Россия и европейская политика добрососедства (стр. 2 )

Наших политиков раздражает и очевидная нацеленность Европы на последовательный отказ от силовых методов решения проблем, на пацифизм и удержание лишь в необходимых пределах собственной военной мощи. Этот отказ производит тем более раздражающее впечатление, что многие ключевые события последнего десятилетия - от неспособности российской армии решить 'чеченскую проблему' до сложностей, с которыми американцы столкнулись в Ираке, - недвусмысленно свидетельствуют об ограниченных возможностях спецслужб и вооруженных сил в современных условиях. Европейцы поняли это гораздо раньше - в период неудачных войн за удержание колониальных владений - и потому сегодня ведут себя в отношении внешних угроз и террористической опасности гораздо более дальновидно, чем, например, Россия или Соединенные Штаты.

Наконец, серьезные 'трудности перевода' порождает европейская приверженность демократическим ценностям. Несмотря на все рассуждения о наличии в ЕС 'демократического дефицита', такой дефицит, будь он перенесен на российскую почву, показался бы явным излишеством. В рамках Европейского союза возникают политические партии, граждане ЕС получают право избирать и быть избранными в органы власти по месту проживания независимо от гражданства; важнейшие вопросы развития Европейского союза решаются на референдумах; постоянно расширяются права отдельных регионов; важнейшим принципом остается подотчетность избираемых должностных лиц и т. д. Добавив к этому четко функционирующую судебную систему, стоящую на защите прав человека, мы получаем структуру, едва ли способную напомнить российским политикам вожделенную 'управляемую демократию'.

Однако, какое бы отношение к Европе ни складывалось у российского политического класса, важным фактором становится восприятие Европы нашими согражданами, не имеющими к этому классу никакого отношения. В последние годы, несмотря на многочисленные факты, свидетельствующие об укреплении военной мощи и геополитического влияния США, эксперты и политологи все настойчивее говорят о появлении некоего 'европейского идеала', способного затмить пресловутую 'американскую мечту'. На протяжении десятилетий Америка оставалась символом инициативы и настойчивости, предприимчивости и смелости; в ней воплощалось поистине универсальное стремление людей к индивидуальной свободе. В то же время к американским ценностям никогда не относились общественная солидарность и глубокая социальная интеграция. Соединенные Штаты оставались обществом, в котором люди искали индивидуального успеха, - и это всегда (а в последние годы в особенности) отличало их от Европы.

Теперь положение меняется, причем радикально. С развитием интеграционного процесса европейская социальная модель становится все привлекательнее для народов мира. В противоположность американцам, европейцы не навязывают своих принципов другим странам; они просто четко определяют эти принципы и делают их соблюдение предварительным условием для интеграции той или иной страны в европейское сообщество. При этом включение новых стран в 'большую Европу' - и это прекрасно видно на примере Испании, Португалии и Греции - несет очевидные выгоды населению этих государств.

По сути, Европа изобрела механизм навязывания своих правил другим странам не через давление на них, а через мобилизацию их граждан, которые начинают понимать предпочтительность перераспределения части суверенитета от собственного правительства в пользу европейских институтов. Эта модель несет явную угрозу традиционному суверенитету сопредельных государств и пока еще, возможно, не вполне осознанно воспринимается российским руководством как серьезная политическая опасность.

В последние годы Россия сполна ощутила на себе политическую мощь объединенной Европы. Ради членства в европейских институтах (причем далеко не самых важных) ей пришлось изменить многие законодательные нормы; вступление в ЕС бывших советских сателлитов серьезно затронуло ее экономические интересы; появление в Европейском союзе прибалтийских республик СССР практически изолировало Калининградскую область от остальной территории страны. С учетом сохраняющейся перспективы вступления Турции в ЕС можно утверждать, что Россия в европейской своей части оказалась 'окружена' Европейским союзом, который фактически стал важнейшим партнером Российской Федерации не только в экономической, но и в политической сфере. 'Многополюсность' в Европе стала мифом. В него верят, похоже, только в Кремле.

Более того. События конца 2003-го - начала 2005-го продемонстрировали, что укрепление политического потенциала ЕС в значительной мере определяется событиями в постсоветских странах. В Грузии, на Украине и в Молдавии силы, выступавшие под проевропейскими и отчасти антироссийскими лозунгами, одержали убедительные победы. Сегодня, на наш взгляд, можно констатировать: возможности параллельной реализации на пространстве 'от Атлантики до Урала' двух интеграционных проектов - европейского и российского - исчерпаны. На фоне полного отсутствия внятной внешнеполитической линии российского руководства европейцы 'перешли в наступление' на территории СНГ, и теперь вряд ли остановятся на достигнутом. Причем, в отличие от россиян, они оказались поддержаны местным населением - революции в Грузии и на Украине были подлинно народными движениями, а не дворцовыми переворотами.

В связи с этим вспоминается, как в первой половине 90-х западные эксперты приходили в замешательство от странного термина near-abroad, представлявшего собой калькированный перевод русского понятия 'ближнее зарубежье', которое наши политологи применяли к постсоветскому пространству. А сегодня этот термин прочно вошел в лексикон европейцев; Украина и Белоруссия, республики Закавказья и страны Восточного Средиземноморья, а также вся Северная Африка открыто именуются ныне европейским near-abroad, хотя и рассматриваются не как 'зона жизненных интересов' ЕС, а скорее как зона стран, имеющих интерес к ЕС и поэтому обреченных воспринять, раньше или позже, европейские политические принципы.

Какие же отсюда следуют выводы? Какие действия следовало бы предпринять российским политикам? На наш взгляд, основной вывод - учитывающий хозяйственные и геополитические реалии - состоит в следующем. В экономике Российской Федерации преобладает сырьевой сектор; население страны составляет 142 млн человек; ВВП России не превышает 400 млрд евро, влияние РФ на мировые экономические процессы минимально. Увы, такая страна не может быть равным партнером ЕС! Современный Европейский союз - это высокоиндустриализованный регион с населением 485 млн человек; совокупный ВВП стран ЕС достигает 10,2 трлн евро; Европейский союз - единственный нетто-инвестор мировой экономики и крупнейший субъект международной торговли. Поэтому насущной для нас задачей является тщательное, хорошо продуманное выстраивание отношений с Европейским союзом - и здесь возможны, как мы полагаем, только два альтернативных направления.

Первое. Реализация проевропейского курса, что предполагает подачу заявки на принятие России в Европейский союз, а также выдвижение ряда далеко идущих, порой провокационных инициатив - вплоть до создания единого безвизового пространства, унификации хозяйственного законодательства, снятия таможенных барьеров и создания единого командования стратегическими ядерными силами европейских членов 'ядерного клуба' и России. В основе такого курса лежало бы понимание того, что задачи обретения российскими гражданами большей свободы, повышения их благосостояния и обеспечения достойных социальных гарантий приоритетны по сравнению с задачами 'укрепления российского государства'.

Второе. Реализация сценария укрепления самой России как государства, не входящего ни в какие международные альянсы, и формирование предпосылок для ее возрождения в качестве центра притяжения сопредельных стран. Однако следует понимать, что привлекательность российской модели для европейских республик бывшего СССР, а в определенной мере - и для закавказских государств вряд ли может быть восстановлена. Поэтому 'прирастание' зоны российского влияния возможно лишь за счет государств Средней Азии, что, с одной стороны, не несет экономических выгод, а с другой - требует наличия в самой России того, что особенно дефицитно в самих этих странах, - законности и демократии.

При очевидной предпочтительности первого направления попытка наращивания интеграционного потенциала России на постсоветском пространстве не лишена оснований. Проблема, однако, заключается в том, что движущей силой такой интеграции - и в этом состоит важнейший политический урок, который преподает нам Европа, - способна служить только привлекательность России для народов соседствующих с нами стран, а не переманивание на свою сторону их властной верхушки, не экономическое давление и, разумеется, не силовые приемы.

Ведь для любого непредвзятого наблюдателя очевидно, что все империи и союзы, основанные на силе, распались, и даже огромная военная мощь не может ныне обеспечить успеха никакому интеграционному проекту.

Подведем итоги. К сожалению, едва ли в ближайшее время ЕС станет основным внешнеполитическим партнером России. При этом можно утверждать, что такое положение вещей обусловлено позицией именно российской стороны, и эта позиция формируется под влиянием не столько объективных факторов, сколько психологических и идеологических особенностей восприятия реалий современного мира нашим политическим классом.

Во-первых, сознание российских политиков, во многом не сумевших преодолеть советских идеологических штампов и стиля мышления, отягощено и ощущением неуспешности своей страны. Именно этим объясняется крайнее раздражение отечественного политического класса успехами других стран или международных объединений - особенно на направлениях, где Россия переживает только провалы. ЕС просто воплощает собой источник такого раздражения: он сформировался в годы распада СССР; там успешно реализуется интеграционная модель, никак не удающаяся нынешней России; в ЕС умело сочетаются демократические и бюрократические начала управления; не обремененный задачами укрепления национальных государств, ЕС успешно избегает тем не менее внешних угроз. И все это накладывает мощный отпечаток на весь комплекс российско-европейских отношений.

Во-вторых, российский политический класс все еще не изжил представлений о мире как совокупности национальных государств и о самом государстве как жесткой централизованной иерархической структуре, опирающейся на военную силу и экономическую мощь. Суть ЕС, в основе которого лежат отказ от национального суверенитета, от самой идеи баланса сил в мировой политике, оказалась за пределами понимания слишком многих отечественных политиков. Они по-прежнему делают ставку на укрепление контактов с лидерами отдельных стран - членов ЕС. Объективно невысокая результативность подобных контактов оставляет ощущение невозможности конструктивного взаимодействия между Россией и Европейским союзом.

Наконец, в-третьих, в современных условиях Европейский союз действительно становится угрозой для России - но для России, управляемой в лучшем случае по стандартам первой половины ХХ века. Угроза со стороны Европы, ощущаемая сегодня в Москве, - это угроза ускоренной модернизации по европейскому образцу стран бывшей 'зоны влияния' России, а впоследствии, возможно, и самой нашей страны. Эта угроза вполне реальна, хотя, на наш взгляд, многое из того, что страшит сегодня российский 'политический класс', открывает перспективы лучшей жизни для всего населения России. Поэтому, видимо, будущее принадлежит не отношениям между союзом европейских стран и Российской Федерацией, а отношениям между возникающим европейским и возрождающимся российским народами. И именно это дает основания для оптимизма.

Сергей Караганов, Тимофей Бордачев, Вагиф Гусейнов, Федор Лукьянов, Дмитрий Суслов

КРИЗИС ЕС И ПОЛИТИКА РОССИИ
Россия в глобальной политике, N.4, 2005

Системный кризис, возникший в Европейском союзе в конце весны – начале лета 2005 года серьезно повлияет и на процесс европейской интеграции, и на отношения объединенной Европы с внешними партнерами. Провал конституционных референдумов во Франции и Нидерландах, а также безрезультатный саммит Евросоюза в Брюсселе 16–17 июня, на котором ведущие державы не смогли преодолеть острые противоречия по поводу единой сельскохозяйственной политики ЕС, вызвали временный политический паралич организации. Партнерам Евросоюза на международной арене это создает дополнительные препятствия, но и открывает ряд новых возможностей.

 Последствия данных событий коснутся и России, которая связана обширными торгово-экономическими и политическими отношениями как с Европейским союзом в целом, так и с отдельными странами-членами. Новый этап в развитии этих отношений начался после саммита Россия – ЕС, состоявшегося 10 мая 2005-го. На нем утверждены «дорожные карты» по четырем «общим пространствам» – экономическому, внутренней безопасности, внешней безопасности, культуры и образования, включая науку.

 Хотя после референдумов во Франции и Нидерландах Конституция была одобрена парламентами Латвии и Кипра, а 10 июля и на референдуме в Люксембурге, общеевропейский процесс ратификации документа приостановлен. Лидеры стран – членов ЕС решили вернуться к обсуждению этого вопроса только в мае – июне 2006 года. Тогда же предполагается согласовать и принципы формирования бюджета Евросоюза на период с 2007 по 2013 год, чего не удалось на недавнем саммите.

 Лидеры государств Европейского союза предпочли не давать ответа на вопрос о том, возможна ли переработка текста дважды провалившейся Конституции. Есть основания полагать, что на нынешнем документе поставлен крест, а через год работа возобновится уже над новым вариантом, подготовленным по результатам широкой дискуссии.

ПРИЧИНЫ СИСТЕМНОГО КРИЗИСА

 Нынешний кризис ЕС имеет двоякую природу.

С одной стороны, резко обострилась проблема «дефицита демократии» в управлении интеграционными процессами и усугубилась оторванность наднациональной бюрократии, олицетворением которой является Комиссия Евросоюза (КЕС), от рядовых европейцев.

Попытки ряда представителей Еврокомиссии переложить ответственность за провал Конституции на правительства отдельных стран-членов, предпринятые в первые дни после референдумов, свидетельствовала не только о шоковом состоянии высшего звена брюссельской бюрократии, но и о ее бессилии как-либо повлиять на ситуацию.

 С другой стороны, наблюдается кризис цели: Европейский союз – элиты стран-членов и руководство Комиссии ЕС – утратил ясный ориентир развития. В этом плане решение взять паузу, принятое на июньском саммите, представляется единственно правильным. Одновременно возникший кризис отнюдь не равнозначен тому, что интеграционный проект себя исчерпал и теперь начнется процесс дезинтеграции. Разрушение колоссальной и устойчивой системы внутренних связей в Европейском союзе не представляется возможным. В этом не заинтересован никто: ни руководители стран-членов ЕС, ни большая часть населения Европы, ни влиятельные внешние игроки – США, Китай, Россия. Однако в результате последних событий ревизии может быть подвергнута система принятия решений и распределения полномочий в Евросоюзе, функционировавшая до последнего времени с явным перевесом в пользу Еврокомиссии.

 Недовольство значительной части населения централизацией политического процесса, монополизацией его Брюсселем, а также «политическим» расширением, не основанным на принципе реальной готовности кандидатов к вступлению в Европейский союз, позволяют предположить, что эта организация перешла допустимые на сегодняшний день пределы наднациональной интеграции. Последнее делает вероятным откат в сторону некоторой децентрализации. На практике это может означать, что в среднесрочной перспективе влияние КЕС на выработку стратегических решений уменьшится.

 Пока не ясно, является ли замедление наднациональной интеграции временным явлением, или же оно знаменует начало перехода к новой модели – более децентрализованной, межправительственной и конфедеративной. Первые выводы можно будет сделать не ранее осени 2006 года, когда станут известны первые итоги уже начавшейся масштабной дискуссии о будущем Европы.

ПОСЛЕДСТВИЯ КРИЗИСА ДЛЯ ВНЕШНИХ СВЯЗЕЙ ЕС

Политическая неопределенность ограничивает дееспособность исполнительных органов Евросоюза – КЕС и Совета министров. Утрата внутреннего единства и потеря темпов внешней экспансии Европейского союза ощутимо роняют его авторитет в глазах внешних партнеров (особенно Соединенных Штатов), делают Брюссель менее уверенным в своих силах. Это, очевидно, повлияет на эффективность исполнительных органов ЕС и их способность находить у стран-членов поддержку своих действий на международной арене. Одним из первых примеров такого рода стало решение Совета Евросоюза по транспорту (27–28 июня), отказавшего КЕС в праве вести от имени Сообщества переговоры в авиатранспортной области, чего Еврокомиссия давно и последовательно добивается.

 В то же время драматические события мая – июня не привели к формальным ограничениям полномочий КЕС в части унификации нормативно-правового поля Евросоюза и его экспансии вовне. К тому же – жаркая внутриполитическая дискуссия способна создать положение, при котором значительная часть внешних связей будет в конечном счете отдана на откуп КЕС без должного контроля со стороны национальных правительств. А поскольку внимание политического руководства стран-членов приковано к проблеме развития интеграции, это снизит возможности партнеров Европейского союза апеллировать непосредственно к лидерам крупных держав.

 Представители же Еврокомиссии в ходе контактов с внешними партнерами будут пытаться вести себя как ни в чем не бывало. Более того, поражения на внутриполитическом фронте.

КЕС постарается компенсировать успехами в сфере внешних связей. Подтверждением тому явилась решительная манера ведения состоявшихся 10 июня с. г. переговоров с торговыми властями КНР по вопросу экспорта китайского текстиля в страны Евросоюза.

 От того, насколько внимательно станут следить за складывающейся ситуацией внешние партнеры Европейского союза – Россия, США, Китай и другие страны, – будет зависеть, если не возможность извлечь выгоду из неопределенности в ЕС, то хотя бы вероятность предотвращения некоторых неблагоприятных для себя инициатив Брюсселя.

НОВОЕ В ПОЛИТИКЕ ПО ОТНОШЕНИЮ К РОССИИ

В полной мере это может коснуться и переговоров между Европейским союзом и Россией в контексте подготовки последней к вступлению в ВТО, где КЕС (директорат по торговле) сохраняет исключительные полномочия. Накануне и после майского саммита Россия – ЕС Еврокомиссия выдвинула ряд ультимативных и не всегда юридически обоснованных требований по вопросам энергетики и авиационного транспорта, выходящих далеко за рамки условий, согласованных при подписании протокола о присоединении России к ВТО (май 2004 г.).

В общеполитическом плане неопределенность в Евросоюзе способна оказать на российско-европейские отношения скорее негативное влияние. Возникает несколько вопросов.

 Во-первых, будет ли ЕС готов обсуждать с Москвой базовые проблемы двусторонних отношений, формулировать общие стратегические цели и вырабатывать долгосрочное видение места России в европейском контексте?

Во-вторых, сможет ли поглощенный внутренними спорами Европейский союз уделять должное внимание внешнему окружению? Замыкание европейцев в себе и своих проблемах грозит тем, что Россия будет вытеснена за пределы «политической Европы». Москве следует противостоять этой тенденции, начав позитивную контригру. Например, своевременно подключиться к разворачивающейся в ЕС дискуссии о будущем Европы, о модели и направленности интеграции, внести в нее свой вклад.

 Очень важно отметить следующее: после одобрения на саммите 10 мая совместных «дорожных карт» Россию уже неправомерно считать по отношению к Евросоюзу исключительно внешним игроком. Поскольку обе стороны публично заявили о том, что их целью является совместное «построение открытого и интегрированного рынка», Россия пусть и формально, но сделала существенный шаг вперед, приблизившись к положению европейского «инсайдера».

 В-третьих, насколько велика вероятность того, что административные органы ЕС не будут уклоняться от подготовки нового договора с Россией, который должен прийти на смену Соглашению о партнерстве и сотрудничестве (СПС) от 1994 года, истекающему в 2007-м? Сегодня в Евросоюзе крайне низко оценивают перспективы движения России по «европейскому» (в понимании Брюсселя) пути. Поэтому принятые «дорожные карты» считаются наиболее приемлемым инструментом решения конкретных вопросов (продвижения своих интересов), при том что внешней видимостью юридической базы отношений может оставаться «мертвое», но ежегодно продлеваемое СПС от 1994 года.

 Нельзя исключать, что в ближайшей перспективе Европейский союз сконцентрируется на бюрократических краткосрочных интересах и элементарном выбивании экономических и прочих уступок (например, по проблемам внутреннего ценообразования на энергоресурсы, дотаций российскому сельскому хозяйству, компенсационных выплат за пролеты по транссибирской магистрали и т. д.). При этом от официального Брюсселя следует ожидать проявления еще большей активности, чем раньше, поскольку ему нужны «победы» на внешнем фронте.

ЧТО ДЕЛАТЬ РОССИИ?

Официальные органы Евросоюза ослаблены, и России было бы неразумно делать вид, будто ничего особенного не произошло, тем более что, как свидетельствует опыт последних лет, Брюссель исключительно редко оценивает джентльменское поведение по достоинству. Представители Европейского союза ни разу не ответили взаимностью на жесты доброй воли с российской стороны. Примером здесь может служить реакция ЕС на ратификацию Москвой многострадального Киотского протокола.

На протяжении, как минимум, ближайшего года Брюссель будет оставаться в положении «хромой утки», при котором, несмотря на свое по-прежнему уверенное поведение, высшие чиновники Евросоюза не смогут идти на обострение отношений с крупными внешними партнерами. Конфликтное поведение на международной арене (например, по вопросу вступления России в ВТО) способно только «подлить бензин» в костер внутриевропейской дискуссии и вызвать недовольство влиятельных стран-членов.

 В сложившихся обстоятельствах у Москвы нет оснований бросаться в объятия Брюсселя и удовлетворять его прихотливые пожелания, решая тем самым за Европейский союз его проблемы. В особенности это касается требований в области воздушного транспорта, где решение о долгосрочном сотрудничестве было достигнуто еще накануне саммита Россия – ЕС в мае 2004 года.

 Действуя с прицелом на перспективу, России не следует игнорировать возможность влиться в дискуссию о будущем Европы. Тем более что на сей счет имеются основания, ведь падение шансов Евросоюза стать крупным геополитическим игроком и замедление темпов его экономического развития не только снижают амбициозность европейских представителей, но и повышают ставки России как геостратегического партнера.

Отказавшись от соблазна позлорадствовать по поводу внутриевропейских проблем, России стоило бы протянуть руку дружбы «политической Европе» и в контексте общеевропейской дискуссии о стратегии развития Европейского союза выступить с инициативой собственного вклада в геостратегическое партнерство. Подобная инициатива могла бы быть реализована в рамках подготовки стратегического договора Россия – ЕС, о чем уже было принято решение на встрече президента России с главой Еврокомиссии 21 апреля 2005 года.

Markku Wilenius

“A VISION FOR EUROPE”
in Kari Liuhto and Zsuzsanna Vincze (Eds.), Wider Europe, Esa Print Oy, 2005

In his well known book "Preparing for the Twenty-first Century", written long before the latest phases of European Union enlargement, Paul Kennedy assumed two challenges for Europe: (1) What organizational form Europe will assume as it moves on in twenty-first century and secondly (2) whatever its shape, how the region will fare as it grapples with transnational changes (Kennedy 1993). We know now that we are much better position than ten years ago to respond to this first question, but with the second question we are still waiting to have affirmative answers, to say the least. But the core dilemma, underlying these above mentioned challenges and without which they are hard to tackle is the following: Does Europe has a vision and accompanying strategy for its future whereby to embrace these topics?

The answer is no. European Union, for the time being, do not have a clearly stated vision or mission. Of course it has Lisbon targets and strategy and many other supporting statements, but these documents are not sufficient ingredients for the kind of vision we are looking for here. The point is that Europe has been, and still is, weak in its common ideological basis and for the future process of integration, this feature may turn out to be crucial driving force political development. Europe, drawing from its rich cultural history, has in the past been dominated by its dividing ideologies rather than integrating ideologies which is obvious if we only reflect the bloody history of the continent. For the future, the lesson European countries have to learn is to live and co-exist in multiple political and ideological atmospheres and still have a common vision so strong as to unite them in at least in the mental sense.

However, let me first explore the idea of Europe as expressed in the formation of European Union. European integration has been foremost a political process. This means there has been some fundamental ideas upon which the present expression of integrated Europe has been formed: they concern the pursuit towards peace, democratisation and economic prosperity. These are fundamental ideas that have given the umbrella shape to build a post-war Europe. No one can say that these are targets we should not try to attain. Today they are thus accepted b> every political rank.

At the same time we must confess, nevertheless, that in spite European integration the member states still act mostly like individual nation-states. The idea of politically and ideologically strong nation-state that was developed over two hundred years ago as an essential element for Industrial Age, is still dominating the political debate and practice over “the United Europe" idea. In many of these debates, there is now a tendency to see that there is actually no point to endeavour to build a strong united identity for European Union in the same fashion as modern nation-states were built. Instead, we should think EU as a framework for multiple political identities (see Tiilikainen 2002).

From the historic point of view, perhaps the strongest ideological element for European integration has come from catholic world-view. It has always been in the interest of Catholic Church to unite different parties in Christendom under same political institutions. No wonder then that Catholic countries in Europe has been the strongest supporters of integration whereas political leaders in protestant countries have had difficulties in finding the persuasive arguments for political integration. At the end of the day, the justification has been found particularly from two sources very different to those just mentioned above: from pragmatic peace-policy (no more wars for Europe) and secondly from the logic of economic competitiveness (we cannot compete with US or Asians if we are not united).

We can perhaps now understand somewhat better why we hear in public discussions so little reflections about future visions of Europe and much more about the present challenges Europe faces. EU lacks the uniting vision because of its multicultural and multi-ideological historical heritage. Simply put, European countries do not share their past in terms of their political or cultural identities and this is surely making a common vision all the more complex issue. Thus the Enlargement towards the east is not making things easier, on the contrary. Moreover, what we are going to see in the future, are the next phases of enlargements that will be directed towards South-East and this shall make the cultural and ideological constitution all the more complex.

However, even after these remarks we simply cannot avoid the fact that politically and economically integrating Europe needs, perhaps more than ever, a clear vision for future Europe. This vision must be much more than just a plain economic agenda that we now see dominating societal debates. We get easily stuck with the obvious need to increase productivity and to rationalise operations of European economies and we miss those issues that are related to the question what we want Europe to be in the future. Increasing the economic competitiveness can never serve as a genuine target for European Union. It would be as simplifying as to state that the mission of any single company is to bring profits to its petitiveness is certainly an essential precondition for successful operations and it may serve as a means to attain the goals of company but the goals themselves must be found elsewhere.

Let me remind you of the basic conditions of the vision building. There are four factors that adds up to good vision: first, it gives you a clear picture of the modus operandi, the modes of action. Secondly, it provides an idea of the position you have in the field and also gives account of the environment within which you are acting. Thirdly, it must be challenging and inspiring enough to make people to do their best and to exceed their present performance. And fourthly, it gives a promise to those who are respondents of the vision.

There must be a clear starting point for vision. In case of Europe, what about happiness that is the base for human welfare? Should Europe become a continent of happiness, which is much more bold a target than what is stated in Lisbon strategy? We may determine that whatever the stated vision of Europe stand for, it should bring greater happiness to its citizens.

So what are the determinants for happiness in Europe? The first condition for Happy Europe is that we cannot tolerate wars. Evidently, Europe has become pretty far to tackle this condition but we are not as yet there. The only viable solution is to unite Europe as single network of states, to build European Union as a foundation for first truly Network State in the history of the world. This needs another EU enlargement, next towards Balkan, to bring these states under common framework within which war becomes an impossible option.

The second condition for Happy Europe is that all its citizens are entitled to such public services and economic and social stability where hunger and absolute poverty are only rare exceptions. In this respect there are still a lot to do, particularly in those European countries that have participated recent wars at Balkan and in those countries whose economic performance was severely damaged during communist regime. The welfare model, particularly that which has been created in Nordic countries, is a best cure for these social challenges.

The third condition for Happier Europe is more complex and thus hard to grasp: it should promote its cultural diversity and consider it as its strength vis-a-vis other economic blocks. Here we encounter lots of prejudices that simply do not adhere to the present day conditions of wealth creation. Richard Florida, in his now famous treatise on "Rise of Creative Class", consider tolerance as one of the three key determinants for regional economic success, in addition to talent (educated human capital) and technology (companies that uses and produces high technology). Based on detailed empirical research he states that tolerance - meaning places that embrace wide array of ethnic, religious, sexual and political identities - forms a kind of mental platform where individuals can live fuller, in other words happier life, and at the same time being able to contribute to economic success of region or country (Florida 2002).

Thus, I argue, understanding the new and more fundamental role of culture in building a vision for Europe is the most crucial challenge we face (see Wilenius 2004). What we need to understand is that this is exactly the unique strength Europe possess, vis-a-vis many other parts of the world. Unlike many other parts of the world, Europe for its most parts, has for such a long time been a real cultural melting pot. Thus it is not a great leap forward to assume that the vision for wider Europe should incorporate the idea of cultural diversity as a competitive advantage.

In building a vision for Europe we must also observe some obvious challenges Europe is facing. Let me just pick up some that are most essential:

1) Europe will be lacking the human capital to maintain its competitive edge as against United States and rising Asia. Europe is aging at a alarming rate and this will put enormous burden on its welfare system. In addition, Europe is the only continent whose population is expected to decrease during the next 50 years (Narsakka 2002). In countries like Italy, the fertility rates have dropped to the level where the amount of population already have begun to decrease. While this is true in the light of numbers we may, in part turn this view the other way round: what if it was exactly this point that makes Europe more competitive: never before have we had a access to such amount of human wisdom. Therefore the problem, from human capital point of view, is not just how do we cope with our declining service ratio in our national economies but how we provide people more opportunities to play an active role even after and beyond normal working career. To sum up, the question of how we make use of our human capital is a crucialone for Europe.

2) Europe as a whole is not investing sufficiently on innovation and research. As economic competitiveness is increasingly based on intangible assets, it should indeed be a topmost priority not just to all member states but to the European Union itself to increase its stakes here. In the light of sheer numbers, what is happening is that Europe, for the time being, is lagging far behind its most important competitors, particularly United States and Japan. There are but few countries in Europe, notably Finland and Sweden, that has been able to raise their R&D expenditures around 3% of their GDP, resembling performance of US and Japan. As that level of R&D activity was the cornerstone of EU's Lisbon strategy, we may at least expect strong measures in European countries to shift their activities towards this goal. Obviously, there is much more than just the question of how much R&D stakes we have invested. Particularly, Europe needs much more cooperation between Universities, corporations and public authorities to build more creative and innovative economic system. Moreover, in the future, the competition is much more about that standards and regulations and not just about the goods. This means also, that we need not just competitive corporations, we also need more competitive public authorities.

3) The future of Europe cannot be properly treated unless the potential role of Russia is considered in the making of wider and stronger Europe. For the time being, Russia is still in the situation where necessary institutional frameworks for modern economy are just simply not there. As some Russians have expressed the issue, there has been a tendency to privatize the profits and nationalize the costs. New social, political and economic institutions are needed in Russia. Present Russian elite seem to hold a view that Russia will not be a member of European Union in the future but that instead what they want is to create common markets with European Union. The relationship between Russia and European Union can be described by the hybrid concept of cocompetition.