Я просто Ванька (стр. 5 )

Я устилаю клетку пахучим сеном, насыпаю травки и пять килограмм уголька. Уголек был доволен. Он сразу сообразил, что надо лечь на сено и жевать травку.

В деревянную кормушку насыпаю пшеницу и комбикорм.

Сверху кладу свежую мокрицу. А в миску наливаю водичку с йодом, чтоб не болел.

Ой, уже стемнело!

На крыльце я услышал желтенький запах блинов.

СПРАВЕДЛИВАЯ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ, или ТЕБЯ УДАРИЛА ДЕВЧОНКА …

За блинами я рассказал бабушке, как Бегопрыг Иванович Угольков переехал в новую квартиру. Я много еще хочу рассказать - про Америку, про Царство Друзей Мировое, про выборы, про… Но только я забалтываю, бабушка говорит, что устала, спать хочется. Попили мы темного брусничного сока, и она пошла.

Хороший сок, всегда бы такой пить, да только жизнь короткая.

А у меня, ребята, в голове мысли, мысли, мысли! И все приятные. Прям наружу лезут! Я голову руками обхватил и тут наткнулся на незнакомый лоб.

Подхожу к зеркалу над рукомойником – ага! Большая, нежная, розовая шишка. Утренний привет от Вики. Я бы ей треснул, да…

Вот еще один отдельный разговор, про девчонок. С кем поболтать? Хоть на улицу беги. Но на небе темно, ни звездочек, ни луны, ни месяца.

А вот что, ребята, давайте-ка я с вами поболтаю?

А? Кто согласен, залезайте ко мне в книжку, подсаживайтесь за стол. Забалтывай!

Жалко, блинов не осталось, так что захватывайте любой свой припасец. Мы увкуснителем побрызгаем – любой сухарь вкуснее торта будет.

Эй-эй, не толкаться! Стол у нас – сами видите – деревенский, большой, всем хватит.

Ну что, уселись? Удобно?

А теперь хочу спросить у пацанов (если рядом девочки, у них потом спрошу).

Представь, брат: тебя ударила девчонка. Первая. А ты – заметь! – ей повода никакого не давал. Ты только тряс парту, дружески, чтоб у нее почерк испортился. Снимал ей тапочек и щекотал пятку на уроке. Бантик привязывал к стулу.

И вот подходит она к тебе на переменке, с небольшим таким ехидством лица, и при всем народе – тресь тебе в лоб!

Твой кулак так и хочет ответить! Справедливо будет – ответить?

Девочки, не подсказывать!..

Вы, парни, говорите – справедливо. Ты же позором угнетен! Ты же ее не бил, а только бантик привязал.

Что?..

А вот, нашелся пацан, говорит, что не будет девчонку бить. Интересный пацанчик.

Тогда я ему еще вопросик из жизни. А если тебя лягнула старшая девчонка, из девятого – ого! – класса? Такая большая кобыла. Отодвинула тебя со своей дороги да еще язык высунула, толстый от всего мучного… Отодвинула, ты чуть не упал. Справедливо ее догнать и на копыто наступить? Справедливо, братцы?

Тут уж все скажут – надо! Надо возмездие возместить!

А один – тот же интересный – все равно не хочет девчонку бить. Обыкновенный пацан, на лицо овальный, некудрявый, среднего роста, средней силы. Сам не знает почему, а не хочет к девчонке силу применять.

Ну и пусть они его колотят.

А давайте-ка у девчонок спросим.

Представь: ты толкнула меня, да так, что я в стенку влип. Справедливо будет, если я тоже стенку об тебя стукну? Безобидненько так, легонько?

Вы, ребята, проверьте меня. Я тоже в своем классе спрашивал, я люблю людей изучать, какие они. Так вот, большинство девочек говорит почему-то, что бить их нельзя. Они, выходит, нас могут, а мы их не тронь!

А почему?

Это они и сами не знают, только отмухиваются от меня, как от мухи.

Загадка! Пойми их женскую породу, их закон курносый генетический!

Вот девчонки, в уголке сидят, догадались.

Что?..

Говорят: женщин надо уважать. Ха! Пальто им надевать. Хо! Из автобуса помогать выйти. Сами выскочат!.. И еще – говорят – место уступать. Три ха-ха!

Слышали такую несправедливость, братцы? Ухаживать надо за ними! Да они здоровее нас и живут дольше, это уже никому не секрет. По всему миру наш брат помирает, а их сестра живет припеваючи и конфеткой приедаючи. Наверно, они сами всё это придумали, про слабый пол; мужиков, нас, дурачить?

А давайте-ка объявим равноправие! Полную справедливость установим!

Приходит ваша мама домой, стоит в коридоре с двумя сумками – не бери, пусть стоит. У тебя тоже ранец тяжелый – пять учебников, вторая обувь, физкультурная форма. И пистолет с пистонами.

Зашла соседка, дает тебе яблочко. Ешь скорей, пихай в рот, выкуси пол-яблока сразу.

И вот мама пол моет, хоть он и чистый, свеже-тобой-подметенный вчера. А ты подними, подними свои лапы и сиди; сиди дальше, сопи, смотри телевизор. Это тебя не касается, а тем более не касаешься ты этого. Утром посуду мыл.

Черт, я так не могу. Не могу и всё! И папа не может. Все самые красные яблоки мы маме отдаем; а она ест. Самые тяжелые сумки мы у нее отбираем; а она соглашается.

И это нам кажется справедливо.

Получается, и над мужчинами какой-то природный закон царствует?

Всё предусмотрено матушкой-природой. К примеру, хвост. Перестал человек держаться хвостом за ветку, хвост у него отпал. А человек дальше стал жить и даже стал умнее без хвоста, придумал конфеты, подарочки, дни рождения, каникулы, отпуска.

Значит, все лишнее природа сбрасывает. Листья с деревьев. Дождик с тучи.

А уважение к женщине почему-то не сбрасывает. Почему?

Всё предусмотрено матушкой-природой…

Природа – матушка. И земля – матушка. А родина – мать…

Ну, не знаю, как вы, а я понял, парни. Это же так просто понять! Тебя кто родил? Мама.

А тебя? Мама!

А ты - так заржал, как мотоцикл — тебя что, папа родил? Нет, тоже мама.

Женщины – они из ничего человека делают. Ты родился – такой же слюнявенький и глупый, как поросенок. А мама тебе старинную песню спела, человеческую.

И девчонки наши песню эту петь растут.

А ты ее об стенку хочешь!

Так. Так… Извините. А какой закон заставляет девочку драться? Рожить противные корчицы и остро царапаться? Заниматься гимнастикой "укушу"? Дразниться?

До этого у меня точно голова не доросла. Это надо у какого-то папы узнать, почему женщины дразнятся? Так и просят, противные косички, чтобы их дернули!

Что-то говорит пацанчик этот, лицо с небольшой впучиной вширину.

Зовут тебя как? Ваня? И меня тоже Ваней зовут.

И вот Ванюша этот, похожий на меня, но только умнее, – гадает, гадает и догадывается. Догадывается, что женщина, оказывается, проверяет. Она проверяет, кто ты – он или оно?

Она себе и своему дитенку будущему защитника выбирает, испыташку делает. Если ты мужского рода, защитного – ты нападать не будешь, найдешь, как уклониться. Ее женская природа заставляет мужскую природу искать.

Так что думай, парень, – мужчина ты или оно в штанах?

Мы вон с Ванюшей – мужчины. Хотя, если правду сказать, он – это я был. Приемчик такой литературный, сочинительный.

Хорошая детская книга – толстая должна быть, растрепанная, с приемчиками. Конечно, уморительная, фантазёристая. И поучительная должна быть, а как же? Так что извините за поучения.

Да вы не стесняйтесь, макайте свои сухарики в брусничный сок. Девочек вперед.

КАК Я РАБОТАЛ ГИПНОТИЗЁРОМ

Перед самым сном, на пухлой подушке, вспоминается самое приятное, что было в этот день. А самое приятное – это Наташин озёрный взгляд, он весь день навещал меня. Ее взгляд и ее слова "Какой ты!.. В тебе такое… есть!".

Каждый человек, последняя отличница и последний двоечник, в самой тайне души считает себя умным. Я тоже думаю, что я большой недурак. Но сегодня оказалось, что у меня-то есть еще свойство: гипнотизировать и внушать все хорошее.

А, кстати, я уже работал гипнотизером. Я сам был очевидец того, как детям становилось небольно от моих слов.

Однажды отвезли меня в больницу. Всем, кроме меня, там делали операции. А меня положили просто на обследование. Стою я, братцы, в коридоре. Двери палаты приветливо закрыты.

Ко мне подошла девушка с иностранным акцентом: "А ты что тут стоишь?".

Взяла меня сзади за шиворот рубахи, ввалила в многолюдную палату, ткнула пальцем в кровать.

С четырех сторон у меня оказались неприятные соседи. Ногами я лежал к Александру, который все время пищал резиновым петухом, а также бил меня шариком по голове воздушным. Справа от меня лежал Васька, который первым испытал силу моего гипноза, о чем я вам еще сообщу. Слева от меня лежал Костик, который храпел ночью и даже днем. А в головах у меня была самая неприятная соседка - стенка.

Стенка служила дорожкой, по которой бегали тараканы.

Настал суровый час клизмы.

С иностранным акцентом заорала на весь коридор:

"Ванька, клизма!".

Девчонки стали выглядывать из своих палат: кто же это – Ванька? Увидев меня, они захихикали. Они захихикали, показывая пальцем:

"Ванька, клизма, хи-хи-хи!".

Мне стало стыдно. Я прошел в сан. комнату.

Потом я быстрее велика без тормозов влетел в палату, закрыл дверь, лег, стал читать "Слепой полет" Александра Беляева, и тут…

Приехала каталажка, такая телега медицинская. На нее лег Васька.

Когда иностранный акцент стал отвозить телегу на шестой роковой этаж, я крикнул ему вслед:

"Васька, крепись! Пиши мне!".

И вдруг страшный голос с нечеловеческим акцентом:

"Ванька, клизма!".

Девчонки захихикали:

"Ванька, клизма, хи-хи!".

Глупые, глупые девчонки. Они не понимают, зачем я сюда лег.

Когда уже я был в палате и давно уже читал "Слепой полет", вдруг в комнате затих плач детей и даже жужжание мух и тараканов.

Ввезли сонного Ваську. Он бредил и бродил. Он хотел зареветь, но я подошел к нему, пользуясь тем, что он еще не окончательно проснулся, посмотрел ему в глаза и сказал: "Спи!".

Он откинул голову в подушку и заснул. Он подумал, что я врач, а это был обыкновенный я.

Он проспал еще две главы Александра Беляева. Когда он поднял голову, он срожился, видно, от боли. Я подошел и сказал чуть-чуть надзирательно: "Спи!". По моим расчетам, он должен был спать, во время сна быстрее ткани заживают. И вот я ему сказал надзирательным таким тонцем.

Он помамкал, помамкал, потом посмотрел на подушку и уснул. Причем, ребята, обратите внимание, он даже не храпел, хотя в обычное время храпел, как Константин.

Я стал обдумывать вместе с вами этот важный научный факт, но тут раздался голос грубого акцента:

"Иван, клизма!".

Девчонки, хи-хи, глупые.

Опять сан. комната, ну, и всё такое…

Когда я отдернул дверь своей палаты, оказалось, что Ваське принесли две толстых передачи. Конечно, он разугостил всех своими яблоками и орехами, испеченными из муки первого сорта.

Но мне было нельзя.

Еще много раз доносилось: "Ванька, клизма!" – четыре раза!

Даже пить было нельзя. Такое обследование.

У Васьки начались боли в области его операции. В один сильный приступ он завыл. Я сел рядом и стал думать, чем помочь. Никто не обращал внимания на Васькин взвой.

Мама Александра говорила: "Много у нас таких братцев-кроликов, никто не воет".

И тут я вспомнил, что боль снимают гипнозом. А я ведь уже проверил Ваську – поддается ли он гипнозу, слава богу, оказалось – да.

Тогда я сказал ему:

"Закрой глаза. Считай до пятидесяти. "Пятьдесят" скажешь вслух!".

Я поставил руку над его швом и начал представлять, что я – телевышка. Моя кисть – антенна. Ну а шов Bаськи, конечно, телеприемник (по-простому – телевизор).

Он долго… до-олго считал… И наконец:

"Пятьдесят!".

Я спросил:

"Ну что, стало лучше?".

Он заойкал:

"Ванёк, как? Как это у тебя получается?".

Я развел антеннами:

"Профессиональный колдун".

Про меня прошелестела по палате весьма недурная слава. Я почувствовал себя человеком. Примерно как будто мне купили наконец-то мопед и я на нем поехал покупать кроликов.

Но тут раздалось:

"Ванька, клизма!".

Когда я пришел, Костика на своей койке уже не было. Увезли.

Все уже знали обо мне и говорили: "Ох, как это у него получается?".

Мне было приятно на моем мопеде, а как же!

Но вот привезли сонного Костика.

Ему даже не пришлось говорить: "Спи!". Он отлично выполнил свой долг перед гипнотизером. Когда я пришел с операции "клизма", он простонал:

"Ванька, загипнотизируй. Или как ты там делаешь".

Васька поддакивал ему через койку.

На сей раз я гипнотизировал двумя руками, чтобы получился эффект получше. Получилось на славу. Не досчитав до пятидесяти, Костик воскликнул:

"Мне стало небольно – почему?".

Я развел антеннами:

"Профессиональный колдун!".

По всей больнице разнеслась слава про гипнотизера. Ко мне стали идти люди (мальчишки), говорили:

"Это ты, что ли, гипнотизер? Ну-ка, загипнотизируй!". Я не хотел на глупости тратить свою волшебную силу и говорил:

"Нет, не я".

Ох, друзья, тяжела судьба гипнотизера!

Всех увозили в неизвестность.

Александра увезли. Мать с ужасом проводила его.

И вот – Александр спит. Его мама сидит над ним, горюет. Потом:

"Вань, говорят, ты можешь сделать небольно. Сделай, пожалуйста, Александру".

Но тут…

Затрясся воздух в коридоре:

"Ванька, раздевайся!"

Я разделся, лег на каталажку.

В лифте стояла бабка, стала говорить:

 "Где вы их только берете, таких братцев-кроликов?".

Иностранный акцент угрюмо молчал.

Меня ждал Шестой Этаж.

Мне поставили укол одноразовой иглой (зеленая башка).

Это было самое больное.

Потом меня провезли в операционную. Я шутил: "Сейчас стану наркоманом". А когда мне дали кислород, сказал: "Нет, буду токсикоманом".

И заснул.

Проснулся. Не было никаких неприятных ощущений. Оказывается, меня посмотрели, и оказалось, все у меня в порядке.

Все смотрят – я веселый, не плачу.

Мать Александра стала меня ругать:

 "Себя загипнотизировал, а мой ребенок чем хуже?".

Вдруг запищала медсестра тонким безакцентным голосом:

"Ванечка, ты выписан! Вот, за тобой пришла бабушка!".

Все проводили меня и бабушку удивленными глазами и взяли адрес. На всякий случай операции.

Бабушка посмотрела, как меня уважают больные, и тоже взяла мой адрес.

Кстати, не хотите ли записать адресок? Ох… Ох, знаете, ребята, может, все-таки днем? А то у меня пол-головы уже заснуло, вдруг неправильно скажу. Настанет день…

Приятных вам снов и дений.

Я, ВАНЬКА, ТАКОЙ ПРОСТОЙ…

С утра был дождик слабый, поплевал чуть-чуть и перестал. Я оделся, побежал во двор – посмотреть солнышку в глаза.

Во дворе у бабушки, как в тридевятом царстве: вот огурчики лежат на грядке, два мальчика; вот репка выкатилась из земли; вот ягода-малинка на меня кокетничает,

Ну, ребята, скоро начнем перестановку всей детской жизни. Выборы только завтра, но стал я в деревне очень положительный герой. Иван Великолепович.

Я себя хвалю, ну и что? Таких нет людей, которые себя внутри ругают. У каждого есть внутренняя кличка, и она всегда хвалебная. У меня Иван Великолепович внутренняя кличка.

Иногда я вслух признаюсь в своей скромности: говорю, что я глупый, что некрасивый, но это все неискренне.

А завтра… завтра надо вслух признаться, что я вор. Все друг другу признаются, и мне надо.

А зачем?

Безгрешных людей, как известно, не бывает. Каждый человек имеет маленький грех позади, маленький черный хвостик, который с каждым добрым делом все укорачивается, но остается.

Ну и что, что украл конфеточку? Ведь на свете столько людей, которые воруют и не признаются. А я признаюсь. Признаюсь, но потом.

Если признаюсь сейчас, всё еще больше огадится, распространится конфетокрадство. Рухнет мой авторитет и все планы. Все царство мировое. Перестройка русской народной речи.

А когда стану Царевичем, никто и не посмотрит на мой маленький хвостик. Ведь я начинатель такого дела!

А что если пойти на такой оборот: сказать, что это Сергобеж, а я тут ни при чем? Нет, не поверят… Серега бы столько конфет не съел. Двое ели.

А в общем, потом-то я признаюсь. Старушка уже забудет, она с цветами. Да и никто уже не вспомнит об этом. Я признаюсь, а мне не поверят, я уже такой славный буду. Отложим на потом, а когда потом настанет, скажут: "Это ты фантазёришь! Ты такой хороший человек, ты не мог украсть конфеты никогда!".

А если нет, если сейчас признаться? Кто всем людям поможет? Кто эту перетряску всей детской жизни сделает?

Вопрос роковой: КТО?

Я давно об этом подумываю, ребята, я давно… Человек хочет сделать большое дело, но раньше сделал маленькое зло. Или даже так: маленькое зло он сделал кому-то одному, зато через это маленькое зло вышло десятерым людям добро.

Например, выкрутил мальчишка лампочку в подъезде, и все ходят в темноте, малыши боятся, мамы боятся, и ты этому мальчишке говоришь: "Или сам вкрути, или я скажу твоему отцу".

А мальчик этот говорит тебе, что ты предатель, и он всем во дворе расскажет, с тобой раздружат все.

Вот, читатель, представь: завтра наступает перестановка всей детской жизни. И надо выбирать Царевича. И опять в твоей детской голове закувыркается вопрос: КТО?

Один смелый, но всегда с угрозой, с кулаком в голосе. Другой не дерется, но вреднюга, жаднюга. Третий вроде бы хороший, ходит к твоему братишке, но еще малышеватый, не ставить же его над всеми. А главное: у каждого есть грешки (даже у тебя, читатель, ведь правда?).

И при том ты чувствуешь, что у тебя получится Царевичем, ты можешь людям помочь. Я, например, хочу написать Всемирную Декларацию Двадцатого съезда, Двадцать Восьмого даже – об уничтожении воздействий на человека кулаком, а также воздействий на человека любой грубостью. В конце декларации все поставят свою роспись.

А если в конфетном деле признаюсь? Кто всемирно людям поможет?.. Кто?

Да! Спасибо, читатель! Так и знал, ты на мою сторону переклонишься, не вырвешь мою страницу. Правильно! Признаваться не буду пока. Потом. Попозже. Решим вопрос, потом признаюсь… Oй!

Ой! Собачонок! Кусает меня за пятку ноги. Ой! Ростику сто грамм, а кусается остро. Приблудился какой-то… Ты чего?

А собачонок и говорит:

– Козырем ходишь? К царскому имени примеряешься?

– Ты совесть моя, что ли? – спрашиваю дружески, хотя вид ее очень не нравится: черная, с нерезкими серыми пятнами, глаза тусклые. Затертая, заерзанная. И говорит мне:

– Признаваться будешь в конфетном деле? – и смотрит таким зверским взглядом, как будто я людоед, а не простой конфетоед.

Я ей стал втолковывать, что я, Ванька, такой простой, дам счастье всем детям мира! А она – с конфетками своими!

– Ты про человечество, а я про человечка. Только примерил ботинки царские, пошел топтать!

Топтать! Я столько сделал хорошего, я детей уговорил, взрослых уговорил! Я!.. Всклочная какая собачонка, а? Скандальная. Вика вон – полупакостница уже была, Ленка – четвертьпакостница…

Она продолжает талдычить скучные, всеизвестные слова:

– .Многие хотели мир осчастливить. Да… много было Иван-Царевичей. Затевали славные дела, а кончали… на лягушке женились.

– О! Поучать начала! До чего у тебя привычка вредная!

– Спасибо за указку. Конечно, срываюсь. Тяжело с тобой.

И тут я говорю решительным баском:

– А не могли бы вы, ваша серость, исчезнуть, желательно навсегда? Без вас проживем!.. Проживем! Ум-то мне для чего вделан? Я, извините, всё в своем уме соображаю.

Она почесалась правой лапой задних ног. Я стал не так почтителен:

– Обойдемся без блохастых. Всё предусмотрено матушкой-природой и отцом - умом. Пошла! А то придет вечно, грязная, как помоечная какая, блохастая, наверно. Мама говорит, все собаки заразные.

Она стала серая-серая, похожая на выхлопной газ грузовика, и пропала. Ушла. Куда, не знаю. Только чья-то кошка, которая мирно паслась около нашей березы, вдруг пересиганула через забор, бросилась сломя хвост через дорогу и оказалась на сосне.

Ф-фу… ушла… До чего же хорошо, хорошо тут все: зелено, шумно, шмели жужжат, кузнечики кузят. Растения тебя – идешь – касаются: лучок, свекла, капуста. Подсолнух целоваться лезет. Можно посидеть себе на лавочке. Приятно сидеть, когда на тебя смотрит зеленый кустик гороха. Когда на тебя всё смотрит.

Ну, ничего. Завтра выберут меня Царевичем всех детей и взрослых. Эй, воробей, удобно я себе гнездо свил? На высоком дереве, правда? Будешь пением меня ухмелять… Заживем!

Царевич будет дома сидеть, разбирать ссоры, назначать казни. Если девчонка не играет с Царевичем, слуги ее связывают и заставляют играть. Взрослые тоже… на поклон будут ходить, подарочки носить.

Вот я вижу, как входят тетеньки, старушки кланяются, кладут подарочки… машина-печеньевоз… освежитель плохого воздуха… хорошо… а это? Это что? О-о! "Золотой петушок"! Конфеты мои любимые, ну-ка, откусим хвостик!

Я, конечно, угощать буду детей, отпускать, когда мама домой зовет.

Да… Раньше я думал, Царевича только на год выбирать, чтоб не зазнался, а теперь перерешил. Выбирать – так навсегда. Самого вундеркинда! Умный не зазнается. Навсегда! Все простые дети за меня. Правда?

ТРИ ЖАДНОСТИ СЕРГОБЕЖА

Забор у бабушки бедный, каждый может увидеть, что происходит во дворе. Каждая кошка, лягушка, собачонка может прибежать и лечь на твою грядку морковки. Просто публичный какой-то двор! Забор закажу себе царский, непроглядный, кошконепроницаемый.

И вот вижу через худые жердочки нашего забора – идет от леса Сергобеж. Не бегом обычным, а шагом, шагом-волоком.

И зачем я его защищал вчера, снижал свой авторитет? Украл велосипед и еще Наташку звал, невесту чужую. Очень уж он жадный, что увидел – то мое!

У него не жадность, а самая настоящая человеческая алчность. Три жадности, жадность до невозможности – это уже алчность. Алчность – она человека в рабство подминает.

У каждого ребенка бывает такой ценный возраст: он изучает цифры и начинает везде читать цену: на всех банках, пакетах, сигаретах. Читает цену, а денег нет. Глупые родители не дают ни копеечки, заработать негде, и ребенок начинает воровать. У него развивается алчность.

Есть парни, им нравится купить за рубль колечко и продать девчонкам за два рубля. Рубль за то, что стоял в очереди, шел, покупал. Я только в мыслях могу – перепродать, ведь девчонка может проверить, узнать настоящую цену.

У женщин обычно алчность к цветам.

У Вики алчность – лазить на крышу сломанного трактора, она говорит, что без крыши не может жить. Ей нравится, что она колотит по крыше ногами, а сидящие в кабине затыкают уши.

А бывает и хорошая алчность: к зарядке, к бегу, как у папы, к чтению, как у мамы.

У меня алчность – болтать. У каждого есть какая-то алчность. У папы алчность на розовое сало. Ему хоть две тонны дай – съест и будет бороться за свое дело до конца, хоть и вегетарианец.

Алчность желудка не так хороша, как алчность ума.

Я – БЕССОВЕСТНЫЙ

Идет Сергобеж, жадность впереди него бежит. Зашел, как я и ожидал, ко мне во двор. Во костюме школьном вороном, в иголках и травинках весь. Зашел походочкой блатного крокодила, встал под большую сосну, в полумрачок, стоит и молчит. Я тоже – воссел на лавочке и молчу. Проходят минуты молчания.

Сергобеж ка-а-ак пнет сосну! Она не растерялась, наставила ему шишек.

Я глядел царственно.

Он сказал наконец:

– Давай, Ванёк, болтанем.

– Ну, забалтывай!

– Мне бы это, Ванёк… в Дружеское Царство записаться. Ты записываешь?

Я важно кивнул, чуть корона не слетела.

– Я бы клумбы распустил по всей Земле, – стал уверять Сергобеж, – георгины с вот такой башкой, гладиолухи есть цветы, розовые. Я розовое люблю. Человек всегда на розовое нацеливается.

Я начал предъявлять Сергобежу свои возражения: разругался со всеми, дядю Котова обхамил – куда ему в Дружеское? Ему в Пакостное Царство прямая дорога.

Сергобеж посмотрел на забор дяди Котова, мы ведь соседи с ним, тесно живем, и сказал сниженным голосом:

– Он мне какую работу давал? Знаешь? Не знаешь. Собак ловить. А он шапки шить будет.

Дядя Котов? Я вспомнил его приветливую лысинку, хитромудрую улыбочку… Шутит он. Я его тайну понял: он сам хочет Царевичем быть над всеми, да на него не обращают. Ему обидно, он и расшучивает всех.

Тут Сергобеж говорит смущенным голосом:

– Мне, понимаешь, Ванёк, мне… совесть нужна.

 Ну вот, новая жадность! То конфеты, то цветы, то невеста чужая, то сосиски. Ненасытный какой паренек!

– Я думал, – досказал Сергобеж, – я думал, в Америке папка мой. А он … мамка говорит, он здесь болтается, в городе. Как, ты говорил, совестей-то этих выманивать?

Он подсел ко мне на лавочку, просительно согнулся, как запятая (тогда уж запятак, запятая женского рода).

В тайне души я очень хотел ему помочь, да как? У меня у самого… помните?..

До нас долетел с ветром голос, это шла Тетенька в своих галошах. Издалека можно подумать, что это гигантская бройлерная курица. Остановилась, склонила голову гребешком вниз:

– Ой, Сергобеженька, на чужой ты лавочке сидишь. Пропадет что, тебя в колонийку посадят.

Сергобеж бешено вздохнул. И тут я сделал ему такое предложение:

– Давай пакостное делать Царство! Всем кличек обидных придумаем. Я большой мастер по кличкам. Меня за это девчонки лупят. Давай?.. Викину мать будем звать Галоша, а Ленкину, в пиджаке – Пиджак. Старушку – Разносчик красоты. Они придут на выборы завтра, признаются во всем, в грешках своих, а мы на них в милицию заявим! Взрослых в тюрьму, детей на свободу!

Я разжигал Сергобежа и сам разгорелся.

А Сергобеж даже отодвинулся от меня:

- Да вы что?.. Вы же… по совести?

Ну, стал я ему объяснять, что тут такое дело… тут вышло… я бессовестный стал.

– А где? А как? Врешь! – закричал он, стал прыгать передо мной, махать, кричать, сокрушаться и меня сокрушать.

Я тоже начинаю махать и кричать:

– Где! Как! Вы прямо думаете, такой она друг сердечный! Советница такая! Ох! Зануда она, ехида ехидная! Ошибся ты чуть, на полчутя, она высунулась уже, явилась! Придираться к человеку! Уж лучше режим соблюдать… А лучше – пакостить! Тебя Царевичем выберем. Свобода! А я ферзь, ближайший пакостник! Будем родителей наказывать, двоечки ставить учителям.

К этому у меня такая мысль подскочила. Если в Пакостном Царстве бессовестный Царевич – это полбеды. Люди будут знать: собак посадят, замки повесят.

А если у Друзей бессовестный Царевич – это уже страшно. Он пакостит, а все думают: какое добро! Все двери ему откроют, весь хлеб отдадут… обеднеют и будут кричать друг на друга. Драться. Проклинать. Беззащитных детей лупить, чем попало под руку. Ой!

Сергобеж сидит, стал горюниться, кулак под бороду подставлять. Приговаривать:

 – Не хочу Царевичем. Не хочу Пакостевичем. Совесть мне надо.

Я делаю последнюю попытку его оттянуть в свою сторону:

– Если боишься всех испакостить, давай на год Царевича выбирать. Каждый год другого. Тогда пакости будут разные, и человечество не привыкнет.

Но он отнеткивается, как будто всю жизнь ходил в короне и ему надоело, натерло.

Ну, тогда я предложил – дело спорное – подраться. Чья победа – того и Царство. Кто кого выдворит со двора, за калитку. Выдворит меня – сделаем Дружеское. Всё честно, правда?

СРАЖЕНИЕ ДВУХ ПОЛУПАКОСТНИКОВ

Сражаться решили тяпкой и лопатой. Тяпай, моя тяпка, оттяпай пятку!

А Сергобеж размахался нешуточно. С каждым махом лопаты он кричит дико-бешено:

– За детей брошенных, пакостина! Отцов спаиваешь, пакостина! Детей скуриваешь, пакостина!

Как будто я его подзуживал покурить, а не он меня. Я только пятился и отговаривался:

– А тебе… а тебе… вот тебе! За день рождения, который раз в году!

Сергобеж скинул свой школьный пиджак, остался в футболке, мускулы выставил, выбил мою пакостную тяпку и схватил крепко меня:

– Работать заставляешь мамок! Всеми днями-вечерами!

Я своими пакостными зубами укусил ему руку. Он поднял бабушкин поясок и начал окружать меня им, прижимать к воpотцам.

Я закричал пакостным голосом:

– Дядя Котов! Проснись! Помоги! Дядюшка!

Сергобеж стал возмущаться. Но я сказал с наглецой:

– Я же бессовестный! Бе-е-е… Обманул тебя!

Сергобеж, смотрю, психует, бегает везде, подрывает меня лопатой своей.

Смотрю – идет, подхрамывает мой сосед дядя Котов. У него болит голова. Сейчас ругать будет, что визготеку открыли.

Я почувствовал, что у меня кровь стала белая. Не голубая, не красная, не буро-малиновая, а самая настоящая прозрачная белая кровь.

Мне попадались люди с белой кровью. Все они имели качество – очень быстро наглеть. Такая кровь – символ наглости.

Наглого сразу видно. Он сначала просит, а потом наглеет и требует.

– Визготеку открыли! – закричал дядя Котов. Одной рукой он держится за калитку, другой – за свою седую лысину.

Я встал перед ним в почтительную позу, руки по швам, подбородочек прямо (этому каждый научился в школе):

– Вы уж извините, дядюшка. Вон… этот… покушается на меня лопатой. Выдворите его со двора, пожалуйста.

Дядя Котов сказал басом строгого дяди:

– Выдворить?.. А у вас же с бабами дружба! Бабье царство, или какое там… А ты дядю зовешь. А?

Я ему говорю, что у меня нога не движется на человека. Вот хочу из Сергобежа этого смятку сделать, а нога не движется.

– А ты попробуй; попробуй, – советует дядя Котов. – Я его подержу. Победишь, тебя уж точно Царевичем бабским выберут.

– А ты живодёр! – крикнул Сергобеж, сначала отпрыгнув подальше.

Я поднял ногу, и она пнула Сергобежа. Ой, а никогда не получалось!.. Сила-то есть у меня, а вот дух не драчливый.

Дядя Котов разулыбался, разнежился на меня:

– Хорошо… Не такое получится. За власть борешься. Родную мать сошлешь куда-нибудь на остров необитаемый. Видели, видели мы всё это! Начинается совестью, а кончается островами.

Я вспомнил, батюшки! – что мама поехала в отпуск на полуостров Крым, и спросил:

– А совесть… куда девается?

– А прогоняют ее, чтоб не мешала вкусно жить.

Сергобеж кричит, полный обиды и злости:

– А ты! А ты!.. У тебя три щенка в сарае, а будут три шапки! Живодёр!

Мне почудилось чье-то движение в луковых зарослях, чье-то прыганье. Не лягушка ли? Какие волосы у лука длинные, надо постричь.

– А чем ты сегодня завтракал? – приступил дядя Котов к Сергобежу, открыл дебат.

– Ничем. Я в лесу ночевал.

– А вчера – чем?

– Чем? Курицу ел, ну и что? – буркнул Сергобеж. Он берет свою курточку, счищает с нее лесные былинки и небылинки. Интересное дело – в лесу ночевал…

– А! – закричал дядя Котов, ему попалась хорошая мысль! – Курочку съел! Вот и есть живодёр! Курочку бедную съел! Пеструшку. За что?.. А польза кому? Koмy?.. То-то. А я, я голову народу утепляю! Народу!

– Какой дядя Котов… премудрый, – похвалил я его. И он обнял мое плечо:

– Поддай-ка ему еще! Чтобы нос распух! Куроеду.

– Я собак не дам, – сказал смущенный Сергобеж, немного смущенный съедением своей Пеструшки.

– Опять на воровство нацелил? Живо надер-р-ру! – рычит дядя Котов и надвигается на Сергобежа. А тот сжался в комочек и стал удирать, дразниться:

– Нога отломится – догонять! Из хоть кого шапку сошьешь!

Вот ругает Сергобеж взрослых, а сам зарыпистый! Такой уж характер дал Котову белый свет, шутливый характер, с небольшой ехидцей. Умный человек, я заметил, всегда шутливый и наоборот.

Дядя Котов похромал тоже со двора и крикнул мне поверх калитки:

– Ты, Иван, заходи, работу дам! Мужскую! Аз-за-ртную!

Я остался один, пошел в обход по огороду и сказал себе сам: ну и что? Ну и фигушки. Бессовестные зато хорошо живут, без очереди. Дефициты едят.

А маму не отпущу больше никуда. Зачем ей море? У нас такое же озеро, только волны пониже. И размером – в три четверти моря.

И так я успокоился, поел горошку, бобиков – чудесность! – пошел мимо луковой грядки и вдруг!

Глядит на меня с грядки – там такая впучинка – а там… лягуха сидит и глядит на меня, да с такой претензией!

Не знаю, успела она сказать: "Женись на мне!". Я не слышал, я сломя ноги выскочил на улицу.

СЕРДЕЧНАЯ ТАЙНА СЕРГОБЕЖА

Я выскочил за воротца. Пойду всем расскажу, как я победил Сергобежищу лютого.

Смотрю – а на лавочке нашей Сергобеж сидит, благоустроился. Это я увидел краем левого глаза, а правым ухом услышал, что он всхлипывает. Если уж он заплакал, значит, это настоящее горе.

Тут ко мне подлетел комар, и я начал его догонять, репрессировать. И только хотел запустить тапком в несчастного, как он сдох сам.

Сергобеж сидел без движения, опустив челку на нос, и я сказал безразличненько:

– И чего так комары кусаются? Мы же их не кусаем!

Ответа не было слышно.

– А! Я понял, – говорю, – они мстят за погибших товарищей.

Тут Сергобеж зарыдал невеселым голосом.

Я подумал, что из-за меня, и стал говорить, что не надо на бессовестных рыпаться, какие с ними дела?

– Тебе хорошо, – говорит он наконец-то и опускает нос до груди, – у тебя и мама, и папа, и бабушка, и Наташечкина-невеста. A у меня…

В его глазах взвился белый флаг зависти.

Я стал оправдываться, говорить, что у него тоже папка недалеко, в городе, вроде…

И тут Сергобеж открыл мне свою тайну. Он заглянул сперва под лавочку и сказал вполуслух:

– Он… бессовестный, бросил меня. Я думал, он в странах… где-то… в самой Америке. А он… тут… вот именно – близко! И не приехал ни разу, не повидал сынка сердечного. Ни письма…

Сергобеж опять заплакал по своему горю.

ПАПЕ, КОТОРЫЙ ЗАБЫЛ ПРО СЫНА

Когда я слышу, что кто-то бросил ребенка, я представляю: стоит дяденька у обрыва, своего пацанчика обнял, а потом – ух! – и бросил его вниз, в эту ямину, в пропастину.

Иногда бывает, что отец не живет со своей семьей, не ест с ними, не бреет бородичку по утрам (бородичка – неболышая борода). Но все зависит от взрослых – будет ли у ребенка отец. Злая эгоистка не пустит отца к сыну и сына к отцу. А добрая будет их соединять и улыбаться.

Но бывает злой отец. Он сам не приходит к ребенку. Некоторые отцы стараются вообще забыть о своем ребенке. Они заводят себе новых, чистеньких девочек, чтобы они им варили суп, чистили обувь. Но в сердце интеллигентного отца никогда не угаснет его сын, каким бы лохматым сын ни был.

Вот случай из моей жизни. Я бежал по комнате и набежал на диван. Но как только это сделал, я чуть не упал под папиным интеллигентным ударом. Оказывается, я набежал на его часы и сломал. Весь день папа неудобился, улыбался, а ночью ушел на дежурство. По ночам он сторожил свой институт за деньги.

В третьем часу ночи услышался тихий скреб в дверь. Я открываю, заходит белый папа. У него замерзла вся личность, а рукавичность он забыл надеть.

Он встал на одно колено и сказал:

"Иван, ты на меня не сердишься?".

 Я погладил его и сказал, что уже давно не сержусь. И он ушел обратно сторожить.

Вот так поступают настоящие интеллигентные люди.

Но отцы бывают злые, которые, если уж пришли ночью, то чтоб еще по головушке треснуть.

Может случиться так, что книжку эту читает чей-то папа, который развелся. И не ходит к своему сынку или к дочери, потому что не хочет. Он шлет деньги и успокаивает себя, говорит, что бывшая жена не пускает.

Но это не мужские разговоры. Если папа не ходит к сыну, значит, не хочет.

Даже если человек уехал в другой город, он может остаться папой. Он может писать сыну частые письма, слать посылки, прилетать на каникулы или взять ребенка на каникулы.

Мне кажется, совесть взрослого похожа на его ребенка. С ней не поссоришься, не прогонишь. Она не кусает, не царапает, а просто тихо глядит и глядит.

Прошу папу, который забыл про сына или не вспомнил про дочку: поскорее выручайте себя, подтягивайтесь на своих бицепсах до ребенка, загляните на его второй этаж. Он ждет вас – хоть какого, хоть откуда, из-за границы или из тюрьмы. Ребенок сначала прижимается к маме, а потом прилипает к отцу. И если нету отца, он прилипнет к кому попало.