Связи с общественностью в политике (стр. 5 )

Однако на сегодняшний день в среде специалистов отсутствует согласие по поводу степени применимости этой концепции к интерпретации электорального поведения российских избирателей. Поставить последнюю точку в этой дискуссии, видимо, удастся лишь после достижения прочной стабильности новой российской политической системы. В этом случае можно будет говорить о наличии устойчивых к воздействиям конъюнктурного характера политических установок российских граждан и, в частности, о партийных идентификациях.

Проблема партийной идентификации тесно связана с одним из традиционных вопросов демократической теории, касающегося роли партий в политической жизни и неизбежного искажения воли избирателей в ходе формирования и осуществления партийной политики. Защитники партий рассматривали эту проблему как “меньшее зло” в сравнении с прочими реальными альтернативами. Так, например, Роберт Даль увязывает необходимость существования политических партий с проблемой недостаточности компетенции рядового гражданина для решения общегосударственных проблем.

“Никто не может обладать такой суммой знаний, - отмечает Даль, - которая позволила бы выносить компетентное суждение по всем проблемам, с которыми можно столкнуться. Люди должны полагаться на надёжных заместителей с тем, чтобы прийти к суждениям относительно большинства проблем... Политические лидеры и политические партии, по всей видимости, являются важнейшими заместителями для граждан по вопросам общественных дел. Гражданин, которому не хватает чувства уверенности для того, чтобы составить мнение по широкому спектру различных курсов, может доверить кандидату на политический пост или партии поддерживать ту линию в политике, которая в его интересах, в интересах народа. Благодаря преемственности руководства, сторонников и политических курсов, политические партии нередко становились для граждан не только надёжными, но и заслуживающими доверия заместителями” (Даль, 1996: 34, 35).

В этом контексте особенно значимо указание Даля на элемент преемственности в деятельности политических партий. Точно так же, как потребитель не обязан разбираться в причинах неисправности собственного телевизора, а несёт его в мастерскую к специалистам, компетентным в данном вопросе, так и избирателю нет нужды вникать в тонкости бюджетной или оборонной политики. Во всех смыслах дешевле доверить решение этих проблем профессионалам при наличии, разумеется, в их среде здоровой конкуренции, методы которой ограничены законом.

Как известно, социально-психологическая концепция мичиганской школы представляет собой лишь одну из ряда теорий, объясняющих поведение избирателей, наряду с социологической концепцией колумбийских исследователей во главе с П. Лазарсфельдом (Berelson, Lazarsfeld, Mcphee, 1954) и теорией рационального выбора Э. Даунса (Downs, 1957), а также целым рядом их модификаций.

Социологические концепции электорального выбора основывались на нескольких предпосылках, иногда выраженных явно, а иногда содержащихся в имплицитном виде. Первая предпосылка состояла в признании наличия преимущественно неполитических (чаще всего экономических, но не только) оснований политического поведения. Разного рода социальные и экономические потребности преобразовывались в требования политического характера с помощью целого ряда специальных институтов (таких как профсоюзы, средства массовой информации, добровольные ассоциации и группы давления). Таким образом, причины политического поведения, и, главным образом, поведения электорального, исследователи стремились обнаружить в современности и вне политической сферы.

Мичиганцы, в свою очередь, предложили обратить внимание на политическую историю. По их мнению, причины последнего голосования избирателей можно обнаружить не только в повседневной практике, но и в опыте прежнего политического участия. Иначе говоря, итоги последнего голосования в значительной степени определяются результатами прежних голосований. “Первоначальный выбор партии, - писали основатели мичиганской школы, - может зависеть от неполитических предпочтений, но единожды сделанный выбор в пользу партии часто остаётся неизменным и тогда, когда неполитические причины для голосования отпали (Campbell, Converse, Miller, Stokes, 1967: 66).

В качестве первого аргумента в пользу своей концепции Кэмпбелл и его соавторы приводят тезис о стабильности политических предпочтений американских избирателей несмотря на быстро меняющуюся социально-экономическую ситуацию. Кроме того, они ссылались на тот факт, что в ходе интервью в рамках социологических опросов большинство американцев характеризовали себя как приверженцев республиканской или демократической партий.

Конечно, необходимо учесть специфику и своеобразие функционирования американских политических партий. Когда респондент в ходе проведения социологического опроса заявляет: “Я - демократ”, или “я - республиканец”, это вовсе не означает, что он является формальным членом политической партии или даже поддерживает сколько-нибудь регулярные связи с её представителями.

Поэтому мичиганцы предложили рассматривать психологические установки американских избирателей по отношению к политическим партиям отдельно от их реального политического поведения. Это необходимо было сделать хотя бы для того, чтобы оценить, в какой мере психологические установки влияют на поведение. Иными словами, речь шла о самоидентификации избирателей без отношения к каким бы то ни было внешним объективным критериям. Респондентам задавался вопрос: “Вообще говоря, кем вы себя считаете: республиканцем, демократом или независимым?” Тем, кто классифицировал себя как демократа или республиканца задавался вопрос о силе их предпочтений. Так называемых “независимых” избирателей спрашивали о степени близости к одной из политических партий.

Политологи из группы Кэмпбелла развили обширную систему аргументации по поводу соотношения между партийной идентификацией, как стабильным и долгосрочным ориентиром в политическом сознании индивида, и установками по отношению к текущим политическим событиям, происходящим, в частности, в период президентской избирательной кампании. Согласно их утверждениям, “партийные идентификации образуют своеобразный экран восприятия, на котором отражаются лишь те факты и образы, которые соответствуют сложившимся тенденциозным ориентациям. Чем крепче привязанность к партии, тем жёстче процесс фильтрации воспринимаемой политической информации” (Campbell, Converse, Miller, Stokes, 1967: 76).

Если же через этот плотный фильтр всё же просачивается какая-то информация, не вписывающаяся в позитивный образ поддерживаемой партии, то она либо отторгается сознанием индивида, либо, если воздействие извне становится непреодолимым, ведёт к постепенному размыванию сложившейся партийной идентификации.

Таким образом, партии в американской политической системе, по мнению исследователей мичиганской школы, играют роль фильтра политической информации. Тем самым сложная политическая реальность преобразуется в совокупность относительно простых и понятных сигналов, закодированных в двоичной системе, как соответствующие партийной идентификации индивида, либо противоречащие ей. Чрезвычайно важно, что с помощью этого фильтра можно сформировать достаточно отчётливую позицию по отношению к любой (не обязательно конкретно политической) проблеме.

Для проверки этой концепции мичиганские теоретики ввели в свою систему понятие “непротиворечивости политических установок индивида”. Результаты эмпирического исследования полностью подтвердили исходную гипотезу, согласно которой, чем слабее степень партийной идентификации индивида, тем противоречивее его установки по отношению к актуальным политическим проблемам и объектам (Campbell, Converse, Miller, Stokes, 1967: 77).

При этом Кэмпбелл и его соавторы утверждали, что влияние партийной идентификации на политические установки значительно превосходит по своей силе обратное воздействие. По их мнению, “человек, у которого сформировалась партийная идентификация, как правило, сохраняет её неизменной в течение всей своей взрослой жизни” (Campbell , Converse, Miller, Stokes, 1967: 78).

Более существенным с практической точки зрения является вопрос о том, в какой степени партийная идентификация воздействует не на его установки, а на практическое политическое поведение и, прежде всего, поведение электоральное. Как считают мичиганские исследователи, воздействие партийной идентификации может быть как прямым и непосредственным (то есть партийная идентификация может выступать в качестве доминирующего мотива и для участия в голосовании и для конкретного выбора на избирательном участке), так и опосредованным сформированными актуальными политическими установками, которые особенно важны для мотивации участия (поскольку партийная идентификация предопределяет лишь выбор избирателя, но недостаточно сильно побуждает его к участию в голосовании).

Тем не менее, даже вполне осознанная партийная самоидентификация не является обязательством при любых обстоятельствах голосовать за кандидатов данной партии. Так, по данным мичиганской исследовательской группы, на американских президентских выборах 1952 и 1956 годов 16% и 15% респондентов, соответственно, идентифицирующих себя в качестве “убеждённых демократов”, проголосовали при этом за республиканского кандидата генерала Эйзенхауэра. Тем самым, актуальная политическая установка по отношению к кандидату в президенты оказалась для них сильнее партийной самоидентификации. Иначе говоря, воздействие краткосрочных факторов в этом случае перевесило долгосрочную тенденцию, но оказалось недостаточным для отказа от идентификации как таковой.

Образ американского избирателя, нарисованный мичиганскими исследователями, без сомнения, противоречил устоявшейся традиции нормативного политического мышления. Идеалом нормативистской традиции являлся так называемый “независимый” избиратель. Он изображался хорошо информированным, объективным, заинтересованным в политической проблематике, беспристрастно внимающим конкурирующим политическим партиям и кандидатам и трезво оценивающим их аргументы на весах общественной пользы. Результаты эмпирических исследований полностью опровергли эти возвышенные, но далёкие от реальности представления. В действительности, “независимые избиратели” оказались значительно менее вовлечёнными в политическую проблематику в сравнении со сторонниками партий, соответственно, хуже информированными и слабее заинтересованными в результатах голосования (Campbell, Converse, Miller, Stokes, 1967: 83).

Впрочем, не вполне ясно, что в этом соотношении является первичным. То ли интерес к политике вызван психологическим соотнесением индивида с партией, то ли, наоборот, вовлечённость в политическую проблематику способствует формированию партийных идентификаций.

Проблеме генезиса партийных идентификаций мичиганские исследователи уделили особенно много внимания. Корни этого феномена Кэмпбелл и соавторы обнаружили в процессе политической социализации. По их мнению, самый важный период для формирования партийных идентификаций наступает задолго до первого посещения избирательного участка. Согласно взглядам мичиганских исследователей, важнейшие политические установки усваиваются индивидом в семье. В Соединённых Штатах Америки партийные идентификации часто либо передаются по наследству, либо, напротив, отторгаются детьми в ходе конфликта поколений, что может привести к формированию противоположных по содержанию политических ориентаций.

Концепции мичиганской школы, весьма популярные в 50-х и начале 60-х годов, были затем подвергнуты обширной и разносторонней критике. Исходным основанием для критики стало возрождение идеологической политики и одновременное возрастание интереса публики к идеологическим проблемам в конце 60-х годов, проявившееся, в частности, в молодёжных бунтах, полыхавших с различной интенсивностью в Западной Европе и США в течение нескольких лет, и достигших апогея во время парижских волнений в мае 1968 года. Кроме того, изменения в структуре массовой коммуникации, ставшие особенно заметными с распространением практики предвыборных телевизионных дебатов, существенно снизили стоимость приобретения информации, необходимой для реализации права избирателя на осознанный выбор между конкурирующими партиями и кандидатами.

Эта критика была обобщена и довольно оригинально интерпретирована в известной статье Рассела Далтона, посвящённой феномену когнитивной мобилизации (Dalton, 1984). Далтон указал на определённый изоморфизм, существующий между теориями оснований общественного выбора и концепциями так называемой “массовой демократической мобилизации” (результирующейся в высоком уровне участия избирателей в голосовании в большинстве демократических стран). По мнению Далтона, первоначально демократическая мобилизация основывалась на социальных (скорее, социологических) разделительных линиях между классами, а также религиозными, этническими и профессиональными группами. Этот уровень демократической мобилизации и соответствующей политической практики в Европе наиболее детально проанализирован в классической работе Липсета и Роккана (Lipset, Rokkan, 1967), а применительно к США - в многочисленных работах представителей колумбийской школы (Berelson, Lazarsfeld, and Mcphee, 1954). Таким образом, первым историческим этапом демократической мобилизации, согласно Далтону, был этап социальной мобилизации.

Следующим стал этап политической мобилизации. Важнейшим политическим институтом в рамках этого периода явились партии. Марксистские и другие левые партии прилагали огромные усилия ради повышения уровня политического образования своих членов. Атрибутом этой эпохи стали разнообразные партийные школы. В ходе массового партийного обучения формировалась новая политическая идентичность, отличная от прежней социальной идентичности. Соответственно, механизмом политического выбора, характерным для этой эпохи, стала партийная идентификация, так хорошо изученная мичиганцами.

Наибольшее же внимание Далтон уделяет современному этапу, для характеристики которого, по его мнению, более всего пригоден термин “когнитивная мобилизация”. Этот этап, согласно Далтону, наступил пока лишь в наиболее развитых демократических странах с высокообразованным населением и обширными возможностями доступа к специальной политической информации. И лишь в рамках этого этапа политического развития приобретают практический смысл построения теоретиков рационального выбора.

Если периодизация, предложенная Далтоном, кажется несколько произвольной, то сдвиг внимания многих исследователей электорального поведения от поиска незыблемых детерминант политического выбора (таких как роль социальных групп или партийная идентификация) и механизмов принятия решений (теории экономического голосования) к изучению практики политической коммуникации вполне очевиден. В течение двух последних десятилетий электоральная коммуникативистика набрала столь значительный научный вес, что на данном этапе уже может претендовать на роль относительно самостоятельной субдисциплины политической науки (см. Graber, 1993).

Популярность концепции когнитивной мобилизации среди исследователей электорального поведения вызвана тем, что она помогает сосредоточить внимание не только на процессе информирования публики и калькуляции экономических и политических интересов, но и на самой сердцевине процесса политической коммуникации, скрытой от взгляда поверхностного наблюдателя. Речь идёт о постепенном сдвиге от традиционных принципов конструирования коллективной политической реальности к формированию реальной возможности выбора индивидуального варианта личностной политической идентичности для конечного потребителя политико-идеологической продукции. Как пишет Альберто Мелуччи в своей книге “Странники современности” (Melucci, 1989), актуальная политическая идентичность возникает в процессе восприятия конкретного политического действия. Великие идеологические программы партий, также и прагматическая адаптация к требованиям партийной лояльности, усваиваемая в процессе постепенной смены поколений, больше не обеспечивают должного уровня притягательности и эмоциональной вовлечённости граждан в политический процесс. Единственное, что может вдохновить их - это личность политического лидера. Этот процесс сочетается с укрепляющейся в развитых обществах тенденцией к демассификации политики, повышению уровня образования, приватизации и закреплению принципа рационального эгоизма в качестве стандарта поведения современного человека. Вне всякого сомнения, процесс распространения информации по-прежнему контролируют элиты. Однако производство имиджей и попытки манипуляции общественным сознанием с их помощью неизбежно наталкиваются на необходимость учёта резко возросшего уровня компетентности публики, хотя эта компетентность имеет весьма своеобразный характер.

По мнению Джона Заллера, элиты продолжают доминировать в процессе формирования общественного мнения, однако, до тех пор, пока продолжается конкуренция разделённых элит, будет воспроизводиться и конкуренция различных имиджей политической реальности. Реакция же публики на полученную информацию зависит от степени её вовлечённости и заинтересованности в той или иной, освещённой СМИ проблеме (Zaller, 1992: 40-52).

Избирательные кампании в демократических странах традиционно являются одним из важнейших элементов политической жизни, привлекающим, к тому же, неослабевающий интерес публики. Бурный расцвет электоральной политологии во второй половине двадцатого века отчасти связан с инвестированием в эту область знания довольно значительных средств со стороны участников политического процесса, заинтересованных в получении чудодейственных рецептов достижения верного успеха на выборах.

В этом контексте партийная идентификация является одним из важнейших ограничителей эффективности действий кандидатов в избирательных кампаниях. Исследователь избирательных кампаний в британских одномандатных округах Дэннис Каванах писал по этому поводу следующее: “Лояльность к политической партии для большинства избирателей отличается от привязанности к какому-то сорту стирального порошка, которая может развиться в короткий промежуток времени. Политическая лояльность часто тесно взаимосвязана со многими неполитическими аспектами личности и жизненной ситуации. Это обстоятельство серьёзно осложняет задачу политика в избирательной кампании” (Kavanagh, 1970: 110).

Таким образом, феномен партийной идентификации отчётливо противостоит тенденциям к персонификации и доминированию маркетинговых приёмов в избирательных кампаниях.

Какая же идентификация в действительности является первичной: партийная или идеологическая?

Вопрос этот, без сомнения, не может иметь однозначного решения для всех стран и времён. Тем не менее, конструируя идеально-типическую ситуацию электорального выбора, мы можем обнаружить возможные критерии формирования установок избирателя по отношению к различным идеологиям и партиям.

Различия между партийной и идеологической идентификацией становятся принципиально важными с тех пор, как на сцену европейской политики вышли “всеохватывающие” партии в терминологии Кирхаймера (Kircheimer, 1966) или “картельные” партии в терминологии Катца и Мэйра (Katz, Mair, 1995). Вопрос о том, описывают ли эти термины один и тот же реальный феномен или всё-таки разные, выходит за пределы проблематики настоящей работы. Для нас важно то, что эти партии, по определению, деидеологизированы, и, следовательно, партийная идентификация в данном случае должна строиться на принципиально иных основаниях, нежели идеологическая.

В классической схеме мичиганцев партийная идентификация выступает в роли своего рода “облегчённого варианта” идеологической или, иначе говоря, переходного этапа между полной аполитичностью и формированием непротиворечивых идеологических ориентаций. Партийная идентификация у мичиганцев - это переложение “Войны и мира” в комиксах для тех, кто не смог, или не захотел получить полноценное идеологическое образование. “Всеохватывающие” или “картельные” партии в европейских государствах всеобщего благосостояния конца ХХ века основаны не на трансформации великих идеологических систем в набор партийных лозунгов, специально облегчённых для восприятия малообразованной аудитории, а на сознательном отказе широкой публики от усвоения идеологической (иначе говоря, тенденциозной) картины политической реальности в пользу передачи функций управления облечённым доверием деидеологизированным профессионалам. В этих условиях партийная идентификация является самодостаточным механизмом для ориентации в политико - символическом пространстве. Единожды сделав выбор в пользу какой-то партии, гражданин предпочитает сохранять верность своему выбору (идентификации) до тех пор, пока какие - либо причины не подтолкнут его к новому выбору и, следовательно, формированию новой партийной идентификации.

Сравнительно недавним, но очень существенным дополнением в теории партийной идентификации стало развитие концепции негативной партийной идентификации.

Имплицитно эта концепция содержалась в составе различных политических теорий, в частности, в марксизме, развивавшем идею антагонистических общественных классов и партий, выражающих интересы этих классов, а также в теории “социальных конфликтов Липсета-Роккана (Lipset, Rokkan, 1967).

В эксплицированном же виде эта концепция была предложена Клингеманом и Уотенбергом на материале сравнительного исследования установок немецких и американских избирателей. Они сконструировали следующую типологию избирателей:

- антагонистически настроенные избиратели, имеющие в сознании благоприятный имидж одной партии и ярко выраженный негативный имидж другой партии;

- балансирующие избиратели, замечающие как хорошие, так и плохие черты в обеих основных конкурирующих партиях;

- апатичные избиратели, не имеющие чёткого представления о соперничающих партиях (Klingemann, Wattenberg, 1992).

Однако именно в процессе исследования политической практики посткоммунистических стран эта концепция смогла быть применена в полной мере.

Ричард Роуз и Уильям Мишлер продемонстрировали значимость концепции негативной партийной идентификации на материале сравнительного исследования, базирующегося на социологическом опросе, проведенном в 1995 году в Венгрии, Польше, Румынии и Словении (Rose, Mishler, 1998).

Исследователи обнаружили корни негативной партийной идентификации в практике социалистических однопартийных политических режимов. По их мнению, воздействие государственной коммунистической пропаганды провоцировало возникновение дуалистического политического мышления: наряду с очевидным политическим конформизмом формировалось скрываемое до поры отторжение господствующей системы ценностей и ассоциирующейся с ним партии.

Роуз и Мишлер ссылаются на лозунг, выдвинутый лидером Чехословацкого Гражданского Форума Вацлавом Гавелом на первых выборах после крушения коммунистического режима: “Партии для членов партий, Гражданский Форум для всех”. По аналогии с этим лозунгом они формулируют “гипотезу Гавела”, заключающуюся в том, что жители посткоммунистических стран имеют преимущественно негативный образ партийной политики, наряду с “гипотезой индоктринации”, предполагающей сохранение в посткоммунистических странах тенденции массового вовлечения в партийную политику.

Результаты опроса подтвердили “гипотезу Гавела”. В исследуемых странах в среднем лишь 30% опрошенных смогли назвать партию, за которую они отдали бы свой голос в случае, если бы выборы состоялись в ближайшее воскресенье. В то же время в среднем 77% респондентов смогли назвать партию, за которую они не стали бы голосовать ни при каких обстоятельствах (95% в Румынии, 90% в Польше, 70% в Венгрии и 54% в Словении).

По данным Роуза и Мишлера, в качестве объектов негативной партийной идентификации чаще всего выступают те или иные “крайние” идеологические партии, а также партии, выражающие интересы компактных и “закрытых” социальных групп (как правило, национальных меньшинств). В Восточной Европе, как и следовало ожидать, наибольшее количество негативных идентификаций притягивают к себе коммунистические партии, либо так называемые “партии - преемницы”.

На основании этих данных Роуз и Мишлер разработали собственную типологию установок избирателей по отношению к политическим партиям. Согласно их трактовке феномена партийной идентификации, негативная и позитивная версии этого явления напрямую не зависят друг от друга.

В соответствии с этим постулатом, авторы разделили избирателей на 4 группы. В группу “негативистов” Роуз и Мишлер включили тех, кто знает, за какую партию не будут голосовать ни при каких обстоятельствах, но не имеют никаких явных партийных симпатий. “Закрытый” тип установок предполагает наличие одновременно позитивной и негативной партийной идентификации. Этот тип характерен для жёстко структурированных социальных систем в эпоху идеологически фундированного противостояния двух основных партий. Примером такого противостояния может служить политическая система Великобритании (и, в меньшей степени, Италии) вх годах двадцатого века. К “открытому” типу исследователи относят приверженцев какой-либо партии, не имеющих ярко выраженной негативной идентификации, и к “апатичному” - не имеющих какой бы то ни было идентификации вообще.

В целом же, негативная партийная идентификация рассматривается многими исследователями как своего рода переходный этап между полным безразличием к сфере политики и формированием устойчивых позитивных политических предпочтений. Так, по мнению М. Уотенберга: “Негативные установки могут быть легко преобразованы в позитивные в случае улучшения функционирования политических институтов или более существенных политических перемен. Но добиться вовлечения в партийную политику апатичных и незаинтересованных граждан куда сложнее” (Wattenberg, 1994: x).

Однако остаётся открытым вопрос: в какой мере это мнение подтверждается действительным опытом восточноевропейской политики? Как считают Роуз и Мишлер, постепенное ослабление негативных партийных идентификаций совсем не обязательно должно привести к росту позитивных. Более вероятным вариантом развития событий они считают формирование культуры “просвещённого скептицизма”. Идеальный тип избирателя - “просвещённого скептика” объединяет в себе высокий уровень интереса к политике с объективным и непредвзятым отношением к различным политическим лидерам и организациям. Эта позиция во многом близка к идеям, выдвигаемым представителями школы рационального выбора, которые считают возможным для рядового избирателя реализацию стратегии действий, основанной на принципе максимизации выгоды.

Каким же образом можно найти объяснение российским политическим событиям с помощью концепции партийной идентификации? В первую очередь необходимо разобраться, чем партийная идентификация в российских условиях отличается от идеологической.

С точки зрения российского автора Юлии Шевченко, идеологическая идентификация является таким же способом минимизации усилий избирателя, как и оценка избирателем экономической эффективности политики правительства в моделях рационального выбора. “Рядовой человек - пишет она, - обычно имеет весьма смутные представления о том, каким бы ему хотелось видеть общество и как этого достичь. С такими обрывочными представлениями он “выталкивается” в мир большой политики, попадая при этом в ситуацию перманентной неопределённости. На поддержку избирателя претендуют многие партии и кандидаты, но выяснить, какую позицию они отстаивают в том или ином вопросе, довольно сложно. Решить эту проблему помогает интегральный образ партийных предпочтений, сконцентрированный в идеологии. Она же помогает понять различия между партиями” (Шевченко, 1998:133).

Если встать на эту точку зрения, то не вполне ясно, каким образом удаётся достигать успеха деидеологизированным политическим организациям, эксплуатирующим, главным образом, имидж своего лидера, таким как “Блок Юрия Болдырева” на выборах в петербургское Законодательное собрание 1998 года или поддерживающий премьер-министра Владимира Путина наспех сколоченный избирательный блок “Единство” на думских выборах 1999 года. Шевченко же утверждает, что производство внятной идеологии является обязательной задачей для всех российских партий. “Поскольку - указывает автор, - конкурирующие политические силы крайне заинтересованы в том, чтобы помочь избирателю сориентироваться, и тем самым - убедить поддержать их претензии на власть, им необходимо представить свои платформы как идеологии, которые будут выполнять функцию “коммуникативных устройств”, обеспечивающих связь между претендентом на власть и рядовым гражданином. “Идеологическая идентификация” минимизирует усилия на выбор за счёт эмоционального притяжения к тому кандидату, чья идеология наиболее адекватна собственным представлениям индивида” (Шевченко, 1998:133).

Однако, вызывает сомнения применимость самого термина “идеология” к описанию реального поведения российских избирателей.

Интересно, что в полемике с родоначальником отечественной традиции применения концепции “идеологической идентификации” К. Холодковским (Холодковский, 1996) политический психолог Г. Дилигенский утверждает, что твёрдые сторонники демократических партий (ДВР и “Яблока”) “противостоят остальной части общества не как демократы авторитаристам, а просто как люди, обладающие сложившейся системой идейно-политических ценностей, тем, кто такой системы не имеет. Имеется в России и другое, идейно вполне определившееся меньшинство - последовательные сторонники тоталитарной и великодержавно - имперской идеологии. Однако обе эти группы занимают маргинальное положение в российском социуме” (Дилигенский, 1999: 41).

Тем самым подчёркивается сложность для нормального обывателя задачи усвоения и воспроизводства непротиворечивой системы идей, ориентаций и установок - идеологии. В ситуации конца 50-х годов в Соединённых Штатах Америки, по данным группы Кэмпбелла, только 12% респондентов или 15% избирателей оказались способны к непротиворечивому воспроизведению идеологических конструкций, или, иначе говоря, к “идеологическому мышлению” (Campbell, Converse, Miller, Stokes, 1967: 135). В то же время партийную идентификацию в той или иной степени демонстрировали около 70% американского электората (Campbell, Converse , Miller, Stokes, 1967: 69).

Несмотря на всю, неоднократно отмечавшуюся в литературе, специфику американской ситуации 50-х годов, на основании изучения которой делали свои выводы мичиганские исследователи, их основной вывод не был радикально пересмотрен последующими поколениями специалистов в области изучения электорального поведения. Этот вывод заключался в утверждении, что партийная идентификация представляет собою значительно более лёгкий способ освоения политической реальности в сравнении с усвоением идеологической самоидентификации.

Единственным весомым аргументом в пользу подобной интерпретации российского электорального поведения остаётся относительная устойчивость так называемого межблокового распределения голосов избирателей при высокой внутриблоковой неустойчивости (Голосов, 1998).

Однако этот факт можно объяснить и без привлечения концепции “идеологической идентификации”, либо существенно ограничив её применение.

Если привлечь концепцию “негативной партийной идентификации” Роуза и Мишлера, то мы получим картину поляризованной российской демократии, отличающейся от описанного Сартори (Sartori, 1968) итальянского случая главным образом тем, что “на флангах” партийного спектра сосредоточена значительно меньшая доля избирателей, чем в Италии полвека назад.

В конце 80-х годов значительная часть российского общества приобрела негативную идентификацию по отношению к коммунистической партии. Эта идентификация сформировалась под воздействием ряда факторов, среди которых существенную роль сыграла как политическая кампания преимущественно антикоммунистической направленности, известная под названием “гласность”, так и реальное ухудшение экономической ситуации, восприятие которого усугублялось открывшимися возможностями сравнения уровня жизни российского населения с положением в так называемых “западных” странах. Эта негативная идентификация была частично преобразована в позитивную “продемократическую” идентификацию, которая не была в полной мере закреплена в массовом политическом сознании ввиду того, что власть в России в 1991 году сменилась революционным путём и без выборов.

К моменту же так называемых “учредительных” выборов 1993 года уже успела сформироваться новая, на сей раз “антидемократическая” негативная партийная идентификация, реагирующая не на идею демократии как таковой (хотя и это явление также имело место), а на пребывание у власти тех сил и лидеров, за которыми в современном российском политическом дискурсе закрепилось наименование “демократов”. Формирование этой негативной идентификации, как и предыдущей, было вызвано, прежде всего, не идеологическими размежеваниями, корни которых уходят в позднесоветскую эпоху (как предлагают считать Шевченко (Шевченко, 1998) и Бреслауэр (Бреслауэр, 1997)), а травмирующим опытом болезненных и неэффективных социально-экономических преобразований и распада Советского Союза.

Таким образом, вместо трёх идеологических лагерей (правые, левые и центр), о которых говорит, например, Голосов (Голосов, 1998) мы получаем частично накладывающиеся друг на друга негативные идентификации, пересечение которых, собственно говоря, и образует так называемый политический центр. Следовательно, секрет феноменального успеха “Единства” заключается именно в удачном позиционировании “брэнда” - на пересечении антикоммунистических и антидемократических негативных партийных идентификаций.

ГЛАВА 6. ПР-КАМПАНИЯ С-ПЕТЕРБУРГСКОГО
РЕГИОНАЛЬНОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО
ОБЩЕСТВЕННОГО ДВИЖЕНИЯ "ЕДИНСТВО"
НА МУНИЦИПАЛЬНЫХ ВЫБОРАХ В С.-ПЕТЕРБУРГЕ
26 МАРТА 2000 ГОДА

Успешная политическая PR - кампания должна основываться на учёте целого ряда факторов и обстоятельств различного рода. При формировании стратегии избирательной кампании во внимание должны быть приняты как особенности институционального дизайна тех органов власти, за контроль над которыми идёт борьба, так и мельчайшие детали электоральной истории и географии. Далее, на основании анализа текущего политического контекста разрабатываются модели предполагаемого поведения избирателей, и, лишь после этого, приходит время конкретных политических решений.

1. Местное самоуправление в Санкт-Петербурге

Специфика организации МСУ в Санкт-Петербурге

Прежде чем приступить к изложению тактических моментов PR-кампании Санкт-Петербургского регионального политического общественного движения “Единство” (в дальнейшем “Единство”) на муниципальных выборах в Санкт-Петербурге, необходимо рассказать о специфике местного самоуправления в Санкт-Петербурге, как субъекте федерации России, и описать основные факторы, повлиявшие на выбор самой концепции PR-кампании.

В пределах субъекта федерации Санкт-Петербург расположено 111 муниципальных образований. Из них 82 в пределах городских районов Санкт-Петербурга, а 29 - в поселках и городах-спутниках.

Муниципальные образования, расположенные в пределах городских районов Санкт-Петербурга, различаются по количеству населения и, соответственно, по численному составу муниципальных советов (в диапазоне от 20 тыс. человек до 90 тыс. человек и соответственно, от 10 до 20 депутатов в муниципальном совете).

Около 20% муниципальных образований Санкт-Петербурга (преимущественно в центральных районах города) имеют определенный профицит бюджета по отношению к минимальным запланированным бюджетным расходам.

Между муниципальными образованиями и городской администрацией существует перманентный конфликт по вопросу перераспределения полномочий (предметов ведения) между городом и “муниципалами”. А также имеется тенденция среди ряда муниципальных образований, особенно, расположенных в пределах городской черты, к объединению в муниципальные образования районного уровня. Такое объединение автоматически решило бы 70% проблем имеющихся у органов местного самоуправления, поскольку разделение 20 районов Санкт-Петербурга на 111 муниципальных образований было искусственно инспирировано городской администрацией и большинством депутатов Законодательного собрания 1-го созыва. Мотивировалось это разделение двумя основными причинами: необходимостью сохранения единства городского хозяйства и стремлением “приблизить власть к населению”. Истинная причина предельно проста - нежелание районных администраций и депутатов питерского Законодательного собрания делиться хоть сколько-нибудь реальной властью с местным самоуправлением.