Мотив и квалификация преступлений (стр. 3 )

3 Особенно большой процент судимых в прошлом за различные
преступления наблюдается среди лиц, привлеченных к ответственности за измену Родине. (См. Г. 3. Анашкин. Указ, работа., стр. 171).

корыстными интересами, карьеристскими соображениями и мотивами, а порой просто своеобразным стремлением как-то утвердить себя. Так именно действовали Пеньковский, Вохмяков, Голуб и др.

Голуб, находясь за границей в туристской поездке,
обратился к голландским властям с просьбой о предоставлении политического убежища. Свое поведение Голуб объяснил тем, что, работая научным сотрудников Уральского филиала Академии наук СССР, он не был признан и с ним не считались, он решил поэтому покинуть пределы СССР1. Совершенно очевидно, что эти мотивы проявились у Голуба не в результате каких-то идейных, политических устремлений, а целиком были
связаны с отрицательными сторонами его характера —
высокомерием, карьеристскими тенденциями, пренебрежительным отношением к окружающим, стремлением
«показать» себя и другими чертами, на которые его сослуживцы неоднократно указывали ему. Корыстными и
стяжательскими соображениями объяснил также свое
поведение изменник Пеньковский 2.

Следовательно, по своим изначальным, исходным побуждениям особо опасные государственные преступления часто сближаются с другими общественно опасными
деяниями — во многих случаях они проистекают из тех
же источников, которые питают различные общеуголовные преступления 3. Но из этого, однако, не следует, что
характере субъективной стороны особо опасных государственных преступлений нет черт, определяющих специфику этих преступлений.

Особо опасные государственные преступления не могут быть сведены к общеуголовным преступлениям. Сходство в мотивах не всегда выражает сходство в других субъективных свойствах деяния. Мотив не исчерпывает всего психологического содержания особо опасных государственных преступлений. Немаловажное значение в этом отношении имеют и другие элементы, в частности, цель преступления. Мотив и цель—понятия, тесно связанные, но не тождественные. Действие может быть одинаково мотивировано, но по-разному целенаправлено,
С другой стороны, к одной и той же цели можно

1 См. «Известия» от 01.01.01 г.

2 См. «Комсомольская правда» от 6 мая 1963 г.

3 См. также Г. 3 . А и а ш к и н Цит. работа, с. 184.

стремиться из неодинаковых побуждений. Это не значит, конечно, что мотив и цель могут находиться в разных плоскостях и обусловливать прямо противоположное поведение. Как говорят, мотив песни должен соответствовать
словам; недозволенные действия исходят не из благих побуждений, точно так же положительные действия не
предполагают дурных мотивов; моральная оценка мотива должна соответствовать правовой оценке деяния.
Вместе с тем одинаковые антиобщественные цели могут
вырастать из различных антисоциальных побуждений.

По своей целенаправленности особо опасные государственные преступления резко отличаются от всех других общественно опасных деяний1.

В большинстве случаев, как отмечалось, необходимым условием уголовной ответственности за эти преступления закон выставляет требование определенной
цели, а именно — цели подрыва и ослабления Советской
власти, провокации войны и международных осложнений. Такая обрисовка субъективной стороны особо опасных государственных преступлений, несомненно, сыграет положительную роль в практическом разрешении вопросов ответственности за эти преступления. Грубые нарушения социалистической законности по делам о рассматриваемых преступлениях, имевшие место в прошлом, в немалой степени были связаны с неправильным определением субъективной стороны данных преступлений.

Установление цели — наиболее трудный момент в характеристике особо опасных государственных преступлений. Она, как правило, не бывает ярко выражена.

1 На этом основании некоторые авторы усматривают специфику
особо опасных государственных преступлений в антисоветском характере умысла Однако понятие «антисоветский умысел», так же как и понятие «контрреволюционный умысел», характеризуют не столько целевую направленность общественно опасных действий, сколько социальный смысл побуждений, которыми определяется поведение лица, совершающего особо опасное государственное преступление Указание на антисоветский характер умысла как на отличительное свойство особо опасных государственных преступлений неточно характеризует социально-психологическую природу причин, в частности, мотивов, вызывающих эти преступления. Оно, как правильно указывает Б А Викторов (Указ работа, стр. 34), способно привести «к упрощенному пониманию и анализу субъективной
стороны особо опасных государственных преступлений, а следовательно, и к ошибкам в применении закона».

Вряд ли можно найти какую-либо другую группу преступлений, где бы преступник стремился так тщательно скрыть намерения и цели своих действий. Трудность оценки цели в составе особо опасных государственных преступлений и заставляет в каждом конкретном случае обращать тщательное внимание на установление всех обстоятельств дела, в частности, способа действия, последствий, орудий и средств совершения преступления и др.

Большое значение в этом отношении имеют также
нравственная физиономия личности, ее психологические
особенности, мотивы, склонности, интересы и другие индивидуальные свойства, нашедшие отражение в совершенном общественно опасном деянии. Только всесторонний учет особенностей внутренней психологической структуры виновного лица дает возможность понять
цель, достичь которую оно стремилось совершением преступления.

В обвинительной речи по шахтинскому делу
справедливо говорил, что для того, чтобы решить вопрос о виновности и ответственности лица,
«надо принять во внимание все совершенное им, весь
комплекс данных его психологических и всяких иных качеств, всю совокупность общественной и политической
обстановки данного момента, возможность изменения
общественно-политической обстановки в следующий завтрашний момент и возможность опасности этого лица сегодня и завтра на основании того, что он совершил вчера» 1.

При этом значительно повышается также воспитательное значение уголовною процесса, ибо, выясняя субъективные свойства преступления и преступника, мы обращаем внимание на психологические переломы, которые привели лицо к совершению преступления.

Уголовный закон непосредственно не упоминает о мотивах совершения особо опасных государственных преступлений. Шпионаж остается шпионажем независимо от того, действует ли виновный из-за трусости или из корыстных побуждений, получая деньги за свое предательство. Но было бы неправильно на этом основании полагать, что мотивы не играют большого значения для

1 . Обвинительные речи по наиболее крупным
политическим процессам. М., 1937, стр. 342.

уголовной ответственности. Между тем в юридической литературе мы сталкиваемся с явной недооценкой мотивов
при квалификации особо опасных государственных преступлений. Чаще всего в литературе характеристика мотивов особо опасных государственных преступлений исчерпывается утверждением, что они не влияют на квалификацию преступления1, а в отдельных случаях о мотивах рассматриваемых деяний вообще не упоминается.

Совершенно очевидно, что такой взгляд на мотивы особо опасных государственных преступлений не ориентирует судебно-следственные органы на всестороннее раскрытие субъективных свойств преступления и преступника.

Формируясь в сознании лица, мотив накладывает
отпечаток на весь психический процесс, выбирающий поступок. В сочетании с другими обстоятельствами, характеризующими личность виновного, он содействует установлению цели, а через нее и направленности умысла 2. Мотив больше, чем какое-либо другое обстоятельство, свидетельствует, насколько четко виновный представлял цель преступления, мог ли он учесть последствия своего поведения. Не обнаружив мотива преступления, нельзя
понять сами действия и определить их направленность.
Наглядным примером тому может служить состав антисоветской агитации и пропаганды.

Согласно закону (ст. 7) агитация и пропаганда признается антисоветской и квалифицируется как особо опасное государственное преступление, когда сна совершена с целью подрыва или ослабления Советской власти. Практически эту цель установить нельзя, не установив мотива совершенных действий и не исследовав обстоятельств, характеризующих личность виновного. Например, чтобы определить действительное содержание и направленность тех или иных, близких по форме к антисоветской агитации и пропаганде высказываний, необходимо выяснить, в связи с чем и по каким мотивам это делается. Если обнаружится, что в основе таких высказываний лежало, предположим недовольство, возникшее в связи с теми или иными трудностями или неправильными

1 См., например, Советское уголовное право. Часть Особ. М,
1957, стр. 41; Государственные преступления, изд. «Высшая школа»,
М, 1961, стр. 32.

2 См. также Б А Викторов Указ работа, стр. 42

бюрократическими действиями должностного лица то, естественно, они не могут квалифицироваться как антисоветская агитация и пропаганда. Такие действия
больше характеризуют недостатки воспитания и характера лица, нежели их направленность против советского
государственного и общественного строя.

В отдельных случаях, если подобные действия связаны с систематическим распространением заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, они могут образовать состав
преступления против порядка управления, предусмотренный ст. 191 ' УК РСФСР. Напротив, если агитация и
пропаганда, в частности, распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, совершаются по политическим-мотивам, из классовой мести, ненависти к советскому государственному и общественному строю или из других низменных побуждений, то они приобретают антисоветский характер и, следовательно, должны рассматриваться как совершенные с целью подрыва или ослабления Советской власти.

Установление мотива помогает правильно раскрыть
содержание субъективной стороны и других особо опасных государственных преступлений, например, измены
Родине, шпионажа, вредительства и диверсии и т. д. Интересный в этом отношении пример приведен в статье
«Социалистическая законность — руководящий принцип в деятельности органов государственной безопасности»1.

В канун одного из праздников рабочая совершила умышленный поджог конторы строительства,
где она работала. Расследованием было установлено,
что преступление совершено в силу стечения тяжелых
личных обстоятельств. воспитывалась в детском доме; по окончании 8 классов она поступила в ремесленное училище, где получила специальность штукатура-лепщика; на строительстве по специальности устроиться не смогла и поэтому работала подсобной рабочей; к этому прибавилось еще и то, что она оказалась беременной от человека, который бросил ее. Все это вместе взятое и надломило ее неокрепшую волю и вызвало

1 «Советское государство и право», 1959, № 8, стр. 24—25.

решимость совершить это деяние. После поджога сама рассказала о случившемся.

Таким образом, только взвесив все обстоятельства
дела и в особенности мотивы, побудившие совершить преступление, можно было правильно определить характер совершенных ею действий. Действия не заключали в себе цели ослабления Советского государства. Можно сказать, что у нее отсутствовало даже сознание и понимание такой цели.

Мотив преступления, будучи непосредственно связан
с личностью виновного, имеет также исключительно
важное значение в индивидуализации ответственности
Т за особо опасные государственные преступления, являясь отправным пунктом в определении рода и вида наказания.

указывал: «В личном смысле разница
между предателем по слабости и предателем по умыслу
и расчету очень велика; в политическом отношении этой
разницы нет, ибо политика — это фактическая судьба
миллионов людей, а эта судьба не меняется оттого, преданы ли миллионы рабочих и бедных крестьян предателями по слабости или предателями из корысти»1.

Антиобщественные мотивы, в связи с которыми возникает решимость совершить особо опасное государственное преступление, по своему содержанию могут быть различными и не все они имеют одинаковое значение как в установлении цели, так и в определении степени общественной опасности и назначения наказания. По своему характеру они отчетливо делятся на две группы: мотивы политические или, как их иногда именуют, враждебные мотивы (классовая месть, ненависть к советскому
строю) и низменные мотивы (корысть, трусость, малодушие и т. д.), являющиеся различными формами проявления эгоизма. Как те, так и другие могут быть причиной совершения любого особо опасного государственного преступления. Однако их значение и роль в формировании антиобщественных целей в отдельных составах этих преступлений далеко не одинаковы. Так, например,
при измене Родине наряду с характерными для особо
опасных государственных преступлений побуждениями— ненавистью к советскому государственному и

1 В. И, Ленин. Соч., т. 30, стр. 329.

общественному строю, корыстью немаловажное место занимают и такие мотивы, как трусость, малодушие, боязнь ответственности за совершенное преступление и др.

Напротив, в антисоветской агитации и пропаганде, террористическом акте против представителя иностранного
государства указанные мотивы имеют ничтожное значение; на первый план здесь выступают мотивы, обусловленные отношением виновного к советскому государственному и общественному строю. Шпионаж, террористический акт, вредительство, диверсия совершаются главным образом из корысти, ненависти к советскому государству, из политической мести.

Правильное установление мотива преступления и его
соотношение с целью является также необходимым условием определения субъективной стороны особо опасных
государственных преступлений. Важное значение это
приобретает в тех случаях, когда цель не указывается в
качестве конструктивного элемента состава.

Как известно, за последнее время в советской юридической литературе развернулся большой спор о содержании субъективной стороны особо опасных государственных преступлений, в частности, о содержании умысла при измене Родине и шпионаже. Одни криминалисты — а таких большинство — высказываются за прямой
умысел при измене Родине и шпионаже, утверждая,
что виновный в этом случае не только предвидит, что в
результате его действий может быть причинен ущерб
внешней безопасности Союза ССР, но и желает наступления таких последствий 3. Другие, напротив, полагают,

1 В Указе Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября
1955 г. «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны» говорится о применении амнистии к тем советским гражданам, которые в период войны по малодушию или несознательности оказывались вовлеченными в сотрудничество с оккупантами («Ведомости Верховного Совета СССР», 1955, № 17, ст. 345).

2 Г. 3. Анашкин делит, например, субъектов измены Родине
по мотивам на три группы: «Это лица, изменившие Родине: а) из
корысти и иных низменных побуждений; б) по малодушию или трусости; в) из ненависти к СССР, к советскому государственному строю и социалистической системе хозяйства». (Г. 3. Анашкин. Указ, работа, стр. 171).

3 Г. Дмитриев, М. К а р п у ш и н. О характере умысла в особо опасных государственных преступлениях. «Правоведение», 1964, № 2; Б А. В и к т о р о в, В. И. К У р л я н д с к и и, П. С. Д м и т р ие в. О характере субъективной стороны при измене Родине и шпионаже. «Советское государство и право», 1965, № 2; Государственные преступления. М., 1961, стр. 31, 40; Советское уголовное право. Часть Особенная. Изд. МГУ, 1964, стр. 26—27.

что эти преступления могут совершаться как при прямом, так и косвенном умысле 1. Рассмотрим основные доводы, приводимые сторонниками как той, так и другой точек зрения.

Сторонники прямого и косвенного умысла при измене Родине свою позицию мотивируют прежде всего тем,
что при анализе субъективной стороны преступления надо исходить из требований закона. Поскольку закон об ответственности за измену Родине специально не оговаривает цель подрыва или ослабления Советского государства, нет оснований ограничивать ответственность за эти преступления требованием прямого умысла. На это сторонники противоположного мнения отвечают, что при решении вопроса о том, входит или не входит цель в
состав преступления, нужно учитывать не только требования уголовного закона, но и характер преступления. Например, при определении кражи закон не упоминает о цели преступления, но вряд ли кто на этом основании решится утверждать, что цель не является конструктивным признаком кражи.

Второй довод, выставляемый сторонниками прямого
и косвенного умысла. В настоящее время, утверждают
они, особо опасные государственные преступления совершаются, как правило, не из идейных побуждений, ненависти к Советской власти, а из корысти, людьми, запутавшимися в своих собственных махинациях. Поэтому утверждение о прямом умысле при измене Родине, об обязательности цели подрыва для состава данного преступления противоречит содержанию мотивов этих преступлений 2. На это есть известный ответ противников данной точки зрения. Они говорят, что требование прямого умысла при измене Родине и шпионаже не должно обязательно связываться с наличием антисоветских

1 В. Д. М е н ь ш а г и н, Б. А. К у р и к о в. Научно-практический
комментарий к закону об уголовной ответственности за государственные преступления. М., 1961. . Особо опасные государственные преступления. «Советское государство и право», 1959, № 2. Г. 3. А н а ш к и н. Ответственность за измену Родине и шпионаж. М., 1964, стр. 194 и след.

2 См Г. 3. А н а ш к и н. Указ, работа, стр. 155.

Побуждении1. Цель ослабления Советского государства
может возникнуть и на основе корыстных стремлений,
денежных мотивов. Например, лицо, выдавая иностранной разведке за вознаграждение сведения, составляющие государственную тайну, не может не желать последствий — причинения ущерба внешней безопасности СССР. Субъект не может не желать последствий, если желанна конечная цель. Далее. В защиту широкого понимания умысла при измене Родине и шпионаже выставляется соображение о том, что совершение действия в ущерб тому или иному объекту не всегда предполагает желание причинения ущерба этому объекту.

Другое мнение, напротив, исходит из того, что желание нельзя ограничивать стремлением человека удовлетворить внутренние потребности, достигнуть того, что ему нужно; что тот, кто совершает умышленное преступление в ущерб внешней безопасности, не может не желать причинения этого ущерба.

Совершенно очевидно, что на основании приведенных соображений объективному читателю очень трудно сделать определенный вывод о характере субъективной стороны измены Родине и шпионажа. Вряд ли, как мы полагаем, этому помогут и новые доводы, которые могут быть выдвинуты сторонниками обеих точек зрения в обоснование своих положений: основное внимание в этом споре акцентируется на таких обстоятельствах, которые лежат за пределами составов этих преступлений. Вопрос о субъективной стороне измены Родине и шпионажа решается применительно к материальным преступлениям, когда содержание субъективной стороны определяется прежде всего отношением виновного к наступившим общественно опасным последствиям2. Между тем наказуемость измены Родине и шпионажа

1 Впервые в советской юридической литературе попытку связать
понятие прямого умысла при контрреволюционных преступлениях
с наличием антисоветских побуждений сделал Б. 3. Змиев (Уголовное право. Часть Особенная, вып. II. Казань, 1925, стр. 60).

2 Тенденция рассматривать субъективную сторону формальных
преступлений применительно к материальным преступлениям наблюдается в юридической литературе и при характеристике других общественно-опасных действий. правильно указывает, что эта тенденция основана на формулировке прежнего законодательства, в котором при определении умысла недостаточно подчеркивалось отношение виновного к характеру совершаемых им действий. «Советское государство и право», 1965, № 6, стр. 26.

в советском уголовном законодательстве никогда не
ставилась и не ставится в настоящее время в зависимость от наступления каких-либо общественно опасных последствий, в частности, причинения ущерба внешней безопасности Советского государства1.

Закон, определяя измену Родине и шпионаж, говорит о действиях, умышленно совершенных в ущерб государственной независимости, территориальной неприкосновенности или военной мощи СССР. Эта формулировка показывает лишь направленность таких действий, их опасность для советского государственного и общественного строя, но этим еще не подчеркивается фактическое наступление последствий и характер намерений
виновного. Для правовой оценки измены Родине не играет решающей роли отношение виновного к наступившим последствиям, так же как не имеет значения и самый факт наступления последствий. Достаточно установить, что было совершено умышленное действие в ущерб государственной независимости, территориальной неприкосновенности и военной мощи. То же самое можно сказать и о шпионаже. Собирание, передача, похищение с целью передачи сведений, составляющих государственную «ли военную тайну, образуют оконченный состав преступления вне зависимости от последствий, которые шпионаж вызвал или мог вызвать.

Поскольку последствия лежат за пределами состава
измены Родине и шпионажа, то, естественно, в оценке
этих деяний нельзя придавать решающего значения
субъективным свойствам, характеризующим отношение
лица к наступившим общественно опасным последствиям. Это отношение, как свидетельствует судебная практика, может быть различным и не всегда оно связано с желанием определенной цели. Действия объективно могут быть направлены против внешней безопасности, но субъективно лицо может не желать причинения вреда этим отношениям. Так, оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности

1 За то, что общественно опасное последствие не является обязательным элементом состава измены Родине и шпионажа, высказывается ряд советских криминалистов. См. например, Советское уголовное право. Часть Особенная, 1962, М., стр. 24, Особо опасные государственные преступления, М., 1963, стр. 21.

против СССР по мотивам малодушия или трусости, несомненно, является актом предательства, измены Родине, однако вряд ли можно утверждать, что в этом случае намерения лица связаны с желанием причинить ущерб внешней безопасности Советского государства.

Аналогичное положение, нам думается, может быть и
при совершении указанных действий по другим низменным мотивам. Лицо, передающее из корысти или иных личных видов иностранной разведке сведения, составляющие государственную тайну, может не только безразлично относиться к факту причиненного ущерба внешней безопасности, но и не желать наступления указанных последствий или просто над этим не задумываться. Но от этого совершенное деяние не перестает быть
актом измены Родине.

Кузнецов в сентябре 1965 г., находясь с группой советских туристов в Финляндии, явился в американское
посольство и попросил предоставления ему возможности
выехать на постоянное жительство в США. Сначала его
доставили в Стокгольм, а затем —в Западную Германию, во Франкфурт-на-Майне.

Мотивом совершения этих действий явилась жажда
стяжательства, подогреваемая дурными страстишками,
запавшими в душу Кузнецова под влиянием различных
обстоятельств. Кузнецов жил в Ленинграде, рос и воспитывался в трудовой семье, окончил строительный институт. Перед ним открывались большие возможности. Однако он пренебрег этим, отказался от выполнения общественного долга, вел беззаботный образ жизни, тратил много усилий на приобретение заграничных вещей. Постепенно, погрязая в болото мещанских интересов,
Кузнецов пришел к тому, что «только западный образ
жизни делает человека счастливым».

Американская разведка старалась «выжать» из Кузнецова все, что можно было выжать. И Кузнецов не
скромничал. Стараясь заработать на «красивую жизнью,
он подробно рассказывал все, что знал. Когда Кузнецов оказался больше не нужен американской разведке, его вышвырнули на улицу. Спасаясь от голода, он пришел в Мюнхенский монастырь, но вскоре оттуда ушел и через некоторое время, скопив на дорогу немного денег, прибыл в Бонн и обратился в Советское посольство за

разрешением вернуться на Родину. Ему разрешили это сделать1.

В данном случае не возникает сомнений в оценке поведения Кузнецова. Его действия образуют изменнический акт, предусмотренный ст. 64 УК РСФСР. Стремясь осуществить задуманную цель, он сознательно совершал действия, причиняющие ущерб внешней безопасности СССР. Но было бы большей натяжкой считать, что Кузнецов желал наступления этих последствий. Человек с подобным кругозором не задумывается много над последствиями своих действий для интересов Родины, так же, как не задумывался над этим и Кузнецов. Его желание не простиралось дальше мелочных интересов, обусловленных его болезненным эгоизмом и мещанским существованием. Отмеченное обстоятельство не изменяет оценки действий Кузнецова, хотя в личном отношении оно имеет большое значение, особенно в решении вопроса о привлечении к уголовной ответственности, применения наказания и других мер воздействия. Видимо, оно
сыграло не последнюю роль и в данном случае, при решении вопроса об освобождении Кузнецова от уголовной ответственности и удовлетворении его просьбы вернуться в тот же«коллектив, где он раньше работал.

Мы не можем согласиться с тем, что если желанно
действие, то, следовательно, желанным является и общественно опасное последствие2.

Действия человека могут вызвать самые различные
по своему характеру и отдаленности общественно опасные последствия и, естественно, не все эти последствия
могут быть опосредованы желанием и находиться в соответствии с волей лица. Они могут быть настолько отдалены от действия, что их просто невозможно учесть и предвидеть. Следовательно, вопрос о том, входит или нет общественно опасное последствие в цель действия, зависит от того, с каким последствием связывает закон
уголовную ответственность и как к ним относился виновный.

1 «Известия» от 01.01.01 I.

2 «Наступившие вредные последствия, если они являются прямым следствием совершенных действий, нельзя рассматривать иначе,
как вызванные тем же желанием, каким были порождены и сами эти
действия» (Б А Викторов. Указ работа, стр. 36).

Отождествление выражений «действовать в ущерб»
и «действовать с целью причинения ущерба» основано
на смещении понятий «направленность» и «цель» преступления. Эти понятия, хотя и тесно связанные, не тождественные. Направленность - характеризует больше внешнюю сторону деяния; она показывает, против каких общественных отношений направлены действия, каким интересам они причиняют или могут причинить ущерб. Цель же характеризует тот результат, к которому стремится виновный, совершая преступление 1.

Вместе с тем это — не совершенно различные понятия. Цель действия помогает установить, направленность преступления, с другой стороны, на фоне направленности преступления более четко обрисовывается цель деяния. В отдельных случаях, когда общественно опасный результат выступает как цель действия или
как необходимое средство для реализации поставленной
цели, эти понятия могут совпадать (например, шпионаж,
совершенный из ненависти к советскому строю и с целью
причинить ущерб внешней безопасности Советского государства). В других же случаях они не совпадают и совпадать не могут.

Измена Родине и шпионаж относятся к числу тех
преступлений, для ответственности за которые решающее значение имеет характер совершенных действий, их направленность против внешней безопасности Советского государства. Сознание указанных особенностей совершенных действий и должно входить в содержание умышленной вины этих преступлений. Что же касается последствий, т. е. были они осознаны, представлял их виновный или относился к ним безразлично, — для квалификации этих деяний не имеют значения, хотя и могут быть учтены при назначении наказания.

С субъективной стороны измена Родине и шпионаж
характеризуются тем, что лицо сознает, что оно совершает действия, направленные в ущерб государственной
независимости, территориальной неприкосновенности и военной мощи СССР. Знание о том, что действие направлено против внешней безопасности СССР и означает в

1 «Направленность основывается на действии (поступке), цель преступления — на виновнике преступления». (Э. Л а и м, Г. Лёвенталь, Направленность преступления и цель преступления. Neuelustiz, №. 9, 1958,

данном случае сознание общественной опасности содеянного.

К своему действию человек не может относиться безразлично и оценивать его по-разному. Действие всегда
желанно, если только оно не совершено под влиянием
непреодолимой силы или физического принуждения.
Следовательно, измена Родине и шпионаж мыслимы
как акты, совершаемые только с прямым умыслом.

Для привлечения к ответственности за измену Родине и шпионаж надлежит установить, что лицо намеренно совершило перечисленные в законе действия, направленные в ущерб внешней безопасности (выдало врагу государственную тайну, выступило с антисоветскими клеветническими измышлениями и т. д.). 1

Характер этих действий и отношение к ним виновного лица можно установить только с учетом всех обстоятельств и особенно мотивов, целей, намерений, а также
обстоятельств, характеризующих его личность. Таким
образом, здесь, как и в других случаях, установление
мотива и цели преступления дает возможность правильно разрешить вопрос о содержании субъективной стороны преступления и уголовной ответственности.

1Правильно указывает , что «нельзя говорить
о косвенном умысле при таких преступлениях, где само деяние (действие или бездействие) образует оконченный состав преступления и где в состав не включается наступление определенных общественно опасных последствий («Советское уголовное право. Часть Общая» М., 1962, стр. 146).

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

МОТИВ И КВАЛИФИКАЦИЯ УБИЙСТВА

§ I. УБИЙСТВО ПО МОТИВАМ КОРЫСТИ

Корысть — древний и вместе с тем очень опасный стимул антиобщественного поведения людей.

Корыстолюбие как отрицательное моральное качество и как явление общественной жизни возникло и развивалось вместе с возникновением и развитием частной собственности, вместе с появлением антагонистических противоречий между трудом и капиталом, индивидуумом и коллективом, личными и общественными интересами. Являясь в условиях господства частной собственности основным стимулом человеческих устремлений, корыстолюбие выступает как естественный мотив всякой деятельности. С ним связаны наиболее специфические
черты, характеризующие общественные отношения эксплуататорского общества.

В условиях социалистической действительности корысть выступает как крайне отрицательный факт, как
проявление эгоизма в общественных отношениях по поводу материальных благ, в ней выражаются наиболее отрицательные свойства человеческой личности. Вот почему советское уголовное законодательство с самого начала относило корысть к наиболее типичным случаям низменных побуждений, рассматривая ее как отягчающее обстоятельство, усиливающее общественную опасность преступления и индивидуальную вину лица, его совершившего.

Действующее уголовное законодательство, не ограничиваясь общим постановлением (ст. 39), во многих статьях Особенной части включает данный мотив в качестве квалифицирующего признака, делающего основной состав более тяжким. К таким составам относится, в

частности, убийство. Корыстное убийство закон ставит
на первое место среди квалифицированных видов убийств,
расценивая его как тягчайшее преступление против личности.

Необходимо вместе с тем отметить, что динамика корыстных убийств в истории уголовного права вообще и
истории преступлений против личности в частности претерпела существенные изменения. Изменилась прежде
всего степень распространенности этих видов убийств.
Если в начальный период существования Советского государства корыстный мотив занимал преобладающее место среди других мотивов, был, так сказать, основной и самой сильной побудительной причиной совершения этих преступлений1, то и в последующие годы наблюдается тенденция к заметному сокращению корыстных убийств 2. В настоящее время они составляют 8,9% всех умышленных убийств 3.

Изменилось также предметное содержание корысти
как мотива убийства. Данные преступления, как правило, не детерминируются тяжелыми материальными условиями. В настоящее время почти не встречаются, например, случаи убийств при. разделе совместно нажитого
имущества (колхозного двора), из-за нужды и т. д., между тем как в первые годы Советской власти убийство по указанным мотивам являлось одним из распространенных

1 В первые годы существования Советского государства корыстное убийство составляло не менее 25% всех видов умышленных
убийств (см. Сб. «Убийства и убийцы» под ред. Е К. Краснушкина и др. М., 1928, стр. 135). В отдельных областях процент корыстных убийств был более высоким. Например, по Ленинградской губернии за 1925 г. он составил около 35% (См. Сб. «Убийцы». Л, 1928).

В начале тридцатых годов корыстный мотив также занимал преобладающее место среди других низменных побуждений убийства, на его долю приходилось 30%. (См. , . Клеветнические измышления господина Маураха, «Советское государство и право», 1961, № 4, стр. 135).

2 отмечает, что известная тенденция
к сокращению корыстных убийств отчетливо наблюдалась уже до
Великой Отечественной войны (См.
Преступления против жизни и здоровья. М.— Л., 1948, стр 172).

3 См , . Указ, статья.
По данным обследования ВНИИ криминалистики Прокуратуры СССР, на корыстные мотивы убийства приходилось 8,8% всех умышленных убийств (. Введение в советскую криминологию. М, 1965, стр. 159).

видов убийств1. Редко также корысть при убийстве олицетворяет страсть к наживе. Чаще всего в ее основе лежит пренебрежение к труду, стремление поживиться за
счет других, получить материальную выгоду для удовлетворения «мимолетных» устремлений, например, на выпивку и т. д. Яркой иллюстрацией этого может служить дело убийцы Ионесян. Именно нежелание работать, тунеядство, жажда легкой жизни постоянно вырабатывали у него дух стяжательства, корыстолюбия, которые привели его в конечном итоге к совершению чудовищных преступлений 2.

Но в то же время указанное обстоятельство отнюдь не
свидетельствует об изменении общественной опасности
убийств из корыстных побуждений. И в настоящее время корысть — один из самых низменных и опасных стимулов антиобщественного поведения, получивших в преступлениях против жизни наиболее резкое и отрицательное выражение. И вполне понятно, почему закон ставит корысть на первое место среди обстоятельств, отягчающих ответственность за умышленное убийство.

Чем же характеризуется корыстный мотив убийства?
Каковы особенности, отличающие его от других низменных побуждений?