТЬ

Солнце вскочило на сосну, сидит, ножки свесило. Ему интересно, кто я такой иду, куда путь держу и добрые ли у меня помыслы.

Иду я песочной, неуезженной, неухоженной дорогой. Вышел из автобуса, и такая сразу чудесность началась!

Кто не был в деревне – смотрите! К дороге поле выпустило своих васильков - расцвели на меня глазками своими.

Кто не был в деревне – нюхайте! Запах, благоух, будто пчелу проглотил.

Кто не был в деревне – слушайте! Тишина… и приятный кукарек петухов.

Кукарек: необычное слово, правда? Вы тут много новых слов услышите. Я их сам придумываю, это у меня жанр такой, на всю жизнь. Потому что я слов немного знаю, и чтобы объясняться, придумываю новые.

Я, честно говоря, жил в этой деревне целый год, весь первый класс. Был в детстве больной, зеленый, как огурец, тогда мама с папой и со мной переселились сюда, к бабулечке. Но тогда я был кто? – малыш, малышеватый, и помню только, что все здесь было яркое: снег яркий до слез, сосны чисто-зеленые, солнце тоже до слез настоящее. Помню-помню, все здесь настоящее: деревенское молоко, деревенское варенье из ревеня – ревенье.

Деревня! Все здесь благоустроено для ребенка! Во дворе бочка воды, морковка пыжится из земли… А в городе что? Скука непереставанная, стучим друг дружкой об стенки, обтираем стенки только.

Здесь всё – благодарность: собирать рыбу, ловить грибы, кататься на озере, купаться в велосипедах…

Если подумать, про деревню все сказки, вся мудрость отсюда пошла. Тут я… Иван-Царевичем буду!

А в городе я Ванька, просто Ванька. И больше у меня ничего нет, только имя. И все ванькают.

Ванька – но не подставляйте дурака; я – большой недурак. Знаете, люблю размышлять, страсть люблю размышлять. Лежу, забудусь и начну у себя в голове уже не то думать, уже там врать начну, Господи! Премию там получаю, Мировую, Нобелевскую…

Некоторые думают, что умный мальчик должен умножать в уме одиннадцать на тринадцать. Наша учительница таких умножает… ой, уважает. А про меня говорит, что я болтушка и каждой бочке затычка. Да, так и говорит, прямо при девочках; позорит меня.

Ну, а подумать – где в жизни пригождается одиннадцать на тринадцать?.. Нигде. Я вот думаю, кто умный:

Умный – кто умеет разгадывать людей по улыбке и неулыбке. Кто знает происхождение всей Жизни. Кто умеет сочинять стихи в уме. Кто может поговорить с завучем школы, в уме. Кто может забалтывать хоть о чем и болтать без передышки всю большую перемену. Кто…

НЕ СЕРОЕ, А ГОЛУБОЕ

Ну вот, я и пришел. Деревня стоит рядом со мной и рядом с лесом. У первого дома стоит культурная сосна с культурным телефоном на стволе.

И тут из тени сосны выходит моя бабушка. Идет ко мне потихоньку, с неразлучной палочкой-неупалочкой.

По целой белой улыбке я узнал бабу Настю. Зубы у нее все свои; потому что в детстве ела много луку. И когда я вам буду рассказывать про бабушкину лукавую улыбку, вы можете смело читать, что улыбка у нее - луковая. Я не обижусь.

Лицо у бабушки круглое и умное, как у меня. Не успели мы обняться, как нас размагнитил взвизг летящей над травой кошки. Над кошкой нависала собачья пасть, не чуя хвоста своего. Кошка вскарабкалась по телефону на сосну. Собака пропустила сосну между ушей, встала на ноги и профессионально пыталась залезть на дерево.

Я понял: я в деревне.

Кошка взрысилась на ветке, фффффыдыхала на собаку. Я смотрю на этот деревенский звук, на это деревенское небо…

Небо тут не обыкновенное, не городское дымчатое, а доброе, голубое, и под ним спокойно, как под крышей.

Мы с бабушкой опять смагнитились и пошли к родному дому. Не у каждого есть родной дом. Он может быть только из дерева, из живого материала. Не у каждого есть родной дом, но каждый мужчина может его построить.

Об этом я думал, когда показался родной заборчик. Дом у нас приятного бревноватого цвета, в стеклах помещается солнце и две липы.

Под солнцем, под липами на подоконнике поместилась чашечка чего-то дымного. Вы, конечно, поняли, что это малиновый кисель… Мой любимый, густой. Малиновый.

О ЧЕМ ДУМАЕТСЯ В РОДНОМ МЕСТЕ

Поздоровалась калитка протяжно и скрипло. Мы с бабушкой и с моим чемоданчиком из искусной коричневой полукожи зашли в родной двор, в родное место.

Если у человека нет родного двора, где идет самая нужная и полезная человеку жизнь, то этот человек несчастный, нищий, нищий, обворованный.

Когда в автобусе человек садится к окну, чтобы хоть на пять минут у него был свой уголок, защита от всего толкающего, наступающего и ругающего, – я сразу понимаю: у него нет родного дома, родного двора.

Я постоял около поленницы, она пахнет лесом и опятами.

В этом доме есть моя комната. В ней стоит высокая койка и широкий стол. Шкаф-гардероб, шкаф-комод и даже ваза с цветами ромашками. В городе у меня только свой стул, на котором я делаю только уроки.

А в моей деревенской комнате три окна. Одно на улицу, другое – в свой двор, а третье окно… Я посмотрел в него – и стало видно, как живет соседский двор.

Там жила теплица, жила лопата, жила белая, совершенно белая береза. Под березой, смотрю, перелапкиваются два толстеньких белых щенка. Эх бы мне бы одного! Тут все благоустроено для собаки, для хорошей собачьей жизни. В городе, хоть и говорят, что жизнь собачья, собаке плохо: страшно, тесно и душно.

Я вышел во двор с этими толстенькими, визглявенькими мыслями. Бабушка в панамке наклонялась за маленькими огурцами.

– Это сорт "Изящный", – похвалилась бабушка. – Я специально для тебя выписала семена по почте. Будем делать изящный салат и окрошку изящную.

Я подхожу, любуюсь, как жужжат пчелы над сортом огурца. Я рад всему изящному и внимательно опускаю изящного в рот. Оказалось, что это очень умный огурец: колет палец, но совсем не трогает язык.

Только я протянул руку за другим, как меня привлек прыгошорох в сарае, небольшом, но крупном сарайчике. Кто там есть? Может, волк притаился, чтобы съесть бабушку без красной шапочки? Вон он лес, недалеко, густой, как щетка.

– Пойди, погляди, – пригласительно шепчет бабушка.

А в сарае оказались клетки с кроликами. В одной – большой прожорливый крол. Нос у него, как кнопка: вдох – кнопочка нажмется, выдох - кнопочка вылетит из нажатого положения, а уши встанут торчком.

В другой клетке, в белом пуху, мы видим крольчат; они лежат в рядок, прижатые вместе, как пальцы робкой руки.

И тут я понял навсегда, без чего не может человек: человек не может без красоты. А красота тут, в деревне.

МИРОВОЙ ВЗРОСЛЫЙ КУЛАК

А потом я вышел погулять, поискать что-нибудь детского. Подошел к ограде, соседней рыжему полю, и вдруг… Вдруг оттуда, от дома, вырвался детский крик, целый крико-вопль такой:

- Ай! Папочки! Папочки-и-и…

Я, конечно, подпрыгнул скорей поближе, к самому плетню, и вижу… вижу такое неприятное: лохматая мать схватила лохматого мальчика за шкирку шиворота и подняла высоко. Он так и повис над зеленой Землей, над кочанчиками капусты, так и закричал жалобно:

- Ну всё, всё, пожалей!

- А ты жалеешь? Ты жалеешь, утварь такая! – мать встряхнула сына и еще повесила его повыше. – Опять на тебя жалуются, пришли?! Еще кто пожалуется – убью навсегда!

- Проперчи там ему! Как следует, чтоб жгло, – говорит кто-то дряблым голосом. Вижу – у калитки белый букет, и старушечка стоит, пестренькая, как бабочка, острый носик в букет вонзила.

Я сказал ей и всем, кто слышит:

– Постучать надо. Или крикнуть… Эй, люди! Убивают!

Господи, Господи! И тут кричат, дерутся! Тут, в этой зелености, солнечности, благодатности, люди только улыбаться должны, только целоваться, только дарить. В этой обширности мирно уживается целый народ птиц-летающих, целый народ жуков-ползающих, целый народ плавающих карасиков. И только народ думающих живет так некрасиво.

Идет, подхрамывает старый дяденька, лысина, как у старого богатыря:

– На кого тут ералаш подняли? Сергобежа дерут, ну-ну…

Мать поставила истрёпанного Сергобежа на траву, шкирка в одной руке, а в другой, откуда ни возьмись – огромный горячий кипятильник и сообщила:

– Я еще не на гробовой доске. Я жизнерадость люблю.

Дяденька жизнерадостно засвистел и сел на сосновый пенек. Благоустроился на нем, ногу протянул, развернул перед собой газету, она образовала ему тень. Вот так!

Бежит большая тетенька в больших острых галошах:

– Ой, божечки, случилось что?

Старушка ей ответила словоохотливо, потягивая белый букетный аромат:

– Да ничего. Ничего. Сергобежа дерут. К цветам примерялся к моим, распустились вчера георгины. Коренной хулиган. Ходит мимо, знаете, примеряется к хорошеньким моим.

Я встаю перед тетенькой. Вид у нее добродушный, галоши спадывают. Сразу видно, что она любит фартуки и варенье. Но она проговорила мимо, мимо, как будто я пустяк, пустое место.

Проговорила:

– А я испугалась, думаю, бегу – случилось…

Сергобеж закрывал руками от злого кипятильника то спину, то нижнюю спину, перекрикивался с матерью:

– Не надо было рождать меня!

– Думала, веселей будет, а мне тоска с тобой! Тоска-тоска! Одни тарелки грязные. Тарелки на работе, дома тарелки. Утварь одна! Тоска!

– Я веселый! Веселый! Ха-ха-ха! – он испустил короткий искусственный смех. Но мать еще больше рассердилась-размахалась:

– Чего визжишь, как три поросенка! – и ошпарила его кипятильником по всей, по всей спине.

Я заорал:

– Эй, вы что? Это же не кино! Не театр! Это же… убийство!

Но меня никто не слышал. Вот муха летит, жужжит-кружит над сладкой кофтой Тетеньки в Галошах. Тетенька слышит муху эту, оттолкнула рукой. Вот воробей сел у ноги читающего дяденьки, чево-чево-чевокает; дяденька на пернатого дунул, вспугнул. А меня не слышат… Мой самый незаметный шепот всегда заметит любая учительница любого предмета… а здесь - никто.

Тут, на мою радость, подходит еще тетенька, в пиджаке важном, приутюженном; похожа на дяденьку:

– Какой вопрос, товарищи?

Я замахал отчаянно руками перед самым ее важным лицом, но она выслушала лысого дяденьку, что просто мать Сергобежу веснушки перетасовала, перетасовала, и весь вопрос. И всё!

Старушка потянула Тетеньку в Пиджаке за пуговицу и оттянула в свою старушкину сторону.

Сергобеж, еще живой, кричал:

– Папка приедет, он тебя лишит! Заберет меня!

– Ага, садись на крылечко, жди! Он уж забыл, как тебя зовут.

– Дура!

– Ах ты! Совсем опоросел!

Ненасытная мать опять треснула мальчишку. У меня в голове тоже что-то треснуло. Я подпрыгнул, перелетел забор, подбежал и стал отбирать Сергобежа от матери.

Матерь с удовольствием стала ударять меня Сергобежем.

Я подогнулся, сломился с ног в грядку морковки. Она схватила меня и бросила. Ну, что делать?.. Я перелетел через забор, обогнул большую сосну и упал.

Открыл глаза, посмотрел на тучку большого всемирного неба, перебросил взгляд поближе и увидел, что сижу в ведре в кустах акации. Я попрыгал ведром, но стало еще глубже. Тогда я лег и стал выползать из проклятого. А вы пока, пожалуйста, отвернитесь…

ЭТО ДЛЯ МЕНЯ НЕ НОВОСТЬ, А СТАРОСТЬ

(думы в ведре)

Да, ребята! Мы живем под угрозой большого взрослого кулака, большой толстой палки.

Взрослые держат нас за ухо: все высокие и средние мужчины. А все женщины и низенькие мужчины любят детей драть. Это я вижу из жизни. Раньше любили детей розгами, а сейчас, как видите, любят чем попало, лишь бы поскорее.

Меня, кстати, родители не бьют ничем, даже рукой, А вот у соседей, в нашей городской квартире, сверху и сбоку часто слышно звуки битвы за все хорошее – за хорошее поведение, хороший труд, хорошие оценки.

Дома меня так не уничтожают, зато в школе… С ребенком взрослый может вытворить хоть что – это для меня не новость, а старость.

Я вам расскажу – торопиться некуда мне – я вам расскажу, как меня водили к Завучу.

У нас в классе есть девочка – Сидорюк. Она очень хорошо умеет драться. Она дерется по голове учебником, по пятке портфелем. От девочки у неё только юбочка, и, чтоб не перепутать, я ее называю девочка Сидорюк. Чтобы не показаться хуже всех девчонок, она сначала уткнется в парту кулаками, лицом уткнется в кулаки; а потом резко отрывает лицо, вытаскивает кулаки и бьет меня.

И вот она меня колотила. За то, что я назвал ее девочка Сидорюк. Пыталась выдернуть мне волосы.

Тут и вошла в класс наша учительница Нина Николаевна. У нашей Нины Николаевны очень широкая, хорошенькая мордочка. Широкая, широкая, а книзу сужается, сужается, как топор.

И этим топором она ругается.

К тому времени, к той переменке она уже обкричала и меня, и девочку Сидорюк, и других учеников. Если у вас, ребята, крикливый учитель, могу дать рецепт: представьте, что это не учитель кричит, а поет Адриано Челентано приятным итальянским языком.

Нина Николаевна увидела, какую мы драку развели, взяла себя за горло и басом пропела:

"Сейчас к Завучу".

Завуч – самый главный эгоист в школе. Это директорский помощник, которым пугают учеников и который выступает на линейках. На линейке Завуч говорит, сколько учеников обругал за неделю.

Как я услышал: "Сейчас к Завучу", так очень сильно захотел в другое место. Я еще на уроке хотел, но не просился, чтобы не показаться хуже всех.

Тем временем девочка Сидорюк опять кралась ко мне.

«Сидорюк! Обнаглела!» – басом дохрипела учительница и повела нас к Завучу – меня за ухо, Сидорюк – за бантик на голове.

Друзья! Если вас не водили за ухо, скажу: хуже нет. Хуже – только за нос повести через всю школу. Во-первых, это стыдно. Я весь облился стыдом, пока шли, ученики нас обсмеивали со всех сторон. Очень стыдно. А во-вторых, это несправедливо. Тебя ведут, как ободранного щенка, а вырваться нельзя; гавкнуть нельзя, а уж укусить учителя и мечтать нечего.

Пришли. Завуч – низенького роста женщина в морщинах и в клетчатом платье.

Нина Николаевна представила нас:

"Вот, мальчик девочку обижает. По лицу бьет девочку".

Не мог я Завуча убеждать, что не бил Сидорюка. Завуча не убедишь, у него работа такая.

И Завуч сдвинула пониже морщины и стала меня осуждать:

"Пионер! А еще девочек обижает".

Послышались долгие громкие нотации. От меня ждали извинений, но я не мог перед девочкой такой Сидорюк еще и извиняться!

Тогда Завуч раздвинула морщины и приказала:

«Чтоб к завтрашнему утру выучил правила пионеров! Буду проверять! Все десять пунктов!».

И записала в свой толстый журнал: "Проверить правило". С буквой "О" на конце.

Я подумал: "Все завучи пишут с ошибками".

Потом Завуч стала смотреть алчно на девочку Сидорюк, которая стояла, томилась в плену у Нины Николаевны.

Она просмотрела девочку от бантика до валенок и обругала за то, что ученица была вне школьной формы (это по-научному, а по-простому – в красной кофте). И Сидорюка тоже записали в журнал, и тоже с проверкой.

На следующий день мы приготовились к вызову. Девочка Сидорюк пришила дома к форме кружева, а я припаял к портфелю правила юных пионеров маминым лаком для ногтей. Теперь они до комсомольцев не снимутся.

Но прошли последние уроки, а нас не вызвали. Все Завучи ужасно забывчивые.

А теперь я понял их школьную тайну: Завуч получает деньги за количество обруганных. Чем больше учеников он поймает и запишет в свой журнал, тем больше рублей получит. А что с ребенком будет после обругания – ему безразлично. Я, ребенок, ему безразличен. Не спорьте, это я вижу из жизни.

ИДЕАЛЬНАЯ ИДЕЯ

И тут явись три девочки! Я уже высвободился из ведра и уже из кустов вылезал, из акации, отряхивался – и тут явись три девочки! Одна увидела меня, рыженькая, глаза такие… с зеленым удивлением, подняла поварешку кухонную над собой зонтиком и запищала:

– Ай! Мальчик!.. Это за мной!.. Ай! Сейчас приставать будет!

Это она про меня пропищала, хотя девочки меня совсем не касаются, а тем более не касаюсь я их.

Тут Тетенька в Галошах заметила девчонок и позвала их:

– Про вас говорят. Виктория, иди-ка сюда!

Виктория в полуюбочке, с сильными кудрями, в руке авоська, в авоське кир-пич! Ну!.. В этой деревне одни дерутся, другие с цветами, третьи под поварешкой, шестые с кирпичами бегают…

Старушка собрала всех вокруг себя и своего пышного букета. Сергобеж и мать тихо кричали в доме. Дяденька пригрелся на солнышке, читал свою газету и не проявлял ни к чему внимания. Я встал поближе к нему. У меня большой интерес к дяденькам, ведь тетеньки одни вокруг: в школе, в магазинах, в кружках, в кино… Дома – тоже мама, папа очень-очень деловой, у него всегда устала голова.

Старушка ставила детский вопрос:

– Мне сон, сон сегодня снился! Будто я опять директором в школе, сижу. И заходят… ох, Вика ваша и Сергобеж. Вот с такими ножницами садовыми. Будто бы митинг у них экологический. И Сергобежище этот говорит: "Вот эту надо срезать верхушку. Она сухая уже". На меня. На мою голову. Я как закричу: "Да вы что, ребятки! Я же экологию размножаю! Сколько у меня сортов распущено! Цветы – это дети жизни!". А Bика ваша не слушает, раздвигает ножницы, раздвигает…

Глаза у Старушки мелкие, на носу лежат, так и мелькают, так и мелькают.

– Ой, божечки! – захлопотала Тетенька в Галошах. – Только председателю не говорите! В сельсовете никому… Наша Вика!

– В чем-то грязном, в крови вроде, – подпугнула Старушка.

– А! Ну, это не она была! – сказала Викина мать невозможным тоном. – Наша Вика всегда как куколка.

Вот-вот! Дети у них как куклы, куклы резиновые, куда нажмешь, туда и клонятся. Что скажешь – то и делают.

– Надо peшать, – настаивает Cтарушка, грозя и тряся букетом. – А что, неправда? Чуть задремала днем – Вика драку подымут, Сергобеж – и непременно под моим окном. Деритесь каждый у себя дома! Вы наше будущее! Бу-ду-щее! А пока – дайте нам пожить. Знайте свое заднее место. Вот Лена у вас, она девочка смирная, понимающая. А Вика – такая атаман!

Тетенька в Пиджаке с удовольствием взглянула на свою Лену со стороны. Лена в черном физкультурном трико одета с ног до головы, похожа на ворону. Под крылом тетрадка большая, название "Записник".

Мать стала критиковать свою Лену:

– Да тоже… вещевизм развился. Даже у моей… Все платья взяла и обкорнала свои, все подолы. Моду она в газете вычитала! Теперь в трико ходи все лето! Раз не понимаешь, кем твою мать выбрали. Мне и стирать некогда теперь!

Тетенька в Пиджаке осмотрела всех со своей дылдоватой высоты и объявила:

– Давайте так, товарищи! Посадим их на режим. Гуляние на улице – часик вечером. Часик. А так, пусть во дворе у себя. Летний детский режим. Звучит?

– Очень звучит, – поспешным голосом сказала Старушка. – Режим строгого режима. У меня дочка на таком росла, на строгом расписании. Теперь в городе живет!

Режим! У меня же каникулы-гоникулы! Я же хочу… куда хочу и когда хочу! У меня же родители уехали, мы же с бабулечкой болтаем до позднего поздна!

Все стали громко высказываться:

Дяденька (он оказался Котов, такая фамилия):

– Бабы! Газеты читаете? Указ вышел!

Тетенька в Галошах:

– Опять нам головоломня! У меня у куриц режим, еще у Вики?

Тетенька в Пиджаке:

– Сончас – обязательно. Спать. Трудчас. Шишки подобрать.

Девчонки опустили носы, наверно, считают, сколько на траве шишек? В этом густососновом месте, на этом диком свежем воздухе, на солнцепеке шишки плодятся очень охотно, вся трава ими увалена.

Старушка сказала голосом злой мачехи из сказки:

– Лена, беги, подбери шишку, не стой бездельницей.

Тетенька в Галошах бросилась сгребать галошей шишки в кучу, но тут на пути попалась какая-то нешишка. Это был я.

Тетенька в Галошах, а точнее сказать, в одной галоше, очень удивилась:

– Это чей такой хорошенький? Это чья такая игрушечка? В штанках? Ну, предъяви себя, кто ты?

Ну, я предъявил себя, сказал, что Ваня, что к бабушке в гости приехал.

Тетенька в Галошах набежала на меня, обняла, как родного петушка:

– Ва-анечка!

Девчонки повторяют шепотом: «Ванечка!».

Солнышко дружелюбно протянуло мне горячий лучик, сосна – лапку.

Дядя Котов приготовил газету, приготовил рот – прочитать вслух Указ, наверно. Но тут я почувствовал, что можно высказаться, и высказался:

– Вы стоите – большие тут – бессовестные! Это нечестно так… Кто у вас дети? Ничтожества и никтожества. Вот они и пакостят, от злой обиды. А вы их – кипятильником. От кипятильника боязливей дети, обманчивей. Выпороть ничего не стоит, а вот объяснить…

Наступила такая тишина, что слышно было, как в озере купаются рыбы.

– Да они сами не знают, что объяснять, – засмеялся дядя Котов и стал меня подманивать, ладонью толстой, как карась.

Я еще высказался:

– Вы не объясняете, а начинаете лениво кричать. Дети задыхаются от вашего крика.

Наташа, рыженькая, с поварешкой, пискнула:

– Со всех сторон нападает крик.

Я делаю про нее вывод: Наташа – это девочка не врушка, не болтушка, не свинушка.

Тетеньки стали свирепеть, свирепеть и рассвирепели. Старушка закричала, что раньше дети, когда она была директором школы, дети крик понимали.

Тетенька в Пиджаке бьет кулаком об кулак:

– Режим! Режим! Режим! Режим твердого режима!

Тетенька в Галошах сорвала одуванчик и одним дувом оставила его голеньким.

Девчонки тут струсили, Вика подняла свой кирпич:

– У меня во! А то распустились! Я председатель отряда, буду следить, кто как режимит.

А Ленка вытащила тетрадку из-под своего вороньего крылышка:

– А я буду вашим собственным корреспондентом. Вот, провинения записывать в «Записник». Кто без хлеба ел, кто без мыла мыл.

Солнце завильнуло за какое-то облачко. Я сказал девчонкам:

– Да вы что! Вы что, как Хаврошечки! Мы же дети у них, а не падчеры, не падчерицы!

Я говорил, а дяди Котова лысина мне кивала; ей было интересно.

Тетенька в Галошах опять обняла меня, от нее пахнет чем-то луковым:

– Ух ты, какой! В штанишках! А в городе у вас не лупят, что ли, детей?

Я не успел ответить, уже Тетенькин пиджак надвигался на меня:

– Ты кто тут? Ты кто? Ты совесть моя, что ли? Нашлась…Моя народ совесть! Он мне скажет, плохая ли я мать?

Встал с пенька дяденька Котов, вытащил из одного кармана сигареты "Помер", из другого очищенную морковку в крошках – стал думать, что ему больше хочется? Откусил все же от морковки, подошел ко мне:

– Я тебе, парень, советик дам. Хочешь вкусно жить – гони ты эту совесть. Ее знаешь, кто выдумал, – — начальство, вот эти, – он кивнул на Старушку. – Я рабочим классом работал. Ох, работал! Честь и слава мне от районной бухгалтерии. Вот и пенсия – на морковку; грызи, дядюшка Котов, а на апельсины – извини…

Дядя Котов рад разволноваться. Он быстро вытащил сигареты и быстро вонзил одну в зубы. Довольный дым окутал его.

– Работал, – засмеялась Старушка беззубым смехом. – Работал! Эгоизму много. Из-за таких и коммунизм не вышел, и мы не в авторитете, заслуженные.

Ответа не было, от дяди Котова шел когтистый дым.

Тетенька в Галошах примирительно обняла и Вику, и меня хотела:

– Про совесть вам рано, ребятишечкам. У вас пионерские правила. А то запутаетесь. Ну-ка, Вика… "пионер должен…".

Я отстранился от этих примирений и говорю ей прямо в обширное лицо:

– У нас одни обязанности, одни задолженности. Мы всё должны, должны, должны… Всё должны, пока температура не выскочит тридцать восемь. Нет, надо новые правила выработать, справедливые, дружеские!

Это Идеальная Идея! Весь наш детский мир стоит в углу и просит прощения. А они?

Живу уже столько лет и не могу понять, почему же взрослые, лупя ребенка, не получают никакого наказания? Они бьют детей с ехидной улыбкой на роже. Вы скажете, что рожа – это некультурно, а детей бить – культурно? А ребенок даже щелбана не может дать родителю. Это же несправедливо!

Девочка Наташа вдруг состроила мне голубые глазки:

– Да, правила дружеские. Мирное существование, – в глазках ее светилась симпатия, как вы догадались, ко мне.

– Это в городе можно у вас, – говорит Тетенька в Галошах. – А тут… дом-работа, дом-работа, да скотина-огород. С нами никто не дружил, правда, люди? – она отвернула голову к небесной синей туче. – Это что, дождик набегает?.. Идти, кур загнать.

Небесная синяя туча уже полсолнца закрыла, полсвета. Стало тревожно. Тетенька в Галошах на ходу еще со мной переговорила, наверно, я ей понравился. Сказала, что день защиты детей отмечают каждый год. Я спросил, от кого день защиты, от волков? Она так засмеялась – всем лицом, всей грудью, всем животом:

– Просто день защиты наших детей. Понял, пупсик? От чужих детей.

– И мне пора, – зашевелилась Старушка, воткнула носик в свой увядший букет. – Пойду… надо красиво жить… Так что решайте, власть. Это уже вопящий случай.

Власть застегнула пиджак и стала еще выше, еще властнее:

– О детях – в первую подумаем очередь. Эта очередь самая очередная. Иду режим утверждать, летний, детский.

Дяде Котову так и не дали свое сказать. Он пробуркотал:

– Давайте. Ходили строем, теперь перестроем ходить.

Вика и Ленка побежали за властью, громко хлопоча:

– А мы вам поможем, а мы…

По небу на помощь синей спешили другие тучки и тученята. Залетали комары и комарята. Заплескались караси и карасята…

СЕМЬЯ В СПРАВЕДЛИВОСТИ

Бабушка любит поговорку: "На бар не угодишь: чем ни навоняй, всё неладно".

Эта народная мудрость очень подходит ко взрослым: дети у них всегда виноваты.

Вспомним одно выходное весеннее утро. Я проснулся с таким настроением, полупоэтическим. Поэтическое, потому что можно было весь день играть с новой, очень увлекательной игрушкой, пипкой. Кто не знает, пипка - это резиновая такая груша от мужского одеколона.

Когда я бросаю пипку на пол, она тут же выпрыгивает, вытаскивает из себя свой животик, отталкивается и летит совсем в другом направлении.

И вот, в отличном пипочном настроении я залез под душ, почистил зубы триста раз, вымыл уши, шею, вымыл не только свой нижний этаж, но и этажерку. Чистенький, вышел к родителям в комнату, умненький-благоразумненький.

И тут папа стал почему-то кричать:

"Это надо убрать, да это надо убрать, да это…".

Он велел подобрать с ковра все бумажки, и все мои носки, и другие мелкие вещи… Все!.. Хотя ковер у нас десять метров длиной и двадцать метров шириной.

Я, конечно, не мог подобрать все вещи, так много, но тут папа сообщил мне такую весть: он собирается пропылесосить ковер.

Я стал нацеливать свои глаза на полочку, где лежала моя рыжая пипка, но папа сказал:

"Подотри-ка пыль под диваном".

Хотя диван у нас… десять метров длиной и один метр шириной.

Я пошел, пошел за половой тряпкой. Я пошел, а папа стал опять кричать:

"Скорей! Скорей! Как баба рязанская на месте кружишься, а ты должен как ласточка летать!".

Я прилетел с половой тряпкой и стал вытирать под этим oгромным, бройлерным диваном; но тут папа закричал слабонервным криком:

"Почему без тапок, дурень! Носки промочил! Таких дурней надо поискать!".

Я подумал, я в уме подумал… Каждый ребенок догадается, что я там подумал.

Вот поэтому и было у меня настроение полупоэтическое: я ждал по опыту каких-то недовольств и заставлений.

Мама, радостно сверкая рисовой кашей, сидела и смотрела телевизор на диване. Я положил тряпку, переобул носки и решил тоже поесть в комнате, чтобы смотреть на пипочку и думать, как я удачно поменял бестолковые марки с нарисованными зверями на такую веселую, прыгучую, почти живую пипку.

И тогда я взял, не раздумывая, положил в тарелку рисовой кашки, засыпал сахаром, сверху украсил яблоком и пошел в комнату. Не успел я выйти из кухни, как меня перехватил неугомонный папа:

"Ты куда направился?".

Я ответил, не гадая, не думая:

"Смотреть телевизор и есть рисовую".

Каша сияла в тарелке; я обрадовался и подумал: "Как у мамы".

Папа спросил голодным голосом, а руки я вымыл?

Я взаимно спросил, а зачем мыть руки, если я мыл яблоко; заодно и руки вымылись.

Папа хотел мне возразить, но возразить было нечего. Тогда он сказал непримиримо:

"Не успел я пропылесосить, там уже рис едят злые люди!".

Я стал маленько пугаться. Папчик встал на два уха от моего уха и закричал туда:

"Ты понимаешь русский язык?!".

Мне захотелось заплакать, но я стерпел.

Когда я был помоложе, папа изредка затыкал мне рот, если я громко зареву. Причем он так затыкает, что я чувствую себя, как в космосе, как в безвоздушном пространстве: ушами дышать бесполезно.

Я пронзительно посмотрел на папу. Этим взглядом я хотел ему внушить, что я уже взрослый человек и нечего кричать.

Тут мама напомнила из комнаты, чтобы папа успокоился.

Дело в том, что мама у нас сангвиник. Это человек ласковый, не кричащий. А папа холерик, немного холерый. Холерики больше всех кричат и смеются. И вот папа решил сангвинеть, чтобы смеяться, но не кричать, а мама ему напоминает.

Папе стало стыдно, и он сказал сквозь передние усы:

"Ваня, зачем есть в комнате рис?".

Я сказал:

"А мама ест?".

Папчик дернул себя за чуб:

"Тебе бы можно равняться с мамой, если бы ты столько работал. Она работает целыми днями, на работе, дома, а ты сколько работаешь, а, Ваня? Вчера ты сколько работал? Полчаса, посуду мыл".

"Извините, не полчаса, а шесть с половиной часов".

"Где это ты столько напластал?" – притворно сангвинистским голоском спросил папа.

"Извините, но школа – тоже не удовольствие".

Тут папа и заплел косичку из своей бороды.

А я ему задал очень многозначительный вопрос:

"Ты, пап, на своего директора часто кричишь?".

"Нет, никогда, ты что?" – сказал недоуменный папчик, косясь в мою рисовую блестящую тарелку.

"А может, ты ему говоришь, что он дурень, что таких дурней надо поискать?..".

"Вот! – торжественно сказал папа, – теперь я понял, зачем человеку дети. Чтоб он не хамел".

С тех пор у папы язык не поднимается кричать на меня. Даже когда моя шаловливая пипка свалила и разбила его очки. Он только распахнул рот…

МУЖСКИЕ РАЗГОВОРЫ

Пока я вспоминал, думал, как справедливость навести, как отобрать у взрослых эту хамскую власть над детьми… пока я стоял, дядя Котов хотел уйти, но не уходил. Наташа хотела уйти, но не уходила.

Дядя Котов удобоустроился на пеньке, стал растирать больное колено и говорить самому себе:

– Надо бросать все же курево, надо бросать. Здоровьем подзаняться… Говорят, в апельсинах здоровья много… А то нога невменяемая уже.

Наташа то поднимала зонтик к небу, к туче, то опускала, жаловалась самой себе:

– Моя тоже мамка… кошку, Муську беременную, на дождик вчера выбросила.

Наташа. Лицо у нее в веснушках, круглое, как подсолнушек.

Ей ответил чей-то гордый собой голос:

– А как же! Вы у матерей в кулаке.

Вышли со двора два сказочных персонажа: Сергобеж со своей боевой мамою. Он на лешего, растрепанный, походит, на лешонка; у нее тоже не прическа, а нахлобучка такая на голове, лешая.

Дядя Котов обрадовался новому разговору, отвечает маме Сергобежа:

– Да толку от кулачка вашего! Работу им надо, работу, зарплату, ну, и мужика руководящего. Просто, как собачий хвост.

Мать стала соглашаться, вздыхать поспешно, что да, нужен мужик, что был у них мужик, молчал-молчал, да и убежал, что… Но тут приехал мотоцикл, остановился вдалеке, на лужайке, рокочет недовольно. Мать Сергобежа хватает свою дикую голову, так вот:

– Ой, мотоцикл за мной! Коля, подожди!

Сергобеж закричал; в руке у него была фига.

– Папка сбежал, и я сбегу! Катайся с Колей своим!

Мать закричала:

– Ох ты, свиненок! Не понимаешь? Тебе же отца ищу. Му-жи-ка!.. Бегу! Мотоцикл!

Побежала, быстро, как на праздник, заскочила на мотоцикл, схватила Колю, помчали. Мимо нас, мимо телеги от лошади, в чисто поле.

МУЖСКИЕ РАЗГОВОРЫ (продолжение)

Тут хитроусый дядюшка Котов начал с нами мужские разговоры:

– Ты вот, парень, говоришь, сотрудничать надо с детьми. Правительство разрешило, вот указ, в газете. Так… Деньги есть?

– Нет!

– Заработать хотите?

– Очень хотим!

Деньги. Откуда у ребенка деньги? Где их взять? Мы же ваньки, просто ваньки, взрослые думают, что деньги нам не нужны. А сладкого хочется каждую минуту. Сладкое для ребенка – второй кислород. У него живот заболевает без сладкого, и он начинает медленно задыхаться.

– Дети тоже не роботы! – поддержал Сергобеж мои несладкие мысли.

Тем более, если дать роботу деньги, он их просто выбросит. А ребенок их никогда не выбросит. Конечно, бывают такие случайные случаи, когда дети теряют деньги, но это редко и случайно.