Мотив и квалификация преступлений (стр. 2 )

1 . Собр. соч. т. 5, М., 1957, стр. 437.

2 Ф М. Достоевский. Собр. Соч., т 10, М., 1958, стр. 292.

Вместе с тем, именно смешанные мотивы и затрудняют возможность правильно судить о направленности
общественно опасных действий; они вызывают наибольшую сложность в определении характера совершенного деяния и в квалификации преступления.

При оценке и квалификации преступлений, вызванных смешанными мотивами, решающее значение имеет
правильное соотношение мотивов преступления. Роль
разных по содержанию и значению мотивов в одном и
том же действии никогда не бывает одинаковой. Среди
них следует прежде всего различать мотивы главные,
основные, решающим образом воздействующие на волю
виновного и определяющие психологическую природу и
субъективный смысл его поведения, и мотивы второстепенные, неглавные, как бы подталкивающие к выполнению уже готового намерения1.

В каждом конкретном случае задача будет сводиться к тому, чтобы установить, какой мотив имел доминирующее значение, являлся главным, основным мотивом преступной деятельности, и в соответствии с этим определить квалификацию действий виновного.
Признание тех или иных побуждений основным мотивом преступной деятельности не связано, разумеется,
с тем, когда этот мотив возник, до или после непосредственного повода, ускорившего решимость совершить преступление; важно, чтобы он определял основное содержание и направленность общественно опасных действии виновного.

Следует, однако, отметить, что в судебной практике
не всегда учитывается отмеченная особенность в мотивации противоправного проступка. Имеются случаи,
когда вследствие неправильного определения соотношения мотивов преступной деятельности виновного допускаются ошибки в квалификаций совершенных им действий.

Мишин2 был привлечен к уголовной ответственности
за угрозу убийством и хулиганские действия (ст. ст. 207
и 206, ч. II УК РСФСР), допущенные в отношении А.

1 «Среди различных мотивов, побуждающих сложную деятельность, всегда выделяются мотивы, играющие ведущую роль». Психология, Учебник для педагогических институтов. М., 1962, стр. 372.

2 В примерах, заимствованных из неопубликованной практики, фамилии обвиняемых изменены.

Преступление было совершено при следующих обстоятельствах.

Виновный и потерпевший хорошо знали друг друга.
В день совершения преступления потерпевший распивал
спиртные напитки в квартире, расположенной рядом с
квартирой Мишина. Последний, узнав об этом и находясь
в нетрезвом состоянии, вызвал А. и потребовал, чтобы тот
купил ему литр водки. Когда же А. заявил, что у него
нет денег, виновный предложил потерпевшему продать
свой пиджак и даже пытался снять его с А. Последний
оказал сопротивление. Тогда Мишин стал наносить А. удары головой в лицо, говоря ему, что он сейчас принесет нож
и «закусит его кишками», а чтобы потерпевший не убежал, велел закрыть входную дверь. А., опасаясь за свою
жизнь, выпрыгнул в окно со второго этажа; при падении получил перелом поясничного позвоночника.

Народный суд переквалифицировал в этой части
действия Мишина на ст. 112ч. II, мотивируя свое решение
тем, что преступление было совершено на почве личных
неприязненных отношений1. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда ТАССР не согласилась с
мнением народного суда. Отменяя приговор, она отметила, что по делу не доказано, что преступление было обусловлено исключительно личными отношениями между виновным и потерпевшим; обстановка и в особенности
характер совершенных действий свидетельствует, что основой побудительной причиной, определявшей поведение виновного, являлись не личные отношения, а хулиганские побуждения.

Наибольшая сложность в решении рассматриваемого вопроса возникает в тех случаях, когда в числе конкурирующих оказываются мотивы, каждый из которых требует самостоятельной квалификации. Конкретно, вопрос здесь сводится к следующему. Могут ли в качестве основных мотивов быть совместимыми мотивы, с которыми закон связывает квалификацию преступления, например мотивы, перечисленные в ст. 102 УК РСФСР. Иначе
говоря, можно ли квалифицировать совершенное убийство одновременно по двум пунктам ст. 102 УК РСФСР,
например по п. п. «а» и «е», «а» и «в», «б» и «в», «в» и
«е» и т. д.

1 Архив народного суда Ленинского района г. Казани за1965 г.

В советской юридической литературе эги вопросы не
получили надлежащего освещения, а имеющиеся отдельные высказывания связаны главным образом с характеристикой хулиганских побуждений убийства и носят
противоречивый характер1.

Неодинаково этот вопрос решается и в судебной практике. Так, например, случаи, когда виновный убивает
потерпевшего за то, что тот помешал совершить ему хулиганские действия, в судебной практике квалифицируются по-разному —либо по совокупности п. п. «б» и «в»
ст. 102 УК РСФСР, либо по одному из указанных пунктов этой статьи.

Федоров, будучи нетрезв и находясь в клубе, мешал
танцевать, приставал к гражданам, на предупреждения
не реагировал. Работник милиции Г. вывел виновного из
клуба и предложил ему идти домой. Однако последний
вернулся к клубу, стал размахивать ножом и пытался им
ударить Г. На помощь Г. подбежал дружинник Л., но,
споткнувшись о камень, упал. В этот момент виновный
нанес ему ножом удар в левую часть груди, что повлекло за собой опасное для жизни телесное повреждение.

Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда РСФСР действия виновного были квалифицированы

1 утверждал, что «хулиганские побуждения, месть по своему характеру не совместимы». (См. Квалификация убийств по советскому уголовному праву, М., 1963, стр. 46). Во втором издании этой работы автор изменил свою точку зрения по этому вопросу. Он пишет: «Нельзя считать, что хулиганские побуждения и месть несовместимы». Однако автор оставляет открытым вопрос о том, как это должно отразиться на квалификации преступления.

, решая этот вопрос применительно к конкретному случаю, считает вполне допустимой квалификацию убийства по совокупности п. п. «б» и «в» ст. 102 УК РСФСР (, указ. работы, стр. 75).

Неодинаково этот вопрос решался и в русской дореволюционной литературе.

П. Сергеич в книге «Искусство речи на суде» (Изд. М., 1960.стр. 133), указывая на нецелесообразность особенно распространяться в уголовном процессе о мотивах преступления, обосновывал это тем, что «обвинитель и защитник могут быть оба правы, потому что и преступник и окружающие его люди подчинялись в своих поступках не одному и не двум, а множеству разнообразных побуждений, и никто, и сами они не знают, с которым дольше боролся человек». Напротив, полагал, что в одном человеке не могут одновременно совмещаться разные намерения (там же).

по ст. ст. 15, 102 п. п. «б» и «в» и 206 ч. II УК РСФСР1.

Другой пример. Павлов, находясь в нетрезвом виде,
совершил хулиганские действия, в частности, без всяких
оснований ударил С., причинив ему легкое телесное повреждение. Проходивший мимо К. сделал Павлову замечание; в ответ на это виновный ударил К. ножом в левую
часть груди, что повлекло за собой опасное для жизни
ранение. Павлов был осужден Верховным Судом Татарской АССР за покушение на убийство из хулиганских
побуждений 2.

Такое противоречие в квалификации приведенных cлучаев, на наш взгляд, ничем не оправдано.

Несомненно, между убийствами, предусмотренными
п. п. «б» и «в» ст. 102 У К РСФСР, имеется большое сходство. Как при убийстве из хулиганских побуждений, так
и в случаях, предусмотренных п. «в» ст. 102 УК РСФСР,
виновный своим поведением бросает вызов обществу, игнорирует законы и правила общежития. Это сходство
усиливается также одинаковой, в большинстве случаев,
обстановкой, в которой совершаются общественно опасные деяния — оба эти преступления обычно сопровождаются грубым нарушением общественного порядка и вырастают из предшествовавших убийству хулиганских действий.

Вместе с тем хулиганские мотивы убийства и мотивы,
побуждающие к совершению преступления, предусмотренного п. «в» ст. 102 УК РСФСР, существенно отличаются друг от друга. Это различие обусловлено главным образом различием целей, намерений и причин, которые вызывают эти мотивы.

Намерение совершить убийство з случаях, предусмотренных п. «в» ст. 102 УК РСФСР, возникает на почве выполнения потерпевшим своего служебного или общественного долга и преследует цель либо причинить из мести смерть потерпевшему, либо избежать задержания, ответственности. Этим целям соответствуют и свои собственные мотивы. Мотивом убийства, предусмотренного п. «в» ст. 102 УК РСФСР, может выступать месть за служебную или общественную деятельность, стремление

1 Архив Верховного Суда РСФСР. Определение Коллегии от 01.01.01 г.

2 Архив Верховного суда Татарской АССР за 1963 г.

воспрепятствовать законной деятельности потерпевшего, оказать ему сопротивление и т. д. Хулиганский же мотив убийства имеет иное содержание. Он целиком и полностью покоится на показном пренебрежении законами и правилами общежития и обусловлен исключительно стремлением показать себя, выразить в нарочито вызывающей форме свое неуважение к обществу, другим людям. В соответствии с этим виновный в убийстве из хулиганских побуждений избирает такой способ совершения преступления, который бы нагляднее всего выражал эти мотивы.

Следовательно, указанные побуждения лежат в разных плоскостях человеческих отношений, они не могут
быть в качестве основных мотивов соединены в одном
преступлении. И поэтому одно и то же убийство не должно одновременно квалифицироваться по п. «б» и п. «в»
ст. 102 УК РСФСР. В каждом конкретном случае, когда
потерпевшим при убийстве оказывается лицо, выполняющее свой служебный или общественный долг, нужно установить основной мотив, которым руководствовался виновный, совершая преступление, и в соответствии с этим дать оценку
и квалификацию содеянного.

Аналогично, нам думается, должен быть решен вопрос о совокупности побуждений, предусмотренных п. н. «а» и «в» ст. 102 УК РСФСР. И в данном случае совершенное убийство не может быть одновременно квалифицировано по обоим указанным пунктам названной статьи.

Определенный интерес в этом отношении представляет определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР по делу Глухова1. Глухов работал инструктором-методистом производственной гимнастики завода. Будучи психопатической личностью, болезненно реагировал на критические замечания, постоянно конфликтовал с работниками облспортсоюза, в частности с председателем этого союза П. в том, что он якобы сообщил в Ленинградский институт физической культуры о том, что Глучов незаконно получил диплом об окончании института, виновный решил с ним расправиться. Вооружившись

1 Архив Верховного Суда РСФСР Определение Судебной коллегии от 01.01.01 г.

пистолетом, Глухов подъехал на такси к зданию облспоргсоюза, попросил шофера подождать его, а сам направился в здание; подождав, когда П. остался один в кабинете, вошел к нему и спросил его, писал ли он письмо в
институт. Получив утвердительный ответ, виновный выхватил из кармана пистолет, направил его на П., предложил ему выложить деньги на стол и поднять руки вверх,
говоря при этом, что убьет пока его одного. Услышав от
П., что денег у него нет, Глухов нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало, так как произошла
осечка. П. с помощью других сотрудников учреждения
обезоружил нападавшего.

Глухов был признан виновным в покушении на убийство из корыстных побуждений и в связи с выполнением
потерпевшим своего служебного долга, в совершении
разбойного нападения, а также в незаконном хранении
огнестрельного оружия. В соответствие с этим его действия как судом первой инстанции, так и Коллегией были квалифицированы по ст. ст. 15, 102, п. п. «а» и «в».
146, ч. II., п. «б» и 218, ч. I УК РСФСР.

С такой оценкой действий осужденного трудно согласиться. Она противоречит психологической структуре волевого процесса и избирательному характеру поведения
Психическая деятельность человека детерминируется
каждый раз многочисленными факторами, имеющими
различное побуждающее значение. Принятие решения,
как правило, сопровождается внутренней борьбой, во
время которой происходит сличение и оценка мотивов и
выбор цели. В процессе выбора целей «побеждает» какое-то одно побуждение, в пользу которого и принимается решение действовать и которое больше всего соответствует желанию человека. Иначе говоря, роль мотива как основного доминирующего побудителя сводится к тому, что он «заменяет одно поведение другим, менее приемлемое более приемлемым, и этим путем создает возможность определенной деятельности»1.

В данном случае основным мотивом преступной деятельности виновного являлась месть в связи с выполнением потерпевшим своего общественного долга. Корыстный же мотив выступал как мотив второстепенный,
побочный, неглавный; он не имел решающего значения

1Д. Н Узнадзе Психологические исследования. М., 1966, стр. 403

в поведении осужденного. Поэтому его действия, связанные с посягательством на жизнь потерпевшего, должны
быть квалифицированы по ст. ст. 15 и 102 п. «в» УК РСФСР.

Несколько сложнее вопрос о конкуренции мотивов
решается в случаях, когда речь идет о возможности совмещения корыстных побуждений убийства и мотивов
преступления, предусмотренного п. «е» ст. 102 У К РСФСР. Чаще всего этот вопрос возникает при квалификации убийства, совершенного при разбойном нападении.

На первый взгляд может показаться, что в этом случае виновный, лишая жизни потерпевшего, нередко руководствуется одновременно разными мотивами — корыстными побуждениями и стремлением избежать ответственности, скрыть совершенное преступление. Однако это совпадение только кажущееся. И здесь решающую роль играет какое-то одно побуждение, с которым связано возникновение умысла на лишение жизни потерпевшего.

Несовместимость указанных мотивов обусловлена их
различным предметным содержанием и неодинаковой

направленностью.

Корыстному мотиву в составе ст. 102 УК РСФСР соответствует строго определенная, только этому мотиву
присущая цель — цель получения какой-то имущественной выгоды, пользы, в то время как убийство с целью
скрыть другое преступление или облегчить ею совершение вызывается иными, прямо противоположными побуждениями, в частности, боязнью быть разоблаченным стремлением избежать ответственности и наказания за совершенное преступление.

В этой связи нам представляется не совсем удачным
положение, содержащееся в постановлении Пленума
Верховного Суда СССР от 3 июля 1963 г., согласно которому умышленное убийство, совершенное при разбое,
помимо ст. ст. 91 и 146 УК РСФСР, «надлежит квалифицировать по п. «а», а в случае, если оно совершено с
целью скрыть преступление или облегчить его совершение— также и по п. «е» ст. 102 УК РСФСР и соответствующим нормам УК других союзных республик»1.

1 Сборник постановлений Пленума Верховного Суда СССР 1924— 1963, М, 1964, стр. 282.

Убийство при разбое по мотиву преступной деятельности не всегда носит корыстный характер. Оно может
выступать как сопутствующее обстоятельство и обуславливаться иными, отличными от разбоя, мотивами.

Квалификация и оценка убийства при разбое должны
определяться в зависимости от содержания мотива и цели, с которыми связывает виновный совершение преступления. Если убийство при разбое являлось средством завладения имуществом потерпевшего, то по мотиву совершения оно должно рассматриваться как корыстное и квалифицироваться, помимо разбоя, по п. «а» ст. 102 УК РСФСР. Если же разбой был связан с применением других форм насилия и виновный уже завладел имуществом потерпевшего, но затем у него появилось намерение лишить жизни потерпевшего с целью скрыть совершенное преступление, то в этом случае должен быть применен п. «е» ст. 102 УК РСФСР.

Следовательно, одно и то же убийство по мотиву его
совершения не может быть квалифицировано одновременно по двум и более пунктам ст. 102 УК РСФСР. Квалификация по совокупности указанных пунктов будет оправдана лишь в тех случаях, когда посягательство на жизнь потерпевшего совершается не одновременно и по разным мотивам или когда виновный, руководствуясь каждый раз особенными мотивами, совершает два и более убийства.

Мелихов, встретив на пути гр-н Б. и 3., ехавших на
тракторе, предложил им заглушить мотор и выпить г
ним водки. 3. запротестовал. Тогда Мелихов сбил 3. с
ног, а когда последний поднялся и пошел домой, виновный догнал его и нанес ему ломиком (весом более 3 кг.)
два удара по голове. Когда потерпевший упал, виновный
нанес ему еще три удара. 3. потерял сознание. После
этого Мелихов и Б. пили водку и Мелихов предложил Б.
совершить на 3. наезд трактором и создать таким образом видимость автотранспортного происшествия, на что
Б. согласился. Увидев лежащего на дороге 3., переехал
по нему тракторными санями; потом остановил трактор,
положил потерпевшего на сани и привез его домой.
Вскоре 3. скончался в больнице.

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного
Суда РСФСР совершенно правильно, на наш взгляд,

квалифицировала совершенное Мелиховым преступление
по п. п. «б» и «е» ст. 102 У К РСФСР 1.

Таким образтэм, мотивы, с которыми закон связывает
квалификацию преступления, — это по своему содержанию всегда разные побуждения, которые в качестве основных мотивов не могут быть соединены в одном преступлении. Человек не может положить в основу своего поведения сразу несколько разных по содержанию и значению мотивов. Намерение совершить преступление обычно связывается с каким-либо одним мотивом, который и является главным, основным мотивом преступной
деятельности. Всегда «перевешивает» тот мотив, в пользу которого избран волевой акт и который положен в основу решения. Другие же побуждения хотя и действуют, так сказать, в унисон, изменяют или усиливают значение обшей решимости совершить преступление, но в совершенном деянии играют подчиненную, второстепенную
роль. В этой иерархической соподчиненности мотивов и
выражается логика любого волевого процесса.

1 Архив Верховного Суда РСФСР. Определение Судебной коллегии от 01.01.01 г.

ГЛАВА ВТОРАЯ

МОТИВ, ЦЕЛЬ И КВАЛИФИКАЦИЯ ОСОБО ОПАСНЫХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Особо опасные государственные преступления занимают важное место в системе советского уголовного права. Являясь деликтами, посягающими на советский государственный и общественный строй, они всегда рассматривались в советском уголовном праве как наиболее тяжкие и исключительно общественно опасные деяния. Тяжесть ущерба, который таят в себе эти преступления, «е может идти ни в какое сравнение с ущербом, причиняемым другими, так называемыми общеуголовными
преступлениями. Но дело не только в ущербе. Каков бы
ни был ущерб от преступления сам по себе, он имеет
уголовно-правовой смысл и значение только в связи с
субъективными свойствами, с особенностями внутреннего отношения виновного к этому деянию. Именно субъективные свойства деяния придают противоправному поведению, направленному на причинение вреда общественным отношениям, характер того или иного преступления. Особо опасные государственные преступления являются посягательствами, характеризующими отношение
виновного лица к советскому государственному и общественному строю. Для оценки этих деяний вообще и определения уголовной ответственности в каждом конкретном случае исключительно важное значение имеет связь противоправного поведения виновного с психическими свойствами его личности, в частности, с намерениями и желаниями, побуждениями и чувствами, которыми он руководствовался, совершая преступление. Невозможно
найти какую-либо другую группу преступлений, где бы
внутренняя сторону деяния и психологические свойства

личности, в особенности побуждения и - цели, которым он
подчинился в своем поведении, имели бы такое значение.
В большинстве статей раздела об особо опасных государственных преступлениях обязательным условием привлечения к уголовной ответственности выставляется конкретная цель, а именно — цель подрыва и ослабления Советской власти (ст. ст. 66, 70 УК РСФСР), провокации войны и международных осложнений (ст. 67 УК РСФСР), ослабления Советского государства (ст. ст. 68,
69 УК РСФСР), совершения особо опасных государственных преступлений (ст. 72 УК РСФСР). Стремление к достижению указанных целей и составляет отличительную
черту рассматриваемых преступлений: любое общественно опасное деяние, в том числе и образующее объективную сторону какого-либо другого состава, должно быть отнесено к особо опасным государственным преступлениям, если в нем заключена специфическая для этих преступлений цель. Специфичность цели особо опасных государственных преступлений, а также тяжесть
причиняемого ими вреда и определяют их место и значение в системе советского уголовного права.

Цель — не только конструктивный элемент большинства составов особо опасных государственных преступлений, но и основной признак, с помощью которого было выработано само понятие этих преступлений.

Как известно, первые декреты Советской власти о
борьбе с контрреволюцией и ее пособниками не содержали в виде правила описания отдельных особо опасных государственных преступлений, но зато неизменно подчеркивали цель посягательства — контрреволюционными признавались действия, ставящие целью свержение Советской власти, подрыв революции и сопротивление социалистическим преобразованиям производственных отношений. Так, в обращении СНК РСФСР «К населению» от 5 ноября 191? г. предлагалось предавать революционному суду всякого, «кто посмеет вредить народному делу»1. Более подробные указания на этот счет содержались в циркуляре Кассационного отдела ВЦИК
от 6 октября 1918 г.2 Контрреволюционными циркуляр признавал действия лиц, которые организуют контрреволюционные выступления или участвуют в организациях,

' СУ РСФСР 1917, № 2, ст. 22

2 СУ РСФСР 1918, № 44, ст. 533.

«ставящих своей целью свержение Советского правительства» или учиняют бесчинства «с целью внести
дезорганизацию в распоряжения Советской власти или
ослабить нравственные чувства или политические убеждения окружающих»1. Упоминание о контрреволюционной цели содержалось также в декрете ВЦИК от 01.01.01 г. «Об изъятиях из общей подсудности в местностях, объявленных на военном положении» 2, в Положении о революционных военных трибунах 1919 г.3 и других законодательных актах первых лет Советской власти. На этом признаке главным образом основывалось и определение общего понятия контрреволюционного преступления, даваемого в УК РСФСР 1922 г. и 1926 г. и уголовных кодексах других союзных республик, а также в Положении о государственных преступлениях
1927 г.4. Правда, дополнение, внесенное в ст. 57 УК
РСФСР 1922 г. Постановлением ВЦИК в июле 1923 г.,
предусматривало ответственность по статьям главы УК
о контрреволюционных преступлениях за действия, которые хотя и не были непосредственно направлены на достижение указанных целей, тем не менее заведомо для совершившего содержали в себе покушение на основные завоевания социалистической революции. Однако это дополнение, обусловленное появлением новых форм враждебной деятельности в переходный период, в УК РСФСР 1926 г. и Уголовные кодексы других союзных республик, а также в Положении о государственных преступлениях 1927 г. не вошло.

Основным свойством контрреволюционного преступления Положение 1927 г. признавало его направленность

1 В учебнике «Советское уголовное право. Часть Особенная» (изд.
ЛГУ, 1959) говорится, что уголовное законодательство «периода проведения социалистической революции» не разграничивало контрреволюционный мятеж, массовые беспорядки и бандитизм, поскольку «уголовный бандитизм часто перерастал в бандитизм политический» (стр. 32). В качестве примера назван циркуляр от 6 октября 1918 г. Для такого утверждения, думается, нет оснований. Циркуляр Кассационного отдела ВЦИК, на который ссылаются авторы учебника,
хотя и не придавал какого-либо значения поводам при оценке контрреволюционных преступлений, но зато четко подчеркивал их политическую направленность. К контрреволюционным преступлениям были
отнесены выступления, направлены «против Советов и их исполнительных комитетов или отдельных советских учреждений».

2 СУ РСФСР, 1919, № 27.

3 СУ РСФСР, 1919, № 8, ст. 549.

4 СЗ СССР, 1927, № 12, ст. 123

против Советской власти, внешней безопасности
и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции. Не ограничиваясь этим требованием в общем определении, законодатель счел необходимым указать на контрреволюционную цель как на необходимый признак в отдельных составах контрреволюционных преступлений (ст. ст. 2, 3, 7,9 Положения), имевших по своему внешнему проявлению большое сходство с другими преступлениями.

Следует, однако, отметить, что в судебной практике эти требования не всегда соблюдались. Были случаи, когда по
статьям о контрреволюционных преступлениях квалифицировались общественно опасные деяния, совершаемые при отсутствии цели подрыва или ослабления Советской власти1. В значительной мере этому способствовало произвольное, оправдываемое ссылками на объективные обстоятельства толкование понятия контрреволюционных преступлений, даваемое в работах и выступлениях , а также отсутствие глубокого исследования этих вопросов, в особенности мотивов, целей и
других психологических характеристик виновного в теории Советского уголовного права 2.

Недооценка значения точного установления субъективных свойств особо опасных государственных преступлений не только затрудняла возможность определения

1 В целях устранения имеющихся в судебной практике недостатков по применению ст. ст. 7, 9, 11 Положения о государственных преступлениях 1927 г Пленум Верховного Суда СССР в своем постановлении от 01.01.01 г. отметил, что по смыслу этих статей применение их возможно «лишь в тех случаях, когда по обстоятельствам дела установлено, что подсудимый действовал с контрреволюционной целью». (Сборник действующих постановлений Пленума Верховного Суда СССР 1924—1957 г, М„ 1958, стр. 5). Вместе с тем и в дальнейшем в судебной практике встречались факты грубого нарушения социалистической законности и осуждения по указанным статьям лиц, в действиях которых не содержалось цели подрыва или ослабления Советского государства.

2 Б. А Викторов. Цель и мотив в тяжких преступлениях. М.,
1963, стр. 25—26. Не только исследование психологических особенностей, но, как правильно отмечалось в литературе, вообще анализ вопросов ответственности за особо опасные государственные преступления по существу сводился «к скупым комментариям к закону, содержащим подчас существенные ошибки» (Особо опасные государственные преступления М, 1963, стр. 6).

социального смысла этих преступлении, но и, в особенности, понять эволюцию, которую они претерпели за время существования Советской власти и в соответствии с этим наметить в борьбе с ними правильную судебную политику. Нередко на практике к оценке особо опасных государственных преступлений подходили с прежней меркой, применявшейся в первые годы существования
Советской власти. Между тем глубокие социально-экономические преобразования, происшедшие в нашей стране, не могли не повлиять существенно как на характер мотивов и стремлений, с которыми связывались представления лица о целях своих действий, так и на содержание особо опасных государственных преступлений.

Как известно, в первые годы Советской власти особо
опасные государственные преступления являлись выражением классовой борьбы, которая после победы социалистической революции не прекращается, а принимает новые формы. Особо опасные государственные преступления совершали тогда главным образом представитель свергнутых эксплуататорских классов, «бывшие» люди — фабриканты, помещики, чиновники старого государственного аппарата, белые офицеры и др., т. е. люди,
которые, по выражению В. И Ленина, «с ненавистью,
возросшей во сто крат, бросились в бой за возвращение отнятого «рая»1. Иначе говоря, в первые годы существования Советской власти особо опасные государственные преступления совершались, как правило, из идейных побуждений, по политическим мотивам, в основе которых лежали классовые интересы: ненависть к Советской власти и социалистической революции, месть на почве недовольства мероприятиями Советской власти по преобразованию общества, стремление свергнуть Советскую власть и реставрировать старые порядки, оказать помощь иностранной военной интервенции.

Разумеется, в первые годы были факты контрреволюционной деятельности и по другим мотивам. Не все, конечно, лица, совершающие особо опасные государственные преступления, действовали из тех или иных, но обязательно только политических соображений — нередко спутниками таких мотивов являлась корысть, трусость и другие низменные побуждения. На судебных процессах

1 . Соч., т. 28, стр. 233.

по делу шахтинской вредительской организации и «Промпартии» было установлено, например, что члены
этих организаций, среди которых были в основном лица,
враждебно настроенные к советскому строю, в том числе и бывшие собственники, не являлись, однако, людьми
только идейной политической борьбы — все они получали за вредительскую работу от бывших собственников и
белоэмигрантских групп, находящихся за границей, и учреждений иностранных государств значительные вознаграждения1. С другой стороны, как подтверждает опыт борьбы с контрреволюцией, особо опасные государственные преступления иногда являлись спутниками разнузданного эгоизма и совершались по узко низменным и шкурническим побуждениям2. Представители свергнутых эксплуататорских классов пытались вовлечь в борьбу ч. Советской властью различные уголовные элементы.
Буржуазия,— поверил ,— идет на злейшие преступления, подкупая отбросы общества и опустившиеся элементы, спаивая их для целей погромов» 3.

Вместе с тем мотивы, определявшие содержание этих
преступлений, были мотивами политическими, обусловленными идейными побуждениями, ненавистью к Советскому государству и проводимым им социалистическим преобразованиям. Они накладывали свой отпечаток и на характер совершаемых в то время особо опасных государственных преступлений. Наиболее распространенными формами являлись: саботаж (порча, торможение) производства, продовольственного снабжения Армии и населения, сопротивление проведению в жизнь законов
республики и распоряжений Советского правительства;
агитация и пропаганда, направленные - к подстрекательству и совершению указанных преступлений; организация заговоров и восстаний; мятежи, поддержанные

1 . Обвинительные речи по наиболее важным
политическим процессам. М., 1937, стр. 328.

2 Это обстоятельство и послужило, видимо, основанием для утверждения о том, что «между общеуголовными и антисоветскими преступлениями в этот период невозможно было провести резкого разграничения» (см. «Историч. советского уголовного права». М., 1948, стр. 53), с чем, разумеется, согласиться нельзя. Смешанные мотивы хотя и затрудняли оценку конкретных случаев, но не исключали возможности четкого разграничения контрреволюционных н других преступлений.

3 В. И. Л е н я н Соч., т. 26, стр. 336

странной военной интервенцией; порча и разрушение
железнодорожных путей и средств сообщения, телеграфного и телефонного сообщения и другого государственного и общественного имущества и т. д. Иначе говоря,
подрывная деятельность классово враждебных элементов облекалась в такие формы, которые больше всего соответствовали указанным побуждениям.

Таким образом, специфика рассматриваемых преступлений в первые годы социалистической революции
определялась не только их направленностью против советского государственного и общественного строя, но и
наиболее распространенными в то время мотивами, в частности, антисоветскими побуждениями, определяемыми содержанием идейной и политической борьбы, идейными sui generis убеждениями. В соответствии с этим и наименование, которое было придано таким преступлениям, а именно — наименование контрреволюционных преступлений, — как нельзя более удачно отражало их существенные черты и характерные особенности.

В дальнейшем политические мотивы в этих преступлениях хотя и имели ярко выраженную антисоветскую
направленность, но уже не играли прежней роли и не
обусловливали однозначно поведение виновного лица
даже тогда, когда они совершались людьми, близко связанными с капиталистическим миром1.

Наряду с враждебными советскому строю мотивами
заметную роль в совершении особо опасных государственных преступлений стали играть и иные побуждения, являвшиеся причиной совершения многих преступлений. Все это, разумеется, не могло не повлиять существенным образом на динамику и характер этих преступлений.

В настоящее время особо опасные государственные
преступления занимают ничтожный процент в сравнении с другими преступлениями. Но дело не только и не столько в этом. Изменилось их социально-политическое содержание. С победой социализма в СССР особо опасные государственные преступления стали представлять различные формы враждебной деятельности агентуры империалистических государств. Большая часть

1 См. Н. В, Крыленко. Обвинительные речи по наиболее
важным политическим процессам. М., 1937, стр. 328.

исполнителей этих преступлений — субъекты, заброшенные,
извне и подбираемые в основном из антисоветски настроенных эмигрантов, бывших немецко-фашистских пособников и других реакционных элементов1. В своих действиях они руководствуются не всегда только ненавистью к советскому строю; в отдельных случаях денежные мотивы, боязнь репрессии со стороны иностранной разведки и другие узко личные побуждения могут оказаться более существенными, чем идейные соображения.
Не политические только мотивы привели на нашу Родину таких матерых шпионов, как Пауэре, Винн и др.

В феврале 1959 года для выполнения шпионских заданий американо-турецких разведок на территорию СССР были заброшены турецкие подданные Кумель-оглы и Иса Камиль-оглы. На суде они заявили, что не политические мотивы привели их на территорию Советского государства, а нужда и нищета заставила их пойти на службу к американо-турецким разведчикам 2.

Отдельные субъекты этих преступлений из числа советских граждан, которых разведка империалистических
государств пытается при помощи различных уловок и
ухищрений использовать в своих преступных целях, — главным образом, лица, неустойчивые в моральном и политическом отношении, не имеющие твердых моральных
принципов, опустошенные, а нередко просто уголовные
элементы, запутавшиеся в своих преступных махинациях 3. И, естественно, не политические мотивы и не антисоветские настроения лежат в основе их преступного поведения. Среди них почти нет лиц, которые работали бы
бескорыстно, за идею. Как правило, они руководствуются элементарными, эгоистическими побуждениями —

1 См. . Особо опасные государственные преступления М., 1965, стр. 26.

2 См. Указанная работа, стр. 44. Г. 3. Анашкин отмечает, что у подавляющего большинства осужденных за шпионаж «почти полностью отсутствовали идейные побуждения заниматься шпионажем. Многим шпионам было совершенно безразлично, кому служить, для кого, рискуя головой, заниматься шпионажем»
(Г. 3. Анашкин. Ответственность за измену Родине и шпионаж М., 1964, стр. 176—177).