Ольга Безымянная. Жемчуга мудрости (стр. 5 )

и опрокинулся вместе с властолюбцем вниз, в страшную глубокую пропасть.

Сердце отсчитывало последние удары, дыхание -- последние ритмы, а в груди

безумной лавой кипела злоба, и никак не мог понять властолюбец, какая сила

помогла ничтожному человеку подняться до таких божественных высот и засиять

в божественном свете. Он вспомнил глаза покоренных людей: чистотой взгляда

они были обращены к освещенному высшим Светом Существу, чистотой устремлений

были направлены к этому лучезарному образу. В дикой злобе рванулся тиран,

чтобы очернить грязным словом Возвышавшегося, но страшная боль прервала

дыхание на полувздохе, а биение сердца -- на полуударе. И досталось тело

властолюбца не Высшему Свету, не памяти человеческой, а земным червям.

Разные стремления ведут к разным высотам.

Разные желания приводят к разным достижениям.

Разные цели приносят разные победы.

А человек рожден, чтобы стать либо Серафимом крылатым, либо гадом

ползучим. Он сам хозяин своей судьбы, ваятель жизни, создатель памяти о

себе.

ПРИТЧА О ХУДОЖНИКАХ

Жил на свете художник. Хорошие полотна он создавал, радовал людские

сердца, но неудовлетворенность была в его сердце: хотел он запечатлеть на

своем полотне Бога и оставить его образ людям. Он ушел в горы, где

преодолевал вершины в поисках священного лика, он спускался в пустыню, где

проводил время в посте и в молитве, он уходил к морю, где вслушивался в

небесный шепот волн и в песню человекоподобного дельфина, и вдруг в одно

ясное утро он увидел удивительный, серебристо сияющий свет. Красота и

чистота его были божественны, и он понял, что это -- сияющий лик Бога.

Художник вернулся в свою мастерскую и, призвав все свое умение, перенес на

полотно лучезарный лик Божества. Уходя из жизни, он передал священную

картину своему ученику. Тот долго смотрел на полотно и решил, что

изображенный свет красив, но это -- не Бог, Всевышний должен быть другим. И

он приложил к картине свою руку, нарисовав в центре излучения лицо. Больше

за всю свою жизнь он не дотронулся до полотна, но его штрих исказил истинный

образ Всевышнего. Умирая, он передал картину своему ученику. Тот нашел

картину неполной и дорисовал то, что принесло ему его видение.

Так полотно переходило из рук в руки, от ученика к ученику, и каждый

незадачливый художник вносил в него свои поправки. В итоге на полотне стал

больше просматриваться бес, чем Бог, а так как картина носила имя первого

художника, то гнев людей был обращен к первосоздателю. Его обвинили в

сатанинстве, могилу осквернили и уничтожили, а имя заклеймили.

Прошло время, и один из учеников решил создать полотно с ликом Творца,

но прежде, чем приступить к работе, он повторил путь первого собрата. Когда

художник вернулся домой, он создал высочайшего мастерства полотно, на

котором сиял лучезарный свет невидимого Божественного лика. Теперь полотно с

сатанинским образом нужно было уничтожить, чтобы остановить возмущение

людей. Но что-то мешало художнику коснуться ножом тонкого тела полотна.

Словно кто-то удерживал его руку, чей-то голос молил о милосердии, и решил

мастер снять слой краски с полотна и оживить его другим образом. Кропотливой

и трудоемкой была работа, но остановиться художник уже не мог. Слой за слоем

он снимал с полотна краски и наблюдал, как менялся образ. Исчезали

безобразные черты и тени, он преображался и светлел. С каждым разом

становился образ человечнее и красивее, светлее и чище. И вот на полотне

начал проступать последний слой: волнение охватило мастера и он с особым

трепетом принялся за работу. И каково же было его удивление, когда на

очищенном полотне он узрел то же лучезарное сияние, как на своем. Он сравнил

две картины и увидел, что они совершенно похожи, словно их писал один

человек: два совершенно одинаковых величественных образа сияющего света и

одна, сливающаяся воедино, гамма цветов! И понял художник: лик Бога

открывается лишь тем, кто хочет его увидеть, а не нарисовать в своем

воображении. Образ Бога -- один. И только тому он откроется, кто достоин

лицезреть Великую Сущность. И тут же с грустью подумал, что после него

придут мастера, которые захотят внести свою лепту в создание Священного

лика, и в своем понимании, в своем восприятии и в своем ощущении исказят

истину, осквернят Великую суть, очернят Светлый образ; и на его полотне

нарисуют беса, и его обвинят в сатанинстве, и поглумятся над прахом, и

заклеймят имя.

Это -- участь всех тех, кто поднимается над рутиной к свету, кто живет

не в угоду толпе и не идет у нее на поводу, а поднимается над ней.

ПРИТЧА О ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СТРАСТИ

Жили на свете два брата-близнеца. В один день и в один час они

родились, и внешне были очень похожи друг на друга, и все их путали. Не

нравилось это одному из братьев, и он решил чем-то выделиться. Не знал, как

это сделать и обратился к провидцу за советом.

-- Людей отличает только страсть, -- сказал провидец, -- какую страсть

в себе человек откроет, куда за ней пойдет, то и выделит его из людской

массы. Найди ее в себе, и она даст тебе то лицо, какое ты заслуживаешь. Ты

можешь выбрать и маску, которая навсегда закроет твое лицо от мира, и даст

тебе отличие от других людей. Обрати свой взор внутрь себя, и ты найдешь там

то, что тебе близко.

Недолго искал в глубине своей души жаждущий несхожести со всеми людьми

ту страсть, которая выделит его из людской массы. Страсть к золоту и

богатству оказалась на поверхности, он легко достал ее изнутри и сделал

своею путеводной звездой. Всю жизнь он посвятил накоплению богатств, а

золото стало той неотъемлемой частью его, без которой он не мог уже

обходиться. Он ел на золоте, спал на золоте, носил на себе золото. Золото

было везде и во всем, и он видел и ощущал каждой частью своего тела, что не

похож ни на кого, особенно на своего брата-близнеца, который так и остался

неприметным, ничем не отличающимся от таких же как он людей. Каждое зеркало

показывало алчному брату его сияющее в золотой маске лицо, которое горело в

золотом блеске дорогого металла. Но однажды он взглянул в зеркало без маски

и отпрянул от изуродовавшего его лицо стекла. Сраженный такой дерзостью

зеркала, он бросил в него камень.

-- Умри, лживая стекляшка! -- гневно крикнул брат.

Но и в другом, и в третьем, и в сотом зеркале было одно и то же

изображение. Страшное, опухшее, изрезанное морщинами, землистое безжизненное

лицо смотрело на безумца из всех зеркал. Разъяренный и обезумевший, бросился

брат к провидцу.

-- Ты дал мне дурной совет! -- с порога набросился озверевший брат на

мудреца.

Тот спокойно ответил:

-- Ты взял то, что было у тебя на поверхности, что было легче и ближе

тебе. Оно было врожденно и лучше всего проявилось.

-- Но мой брат-близнец, с которым мы родились в один день и в один час,

выглядит гораздо моложе и красивее меня. Лицо его сияет живым светом жизни,

а от моего исходит безжизненное свечение смерти. Ты сделал из меня урода! Ты

своим дурным словом лишил меня молодости, покоя и счастья! Я уничтожу тебя!

-- захлебывался от негодования безумец.

-- Меня так же невозможно уничтожить, как голос Высшего Разума,

живущего в сердце, потому что я -- совесть, которую трудно убить, --

заключил провидец.

Но безумствующий так ничего и не понял в замысловатых словах мудреца. С

высоты своего золотого обиталища он в дикой злобе смотрел на молодых,

здоровых, сияющих, жизнерадостных людей, спокойно живущих на цветущих

землях; среди них был и его брат. Он был так же прекрасен и молод, как и

они. Лицо его не тронуло время, не исказила морщинами болезнь, не

изуродовала страсть. Он светился от ясного внутреннего света и казался лет

на сто моложе своего единоутробного брата-близнеца.

Во все времена, во все периоды жизни человека на земле золото было

великим властелином душ человеческих. Оно покоряло людей, превращая их в

своих рабов, оно высасывало из них ту жизненную силу, от которой само

светилось. Человек не знает, откуда сила и блеск золота, его вечная

молодость и жизненность, а жаль, ведь на земле нет ничего более жаждущего

человеческой энергии, чем этот драгоценнейший металл. Человек хочет блестеть

в золоте, а золото блестит от человеческой энергии жизни. Человек хочет

жить, как золото, но золото переживает его, оставляя выжатое безжизненное

тело. Два алчных существа земли -- золото и человек -- стоят друг друга,

равны своею страстью друг другу, но страшнее этого то, что каждый хочет

превзойти в своем блеске другого.

ПРИТЧА О СЫНЕ, ПРЕДАВШЕМ МАТЬ

Одну женщину обвинили в сатанинстве и собирались сжечь на костре как

колдунью. Но по существовавшему в то время обычаю все должны были

подтвердить, что она ведьма. Огромная толпа, словно камни, бросала возгласы

"ведьма", только ее сын безмолвствовал среди толпы.

-- Сжечь и сына, -- крикнул кто-то, -- он сын ведьмы, значит и он --

сатана. Опасаясь за жизнь сына, крикнула несчастная женщина в толпу:

-- Это не мой сын!

И тогда возмущенный сын заорал вместе с безумствующей толпой:

-- Ведьма! Ведьма!

И в тот же миг запылало пламя у ног невинной. Языки огня лизали уже

тело, но не эта боль жгла сердце матери. Вспомнила несчастная, как впервые

шевельнулся под сердцем ребенок, словно цветок распустил свои лепестки,

вспомнила, как в муках родила она долгожданное дитя, как услышала его первый

крик, возвестивший о появлении нового существа на свет божий, вспомнила, как

приложила впервые к груди теплый дорогой комочек, как впервые он произнес

слово "мама", как сделал первый шаг... Смотрела она в родное лицо,

искаженное безумством, и жгучие слезы заливали опаленные огнем щеки.

Жестокий костер погас, безжалостное пламя исчезло, оставив на площади

серый пепел, который разносил во все стороны равнодушный ветер. Толпа,

получив наслаждение, разошлась, а сын безвинной женщины так и стоял на

площади. Не было у него никого, и некуда ему было идти. С площади его вскоре

прогнали, и он побрел в поисках другой жизни. И где бы он ни был, куда бы ни

прибивался, отовсюду был гоним, обруган, оскорблен и нередко избит. И чем

больше ему доставалось, тем чаще он вспоминал мать: ее теплые мягкие руки,

ее милый сердцу голос, ее родной образ, ее нежность и любовь.

-- Мир жесток, -- твердил несчастный. -- Он отнял у меня то, что было

всего дороже.

-- Нет, это не мир отнял у тебя самое дорогое, -- услышал он голос

внутри себя. -- Это ты отрекся от него, чтобы сохранить себе жизнь.

И стал жить сын с вечным укором совести, как с клеймом.

Прошло время, женщину оправдали, вернули честь доброму имени, а сын ее

так и остался вечно прокаженным, отовсюду гонимым. И спокойной жизни у него

не было, и спокойной смерти не получил

Не отрекаются от любви ради собственного спасения. Отрекшемуся,

отлученными от жизни быть, лишенным любви человеческой и имени честного.

ПРИТЧА О ЦЕНЕ НА СЧАСТЬЕ

Тяжелая, беспросветная жизнь у нищих: ни радости, ни покоя. На тяжесть

жизни и обездоленность обречены и их дети. Они, так же как и их родители,

обречены тащить тяжелую ношу нужды и невзгод. Но в таких семьях бывает

особая радость и особое счастье, рожденные от чистой и светлой любви,

которую невозможно оценить никакой монетой. Живут эти семьи в своем мире и

своею особой жизнью, но так же, как и на всех людей в мире, падают на них

испытания властительницы человеческих жизней -- судьбы, которая любит

позабавиться, потешиться и проверить в своей лукавой игре силу любви людей,

у которых любовь -- единственное мирило жизни и счастья.

И пало такое испытание на одну семью. Постучала однажды в дверь удача,

возможно, единственная удача в нищей, беспросветной жизни и позвала детей из

родительского дома, суля вечный праздник, вечное удовольствие и вечное

богатство. И вслушался в ее сладостные увещевания один сын и, забыв о бедных

родителях, потянулся он за лакомым легким куском. Никто не остановил его,

никто не вразумил, потому что никто из родных не мог предложить ему взамен

ничего, кроме своей бесценной любви. И покинул юноша родной дом в погоне за

призрачным счастьем. Он бросился в шумный, закручивающий в веселом

беззаботном вихре, праздник и надолго забылся в круговороте увеселяющего

хаоса. Он сладко ел и сладко пил, красиво одевался и в бессмысленных

удовольствиях проводил время, мимоходом женился, родил детей и все кружился,

кружился, пока болезнь не сковала и не обезобразила его тело. И вдруг в одно

мгновение все закончилось: растворился праздник, исчезло безумно истраченное

богатство, и он оказался выброшенным из шумящего праздничного водоворота на

пустынный берег жизни. Единственную опору и надежду он увидел в детях, но

те, увлекаемые круговертью веселья, продолжали нестись в даль по-прежнему

существующего для них праздника. Ветер беспечности уносил их все дальше и

дальше за горизонт другой жизни. Нестерпимая боль и обида захватила сердце

родион отдал им все, что имел, но они не оценили этой жертвы. Ради

них он раскручивал колесо счастья, применяя порой жестокие методы и совершая

грязные поступки, но они не поняли даже, каких усилий это стоило.

В горькие минуты покинутости и одиночества вспомнился родной дом и

любящие родители, и потянуло блудного несчастного сына в родные края.

С трудом он добрался до знакомых с детства, близких сердцу мест,

отыскал свое бедное жилище и постучал в родную дверь. На пороге он увидел

моложавого, до боли знакомого человека.

-- Брат мой, -- заплакал скиталец, -- я вернулся. Я одинок и несчастен,

я брошен родными детьми, и у меня нет теперь никого, кроме тебя и родителей.

-- Родителей у тебя тоже нет, -- ответил брат, -- они давно умерли от

горя.

Блудному брату стало не по себе, и он поспешил оправдаться:

-- Но я облегчил им жизнь. Когда я покинул родной дом, они избавились

от лишнего рта, который нужно было кормить.

-- Они лишились того, кто мог бы украсить их беспросветную жизнь.

Тоскуя, они выплакали глаза, страдая, они истощили сердце. Они имели одну

любовь, на которой не разбогатеешь, которой не увеселишься. Они ушли из

жизни, потому что тот, к кому была обращена их любовь, в ней не нуждался.

И понял искатель легкой жизни, что не в безумном празднике счастье, а в

чистой, преданной, сильной любви, которая согреет в холод, которая ослабит

голод, которая защитит от горя своим покоем, которая даст тихую радость и

успокоение сердцу в трудные минуты. И понял он, что в погоне за призрачным

счастьем, потерял самое бесценное в жизни -- любовь человеческого сердца,

любовь человеческой души, любовь человеческого разума. Он осознал, что как

бы ни жалели его из милости, он никогда уже не получит той искренней любви,

которую променял на пустой звон призрачного праздника. И он ушел подальше от

родных мест и попросил Бога мгновенной смерти, которая бы избавила его от

позора и низости. Но судьба не дает легкой расплаты, она подносит горькую

чашу, которую пить-не выпить до конца бесконечной жизни своей.

ПРИТЧА О ДВУХ КОЛОКОЛАХ

На сторожевой башне было два колокола. Один огромный, тяжелый,

массивный, с толстыми чугунными стенками и большим, почти круглым, чугунным

языком. Другой был намного меньше. И медные стенки его были тоньше, и медный

язычок изящнее. И звонили оба колокола по-разному: большой издавал сильный,

глухой, тяжелый звук, который тревожным эхом отдавался далеко от башни;

маленький звучал, словно заливался, то смехом, то плачем, и слышно его было

не так далеко, но те, кому доводилось слышать этот звук, словно очищались:

были то слезы или смех, но всегда что-то слетало с души, освобождая ее от

невидимой тяжести.

Испокон веков жили два колокола вместе, звонили в нужный час, сообщая о

каком-то событии, но однажды посмотрел большой колокол на своего собрата и

впервые ощутил свое величие: там, внизу, на уровне кончика его огромного

языка висел еле заметный, отливавший медным блеском брат. Он был такой

маленький, что терялся в солнечных бликах; он почти растворялся в свете

солнца днем и исчезал из вида в серых сумерках ночью. "Если вблизи он еле

приметен, -- думал большой колокол, -- то издали он не виден и вовсе.

Значит, те, кому нужно подать сигнал, бегут, ориентируясь на меня. Я виден

отовсюду и я главный на этой башне. Значит, только я могу и должен решать,

кому и как звонить. "

Поначалу голос маленького медного колокола еще звучал и был слышен в

округе, но постепенно он стал звучать реже, и вскоре совсем смолк. Воздух

потрясали только глухие, тяжелые, угнетающие душу удары гиганта. Он бил

своим черным чугунным языком постоянно, и никто уже не понимал, что творится

в мире, потому что все сообщения о разных событиях звучали на одной низкой,

тяжелой ноте. Все словно отупело от однообразного, наводящего ужас, боя,

терзающего душу; все чувствовало себя угнетенным и, лишенное живой песни,

увядало на глазах. Все живое теряло жизненную силу и сжималось, движимое

одним желанием: покинуть этот безрадостный мир. Но нашлась сила, которая

отрезала злобный язык черного колокола. Ухнул он наземь, последним тяжелым

вздохом сообщив всему, сохранившему признаки жизни, о своем конце.

И зазвонил тогда медный колокол, разлив по округе плачь по собрату, как

бы говоря всему и вся, что посягать на жизнь, даже самую преступную и

жестокую, никто не имеет права, что нужна не карающая сила, а творящая, что

нужно было вложить в черный рот иную песню. Но сила Закона Справедливости

коснулась медного колокола, и услышал он в себе ее слова:

-- Можно научить хорошо петь того, кто желает этого, но того, в ком

самость рождает песни, переродить невозможно, легче заставить его замолчать.

Тот, кто возвеличивает себя, над всем возвышает, все покоряет себе, свои

песни навязывает, о себе поет, себя слушает, и ничего другого не слышит, не

поймет вразумляющих слов, не примет других песен и не будет петь их, считая

эти песни чужеродными. Если самость его, больше его самого, если разум его

тяжелее его самого, если совесть его темнее его самого, то не лучше ли

лишить его жизни во имя множества жизней других. Разумнее лишить его голоса,

вырвав язык, чем обрезать собственные уши, лишив себя слуха. Пой, звонкий

колокол, как пел раньше, -- плачем о горе, смехом о радости. Пой о жизни,

чтобы она никогда не прекращалась.

И запел медный колокол, создавая своим золоченым от солнца языком песню

жизни. И поднялось все, и наполнилось силой, и потянулось к жизни, расцвело,

возвысилось, потянулось к свету. И плакал колокол в дни ненастий, и

разливался малиновым звоном в дни радости. И каждый раз новые

жизнеутверждающие песни вырывались из его сияющей груди. А чугунный гигант

висел, безмолвствуя, и черное тело его было вечным напоминанием тяготы и

беспредельного безумства.

Каков колокол души -- таков и звон. (Слова Космического разума из книги

и "Записи диалогов с Космическим Разумом". )

ПРИТЧА О МАЯТНИКЕ СЧАСТЬЯ

Два брата обратились к Всевышнему:

-- Скажи, Господи, можно ли управлять счастьем и горем?

-- Человеку подвластно многое, -- ответил Бог.

-- Тогда научи нас этому.

-- Я дам вам по маятнику, и вы сможете сами отмерять свое горе и свое

счастье.

Поблагодарили братья Бога и возвратились домой с ценным подарком.

Один брат качнул маятник в сторону счастья и закружился в порыве этого

хмельного ветра, но дойдя до той точки, которая была отмерена силой толчка,

маятник пошел в обратном направлении с такой же силой и отнес брата к

событиям далеко безрадостным. Хлебнув горя, брат мгновенно отрезвел от

безумного счастья и понял, что горе и счастье -- абсолютно равные величины,

две стороны одной сути и одного без другого не существует. Значит, чтобы

уменьшить горе, надо уменьшить желание счастья, которое не бывает вечным, и

чем оно будет ровнее и тише, тем на душе будет спокойней. Умный брат

понимал, что всего, чего хочешь, не иметь, всей радости, которой желаешь, не

испытать, а потому нет существенной разницы между много и очень много,

потому что все равно не знаешь точной меры того, что в сущности нельзя

измерить. И он установил свой маятник на такую величину колебаний, которая

позволила ему и познать счастье, и не ослабнуть в горе. И счастье, и горе

были почти равны, а жизнь брата стала протекать в покое, и сам он стал более

уверенным и сильным в житейской мудрости. Счастье украшало его жизнь, а горе

не обезображивало ее. Сначала они спокойно сменяли друг друга, а потом

слились в одну ровную полосу жизни, где все воспринималось, как должное, где

все строилось в крепкой связи с разумом и душевным чутьем. И не мог сказать

брат, ставший в последствии мудрецом: счастлив ли он, но он всегда говорил,

что несчастье обходит его стороной. Так и прошел он по жизни долго и

спокойно, мудро и праведно, не причиняя никому зла, а раздаривая другим

радость. И не для себя уже он жил, а потому и не нуждался в личном счастье.

Другой брат качнул маятник в сторону счастья и закружился в вихре

опьяняющей радости, но дойдя до конечной точки и его маятник на мгновение

остановился и, с еще большей силой, пошел в сторону несчастья. Неожиданность

эта потрясла второго брата, от внезапности такой он чуть не захлебнулся и не

лишился жизни. Оправившись от такого удара, безумец с еще большей силой

толкнул маятник в сторону счастья и понесся в призрачный мир иллюзий.

Упиваясь эйфорией счастья, он так и не заметил, что его снова отнесло к

другому берегу и с головой окунуло в омут. Долго барахтался неугомонный

брат, но, выбравшись, он решил толкнуть маятник еще сильнее, чтобы успеть

ухватить еще больше счастья. Когда он снова оказался в болоте невзгод, когда

горе с головой стало затягивать его в трясину бедствий, ему пришлось

приложить неимоверные усилия, чтобы выкарабкаться, но, выбравшись, он с еще

большей силой качнул маятник в сторону счастья в надежде получить столько,

что сможет перекрыть любое горе. И продолжалось это качание из стороны в

сторону долго. И чем было больше счастье, тем тяжелее невзгоды, и не понимал

глупый брат суть этого явления. Так он всю жизнь толкал маятник к счастью,

стараясь качнуть как можно дальше, чтобы получить как можно больше, но потом

прикладывал еще большие усилия, чтобы преодолеть удары судьбы. До последнего

мгновения своей короткой жизни он стремился счастьем перекрыть горе. Но в

мире гармонии все так уравновешено, что ничего невозможно получить, не

расплатившись. Это -- главный закон природы, о котором не знают или не

помнят, забывают или не хотят знать. А итог один...

И хоронили молодого годами старца, истратившего все свои силы на

бесполезную работу -- добывание счастья, -- порожденную ненасытным желанием

и тщеславием.

У каждого человека в душе есть свой маятник, и какова амплитуда его

колебаний, такова и человеческая жизнь.

ПРИТЧА О ПОСТУПКЕ, СДЕЛАННОМ ИЗ ЛЮБВИ

Было у матери пять сыновей, четверо работящие, а пятый только читал, да

что-то вычерчивал. Пока дети маленькие были, в доме был мир и покой. Старшие

на земле работали, помогали матери, а младший все маленьким был, все при

своих детских забавах: то на звезды смотрит, то рисует что-то. В земляной

работе он ничего не смыслил, да и не был приспособлен к ней, и считали его

бестолковым и тупым, а потому оставили его в покое и не трогали.

Пришло время, старшие выпорхнув из родного гнезда, обосновались на

земле, обустроились, стали жить богато, и все у них было, да все чего-то не

хватало. Был в их душах червячок, который точил одной-единственной мыслью их

головы: была у матери земля, которая могла достаться нерадивцу, ни ума он ей

не даст, ни толку -- загубит кормилицу, -- а с нее большая польза была бы.

Пришли они как-то в родной дом и увидели, что мать на земле работает, а брат

по-прежнему в небо упертый сидит. Взбесило это старших братьев, злость и

зависть змеей горло обвили. И начали они убеждать мать, чтобы та выпроводила

сына на собственные хлеба -- и ей легче будет, и нерадивого сына жизнь

работать научит. Долго колебалась мать -- жалко ей было свое дитя, -- но

потом все-таки согласилась с сыновьями и предложила своему глупому и

ленивому последышу начать самостоятельную жизнь. Сын не стал спорить,

собрался и ушел.

Прошло немало времени. Снова старшим сыновьям неймется: видят они --

мать старая, землю обрабатывать не может и пропадает добротный кусок земли

без сильных рук. И пришли они к матери просить землю.

-- Разделите, -- сказала мать. -- Пусть каждому достанется равная

часть.

Но ни одному из сыновей ответ матери не понравился. Они понимали: если

разделить землю поровну, то достанется столько, что развернуться,

собственно, негде будет. Целый кусок еще что-то значил, а разделенный --

терял свою ценность. Видит мать -- недовольны сыновья ее ответом.

-- Решайте сами, -- сказала она, -- у кого земли меньше, тому и

отдайте.

Стали мерять братья, но, как ни крути, выходит одно и тоже: если дать

всю землю тому, у кого ее сейчас меньше, то у него с новым куском станет

земли значительно больше, чем у самого богатого. Так начался спор, который

длился бесконечно. И про мать сыновья совершенно забыли. И доживала она свои

трудные года в одиночестве и печали, глядя на бесполезные споры своих детей.

И чувствовала она вину перед тем, кому, может быть, не хватает сейчас крова,

своего клочка земли, любви и заботы. И хотелось ей уже уйти из жизни, но

словно что-то удерживало ее на этой грешной земле. Не могла она спокойно

покинуть этот мир, не зная, что с ее младшим сыном. Долго жила она и долго

мучилась, глядя на обезумевших в кровавой мести старших детей, и не ведая,

что с ее сыном, которого она из любви выгнала из дому.

Но как бы долго ни длилась жизнь, она -- не вечна, всему когда-то

приходит конец. С тяжелым, изболевшимся сердцем покинула этот мир уставшая

женщина. Немощное тело ее схоронили сыновья и облегченно вздохнули:

"отмучила", и начали жестокую войну за землю. Только душа мученицы не

покинула грешную землю -- не было ей дороги ни в ад, ни в рай, потому что

осталась она привязанной к земле, где бродил по ней тот, кого она из любви

собственной обездолила. И бродила душа по земле, и все чего-то искала. Давно

уже не было в живых того, кому причинила она когда-то боль. Давно уже

светлая душа ее младшего сына светила звездой в небе, которому посвятила

свою жизнь, свой труд, свою безграничную любовь. Давно не было уже и тех,

кто породил вечную войну за землю и черным ураганом носился над ней. А она в

своем тонком теле все бродила по земле, бродила; все искала чего-то,

искала... Привязавшая себя сама, она не могла разорвать этот узел и

подняться туда, где ждал ее отдых.

Существует поверье: если душа по какой-либо причине привязала себя к

земле и не в силах оторваться от нее, то остается она на ней вечно,

становясь низким духом-элементалом, который бродит по земле среди людей и

пугает их своим внезапным проявлением. И боятся его люди, и зовут

привидением, и изгоняют его, применяя магию, не зная вечных мук этой души и

причиняя ей боль.

Не так страшен грех, который можно искупить в аду, страшен поступок,

который не причислишь ни к грешным, ни к праведным, и который не имеет

дороги ни в ад, ни в рай.

ПРИТЧА О ЛИЦЕДЕЕ

Один человек мечтал дарить людям праздники, делать их счастливыми,

веселыми, радостными, преображать их суровые лица. И стал он актером. Бродил

по городам и устраивал на площадях для народа свои представления. Имел

крохи, которых с трудом хватало на жизнь, но не это поддерживало его, а

огонь, который горел в глазах людей, который оживлял их лица на какое-то

время, делая их красивыми, светлыми, одухотворенными. Но это преображение

длилось недолго. Как только актер заканчивал представление, люди опускали

головы и шли по своим делам, озабоченные своими трудностями.

Жизнь становилась все тяжелее и тяжелее: одни безмерно богатели, другие

бесконечно беднели, и ни те, ни другие не стали счастливее; в глазах и тех и

других было одно и то же: забота о хлебе насущном, или о богатстве

беспредельном. И как ни старался актер, чего только ни выдумывал, как ни

ухищрялся, ничего не получалось. Лица людей становились все суровее, глаза

тусклее, а сами люди злее. Но он не унимался, он все творил чудеса, призывая

на помощь и ум, и талант, и смекалку.

Но однажды, после представления, из толпы вместо монет кто-то бросил

сначала злую шутку, потом раздались крики недовольства, язвительный смех и,

в завершение, полетели в актера гнилые овощи и тухлые яйца. По лицу

отчаявшегося лицедея вместе с гнилым бурым соком текли светлые чистые слезы.

-- Люди! -- произнес мим. -- Поднимите глаза к небу!

Толпа стихла, и все как по команде подняли глаза на небо в надежде

увидеть чудо.

-- Посмотрите в чистую лазурь его, -- продолжал мим, -- и вы увидите

там необозримый простор, зовущую светлую даль, глубину чистоты, ясный свет,

и вы преобразитесь. Вы забудете свои тяготы, оставите непосильные ноши и

устремитесь к счастью на крыльях духовной безмятежности и постигнете

торжество той жизни, которая существует только в чистых и светлых душах!

Но люди не увидели чуда в небе и не поняли, о чем говорил лицедей, они

решили, что он призывает их к безвременной смерти, чтобы подняться к

призрачным высотам. В диком безумстве они схватили камни и стали бросать их

в бедного актера.

-- Умри сначала ты, -- кричали они, -- а мы посмотрим, каким счастливым

ты будешь на том свете!

И обезумевшая толпа забросала актера камнями.

Прошло время, все забылось, но скука, воцарившаяся в городе,

червоточила души людей. Росла злоба, зависть, ненависть, которые привели

сначала к вражде, а потом и к войне. Люди стали убивать друг друга порой без

серьезной на то причины. И некому было остановить их...

Не будет войн там, где умеют ценить искусство человеческой души,

мастерство ума и талант сердца.

ПРИТЧА О СМЕХОТВОРЦЕ

Один человек очень любил посмеяться над другими. У каждого он мог найти

какой-то изъян и потешиться над ним. У одного были раскосые глаза и

смехотворец, чтобы высмеять этот недостаток, сводил свои к носу, или

разводил так, что они то смотрели в разные стороны, то одновременно вверх и

вниз, и делал он это так комично, что все весело смеялись. У другого был

скошен рот и тут смешливец не упускал возможности, чтобы не исказить в

гримасе свой рот так, что толпа заливалась от хохота. У кого-то были

неловкие длинные руки, и здесь находился повод для смеха. У кого-то была

некрасивая походка, и это с успехом мог осмеять создатель публичного смеха.

Кто-то плохо говорил, заикаясь, или искажая звуки, и тут талант даровитого

смехотворца проявлялся с особой силой. Даже такие человеческие изъяны, как

горбинка носа, или больших размеров уши, которые невозможно показать, не

применяя уловок, когда формы правильны и красивы, смехотворец мог без особых

трудностей высмеять, используя свой неотразимый талант.

Долго этот человек смешил толпу, теша при этом то ли ее низменные

запросы, то ли свою гордыню. Он достиг высокого мастерства, и толпа шла

смотреть его, когда он появлялся, и веселилась, потешаясь над любыми

человеческими недостатками. Этим смехотворец зарабатывал себе на хлеб и был

счастлив, что ему хватает даже на сладкие пирожки.

Прошло время. По-прежнему создатель публичного смеха пытался смешить

толпу, но видел уже, что народ не смеется так же задорно, как смеялся

немногим раньше, а чаще толпа то ли с жалостью, то ли с грустью смотрела на

него и нередко вместо смеха по щекам людей катились слезы. Деньги бросали,

не скупясь, но что-то странное было в этом жесте. Если раньше деньги

бросались игривой рукой, а монеты, падая, звенели так, словно заливались

смехом, то теперь жалость читалась в полете жертвующей руки, а монеты

ударялись одна о другую, издавая звук капающих слез. И хлеб, который ел

смешливец, казался теперь горьким.

-- Что же случилось? Почему народ стал так странно относиться ко мне?

-- спрашивал сам себя человек и не находил ответа.

Однажды он брел по базару и, проходя мимо лавки одного богатого

торговца, остановился, увидев в большом зеркале до ужаса смешного человека.

Сгорбленный уродец на кривых ножках с развернутыми в разные стороны

ступнями, с обвисшими длиннющими руками, с яйцеобразной головой, лысой

сверху и со всклокоченными волосами на затылке, с разнопосаженными над

глазами взлохмаченными бровями, с глазами непонятного цвета и

неопределенного направления взгляда от разошедшихся в разные стороны

зрачков, со сгорбленным носом, развернутым вправо, с раздутыми, вздыбленными

крыльями ноздрей, с искривленным в дикой улыбке ртом, -- и на этом перечень

всех изъянов не заканчивался. Он был так уродливо смешон, что человек долго

и безудержно хохотал. Ему было так смешно, что он не мог остановиться.

Из лавки вышел недовольный торговец, протянул человеку монету и сказал:

-- Это -- не лучший способ для выпрашивания денег.

Но смехотворцу было не до них, ему было до безумства смешно видеть все

уродства одновременно.

-- Я еще никогда не видел всех видов уродства у одного человека сразу,

-- сквозь смех пытался объяснить свое состояние человек.

-- Но это же -- ты! -- недоумевая, воскликнул торговец. -- Неужели тебя

веселит твое же уродство? -- возмутился пораженный таким явлением хозяин

лавки.

-- Я? -- удивился человек.

Он внимательно вгляделся в зеркало и понял, что урод, которого он видит

и над которым так заразительно смеется, -- это его отражение. И вдруг он

заплакал. Он так горько плакал, что торговец вынес ему еще две монеты.

-- Мне жаль человека, который зарабатывает таким гнусным способом, --

сказал он, бросив деньги.

Никогда так больно и горько не было смехотворцу. Теперь он понял

чувства толпы, которая собиралась только для того, чтобы посмотреть на

такого уникального урода. Более безобразного человеческого существа

смехотворцу никогда не приходилось видеть. А ведь несколько лет назад он был

не таким: он был высоким, стройным и красивым, но желание иметь легкий

заработок изуродовало его до неузнаваемости, и теперь он был обречен на

вечное уродство, которое могло вызвать смех только у идиота.

Каждый человек сам себе выбирает путь. И если судьба бывает жестока к

нему, то не ее надо винить, а себя, ибо человек дразнит ее, играя, а

расплачивается, страдая.

ПРИТЧА О ТОМ, КАК ЧЕЛОВЕК ПРИ ЖИЗНИ УПОДОБИЛСЯ БОГУ

В день свадьбы одного человека подошел к счастливцу старец и сказал:

-- Я должен омрачить твое счастье. Падут камни с неба и сделают тебя

уродом, и пойдешь ты по этой земле гонимый людьми, как ветром. Это -- судьба

твоя, ее не обойдешь, ее не переступишь. За грехи твои прошлые быть тебе

изгоем и нести кару Судьбы до последних дней твоей жизни.

Страшно счастливцу было слышать такие слова, но он знал Великий Закон

Судьбы и безропотно принял горькую весть. Только беспокоила его судьба

любимой женщины, ставшей его женой, и он остановил старца вопросом:

-- Скажи, провидец, не коснется ли несчастье жены моей?

Старец внимательно посмотрел на человека и сказал:

-- Я вижу искренность в глазах твоих и хотел бы тебя утешить, что у

жены твоей завидная судьба...

И старец исчез. И вздохнул облегченно человек, и сказал жене своей,

доброчестивой красавице:

-- Из чистой и большой любви к тебе я отрекаюсь от тебя первым, чтобы