Переселенцы (стр. 2 )

- За целый день наносишься, воз одежды на себе, аж плечи тянет, что делает зимний холод с человеком? – проговорил Семён, разминая плечи.

- Да уж зима нынче не балует добрым нравом, морозы давили серьёзные. Утром выйдешь, так не видать, от тумана да изморози, ничего. Бедная наша речка Чинжала промёрзла до дна, вода идёт сверх льда, опять замёрзнет, как слоёный пирог. Я вот хожу и думаю, где же вы быков своих попоить сможете. А им каждому по паре хороших вёдер воды надо ведь. Со снега столько не натопишь за всю ночь, - начала разговор женщина. - Присаживайтесь ближе к столу, кто помыл руки. Люба, девочка, ты помоги им, полей водички людям над лоханью. Вот тряпка чистая, руки вытереть. У нас сегодня ужин барский, картошка в мундире, да ещё и с солью. И чай травяной.

- По нонешним временам – это пища действительно барская, тяжело подниматься после разрухи да бедности, - поддержал разговор Семён. - Но вот хоть разрешили немного торговать, двигаться, делать деньги, может, удастся нам раздвинуть плечи – то, хоть не во всю ширь, но по-человечески, хоть не гнуться бы перед каждым. Воевали, воевали, били друг друга, красные - белых, белые - красных, поуничтожили половину человеческого люда, а теперь опять вернулись на круги своя. Что изменилось, да только вывеска на волостной управе, написали да прибили новую, теперь называется сельский Совет. А ту же работу и выполняют люди, только стараются что-то новое придумать, а оно не придумывается. Вот и вернулись к старому, как при царском режиме начали извозом заниматься, заимки начали обрабатывать, пашня вся позаросла бурьяном. Ленин башковитый мужик, я его видел, когда был в Питере, как раз он вернулся в Россию из эмиграции на Финском вокзале, краткую речь говорил, на броневике под прожекторами было хорошо видно. Простой, нормальный мужик, говорит без бумажки, понятно и доступно каждому. Такой, как Ильич, должен вывести нас на достаток, на сильную страну.

Обжигаясь горячей картошкой, чистили её, прикусывая солёными огурцами, нарезанным луком, да мелкими кусочками сала с домашним свежим хлебом. Картошка была хозяйская, а всё остальное из съестных дорожных припасов.

- Кушай, девочка, кушай! Как тебя, Люба, зовут? Наедайся, а то так и замёрзнуть не долго…

Сидевшая рядом женщина покачала головой, глядя на Семёна, он понял, что затронул запретную тему.

- Я уже так наелась хорошо, давно сало не кушала. Хлеб вкусный, такой мама пекла наша. И огурцы, хрустящие с луком, как тятя любил. - По её щекам непроизвольно потекли слёзы, но она кажется, их и не замечала, - меня Люба зовут, мама звала Любушка, а тятя – Любаня. Я думала, что тятя за мной приехал наконец-то. Вы как подъехали к воротам, так я и одеваться не думала, скорее выскочила навстречу, он такой же, как вы, большой, сильный и красивый, вы так похожи на него, он только чуточку постарше вас. Что они там так долго? Я уже все глаза просмотрела, глядя на тракт. Хорошо, что дорога идёт мимо дома.

Она потупила глаза, отчего её ресницы стали ещё длиннее, а лицо выразительнее и строже. Семёну стало не по себе, как он влез с этим разговором, полез в воду – не зная броду. Что-то случилось, а девочку держат в неведении, видимо.

- Люба, Любаня, Любушка, ты не переживай, всё образуется. Раз я похож на твоего тятю – буду я твоим тятей, у меня девочка уже есть, Ирочка, ей скоро будет одиннадцать, да вот сынок родился недавно 19 января, на крещенье, Григорием назвали. А это мой племянник Дмитрий, а дома ещё и второй племянник Андрей. Они у нас погодки, Андрею-15, а Дмитрию-14. Это они у нас от природы такие большие, отец их – покойник Тимофей, царство ему небесное, был сильным и красивым. Да и мать их Матрёна под стать своему мужу: рослая, красивая, спокойная.

- Так мы с Дмитрием одногодки оказывается, вот интересно. А я думала он постарше меня, такой важный, серьёзный.

- Ну, вот и познакомились, - сказал Семён, - осталось теперь одно выяснить, кто ж сидит рядом со мной на лавке? Я чувствую родственница, а вот до конца не разберу какая?

- Я сестра Матрёны, двоюродная, зовут меня Тамара, мои родители живут рядом. Когда Матрёна с Тимофеем надумали приобрести дом в Андреевке, я им посоветовала этот дом, просторный, тёплый, капитально построенный, двор большой, загороженный, а самое главное, рядом проходит учаралский тракт. Видно из окна, как идут обозы, едут сопровождающие верховые с ружьями. Сейчас охраняют обозы от нападения красногвардейцы, а раньше при старом режиме сопровождали семиреченские казаки. Когда началось вот это смутное время, никто не охранял обозы, и распоясались нацмены, а им украсть – мёдом не корми, воровистые до ужаса. Они, может быть, и не хотели убивать чумака, а кто ж добровольно отдаст скотину и груз, начинают защищаться. Чумаки же пешие, едут на возах, на санях. А нацмены, восставшие те верхами – уже преимущество; чумаков один – два человека, а басмачей - десяток, ещё преимущество; чумаки с палками, а нацмены с саблями, пиками, да и с ружьями – вот тебе и третье преимущество. Если бы разрешили чумакам возить с собой оружие, было бы другое дело. А не разрешают. Чумака можно проверить, на тракте, на заезжем дворе, а как проверить басурманина, вот он был, а заехал за бугор или за бархан и попробуй, докажи, что это он нападал на обоз чумацкий. Ружьё сунул в кусты чия или заросли чингила и все дела, обыскивай его, если догонишь, вот и мой муженёк тоже извозом занимался в старое время, и в смутное, потом после случая с вашими Тимофеем да Ёськой, когда Матрёна, сестра моя, забрала пацанов своих, Андрея да Дмитрия, они же были тогда, наполовину меньше по возрасту, одному лет восемь, а другому – семь и переехала в Герасимовку, к вам, тебя тогда не было, Семён, ты был на службе. Она сутками тут, как волчица, выла, всё думали, конец нашей Матрёне, сорвёт ей крышу. А уехала в Герасимовку, там успокоилась, люди, родные, оттаяла, ожила. А мы с полгода подождали её, со своим и перешли сюда в дом Тимофея да Матрёны. Надумает вернуться с детьми Матрёна в свой дом, ну тогда освободим. А так бросать опасно, и растянуть могут всё, да и сожгут и дом, и усадьбу. Людей злых намного больше, чем добрых. Ну вот, это ещё до прихода Анненкова, сдружился мой муж с местным, Кислицыным Лёнькой и возят потихоньку грузы, стараясь не брать пищевые продукты, а всякое несъедобное, железо, литьё, оборудование. А у Кислицына Лёньки был родный брат, Василий, жил в Антоновке, тоже занимался извозом. Заехали они к Василию в Антоновку, а там одна дома только Люба, вот наша девочка. Сходили в Верный с грузом, назад ворочаются в Антоновку через полмесяца, больше, опять одна Люба дома. На вопрос, «где отец с матерью», она толком не может ничего рассказать. «Поехали по делам, скоро приедут», сказали. Переночевали в доме Василия, до утра так и не появились отец с матерью Любы. Тогда Лёнька говорит моему: «Надо забирать девочку, что ж она тут пропадёт одна. Когда мы теперь опять заедем к брату Василию? Дом-то на попутной дороге, но не это главное». Приехали они сюда вечером, во двор поставили сани, переночевали и уехали ещё по-тёмному, холод был жуткий, а девочка осталась у меня, мы с ней так подружились. Ждать – пождать нет ни мужа, ни Кислицына Лёньки. Вот и смотрим теперь в окно на тракт с Любой, она ждёт тятю с мамой, а я мужа своего, но нет никого, никто не едет. Когда забирали девочку с дома Василия в Антоновке, то наказывали всем соседям, где она будет находиться, чтобы за домом смотрели. Дом хороший, большой, жалко дом. А ничего нет. Ну, давайте, молодёжь, идите во вторую комнату, зажигай лампу, Дмитрий, она там и стоит, где стояла и при вас. А мы поговорим своё с Семёном.

Дмитрий зажёг настольную лампу во второй комнате, высветив фотографии на стенах в разных рамках, рисованные портреты, две заправленные кровати с пирамидами подушек, да жаккардовыми коврами на стене.

Тамара, пропустив Любу во вторую комнату, так называемую горницу, прикрыла плотно двери.

- Пока детей нет, дорасскажу же историю, до конца. Через месяц с небольшим заезжает чумак на санях, человек незнакомый, спрашивает мужа моего и Кислицына Лёньку. Говорит, привёз новость, да новость нехорошую. А Люба выскочила из дома раздетая, как сегодня, на мороз. Я на неё пошумела, чтоб заходила в дом, не мёрзла, а сама слушаю, что скажет заезжий. Оказывается, он ночевал в Антоновке, в заезжем дворе, вечером пришёл в заезжий двор сосед Кислицына Василия, рассказал, что нашли и Василия, и его жену, начал подтаивать снег понемножку, и трупы показались из сугробов, рядом конь в овраге, сани. Уже птицы поклевали, звери грызли. Видимо попали в снегопад сильный, буран, лошадь сбилась с дороги и свалилась в овраг вместе с санями, а они бедные решили переждать непогоду, так и сидели рядышком. Похоронили их на кладбище в Антоновке. Человек рассказал всю эту историю, я его поблагодарила за заботу, пригласила переночевать у нас, заезжать, но он наотрез отказался, мотивируя это тем, что им сегодня не до гостей. Новость плохая, тяжёлая новость, как-то надо рассказать девочке, а я, как вспомню о Матрёне, после гибели мужа, так меня аж трясти начинает. Девочка Люба и ждёт, и сегодня выскочила на босу ногу в калошах на улицу, ей показалось, тятя приехал. Уже пять лет как Люба со мной, уже пять лет как я жду своего. Если бы кто остался живой или муж, или напарник Кислицын Лёнька, то за пять лет нашли бы путь к дому нашему. Значит, нет, ни того, ни другого. Я что хотела просить тебя Семён, ты сват наш, родственник, твой старший брат держал мою сестру, двоюродную. Будешь ехать до Семипалатного, спрашивай, может, кто, что знает о Ткачёве Иване Лаврентьевиче, он с 1885 года рождения, да я и фотографию тебе сейчас дам, возьмёшь с собой. Она у меня в горнице лежит.

Тамара, внезапно открывшая дверь в горницу, заставила вздрогнуть Любу и Дмитрия, которые мирно беседовали, сидя у стола с лампой. Люба была весела, её взгляд сиял чистотой и нежностью, она впервые почувствовала, как бьётся сердце, как тает лёд отчуждения от нежного, бархатного голоса Дмитрия, как приятно смотреть в его лицо, в его искренние глаза, она чувствовала себя на седьмом небе. Целая вечность прошла с тех пор, когда она рассталась с отцом и матерью, обещали быстро съездить по-делу, вернуться. Это был самый счастливый день в её жизни, она видела, как смущался Дмитрий, как росой покрывался его носик, а он широкий ладонью рабочего парня вытирал его, опуская глаза вниз, как девочка. Через проём двери Семён сразу же увидел реакцию племянника на открывшуюся дверь: «зачем вы открыли дверь?» – говорили его глаза.

- Закрой Тамара дверь, ага плотнее. – Попросил Семён, - давай я подпишу фотографию, так , 1885 год рождения.

Ещё долго сидели Тамара с Семёном в кухне, а Дмитрий с Любой в горнице. Тамаре было тяжело поднимать одной Любу, а теперь ещё сложнее становилось с каждым годом, девочка превратилась в девушку. Надо определяться самой с личной жизнью. Сколько же можно ждать, а кого ждать? Семён сидел, слушая рассказ – исповедь Тамары, чувствуя, как тяжелеют уставшие за день веки, но ему не хотелось перебивать женский затянувшийся монолог, как не хотелось видеть напуганные глаза Дмитрия и Любы открывшейся дверью.

Первая спохватилась Тамара, вскочила со стула, забегала по комнате, полночь пробили ходики. Постелили, одну койку для мужиков, одну для себя. Хотя в голове всех четырёх вырастала совсем другая комбинация.

Вышли во двор, проверили груз и быков, мужики, за ним выскользнули Люба и Тамара.

- Ой, тёть Тамара, какой Дмитрий хороший, такой красивый у него голос, сам высокий, сильный, а руки как у взрослого мужика, наверное, работящий парнишка.

- У них все работящие Любушка, это серьёзные люди, не нам чета. Главное, что старообрядцы, не пьют, не курят, здоровые как быки, да спокойные до ужаса.

А в тот же момент в доме состоялся другой диалог, Семёну задавал вопрос Дмитрий, он обращался к нему на людях дома всегда официально, чувствуя, что ему импонирует официальность.

- Семён Фёдорович, а Люба нам родственница или как, я что-то не понял?

- Нет, Люба, Дмитрий Тимофеевич, нам никакая не родственница, она только живёт с Тамарой в твоём доме, а так Люба нам не родня. А почему ты так спрашиваешь племянничек?

- Хорошая девушка Люба, красивая, такая сообразительная, умненькая и скромная. А мы на обратном пути будем сюда заезжать?

- Ну а как же, Дмитрий! Тут твой дом, заехали и успокоились, с домом всё в порядке, всё как должно и быть. Видишь, даже Аккоз нашёлся, ваша собака сама нашла ваш дом. Утром покорми его сухим размолом, нет, так мешанку сделай, ему будет приятно, хозяин приезжал, покормил его. А следующий раз надо будет захватить из дома мешок ячменного размола для собаки. А мать твоя, как довольна будет, что мы заехали сюда. Ну, давай ложись под стенку, а то уже девчата идут.

Но это была не ночь отдыха, попеременно вздыхали и ворочались и на той кровати, и на этой. Пока ходики не пробили четыре часа. Семён, несколько раз задремавший, толкнул легонько Дмитрия, потом потряс его за плечо. Дмитрий, так и не спавший в ночи, а лишь грезивший четыре часа напролёт, сделал вид, что спит.

- Просыпайся, сынок, вставай, пора уже. Пока запряжём быков, пока выедем, да и доехать надо до заезжего двора, а тут просидим – обоз и уйдёт без нас, как же мы без сопровождения.

Одевались они в темноте, не зажигая света, но как только вышли в кухню и зажгли керосиновую лампу, за ним следом вышла Тамара с ясными глазами, а за нею и Люба.

- Да что ж вы-то пососкочили девчата, такая рань ещё, это нам ехать надо, чтобы обоз не ушёл без нас.

- А нам надо покормить вас, ребята, чтобы у вас силы хватило не отстать от быков – ответила Тамара. - Самовар раскочегарим на полный и кипяток будет. Завтрак – это святое дело.

Семён с Дмитрием одевались серьёзно и неторопясь, холод на улице протягивал через щели в дверях, чувствовалось его дыхание.

Выводили быков из-под навеса, запрягая их в ярма, Дмитрий покормил собаку мешанкой. Зашли в дом, попили чаю, а Семён заварил ещё для себя смесь трав в большой бутылке, бессонная и переживательная ночь, да ещё вечерние разговоры могли сбить его с обычного режима. Он помнил наказы любимых женщин и следил за состояние нервной системы и психики. Чувство разочарования или даже искренней радости откровенно пугали его. Видимо поэтому он часто любил цитировать праведника Иоанна Крондштадского слова: «Нет выше науки, чем научиться - самим собой владеть». Человек должен вести себя в рамках, отбрасывая уныние, а так же разочарование и радость безумную, и безудержный смех – как грех. Только не выходя за рамки дозволенного, можно достичь науки, которой нет выше – научиться самим собой владеть.

Уже выходя из дома, Семён спросил у Тамары:

- У вас есть ступа в хозяйстве, хоть деревянная, хоть железная?

- Ну, а как же, без ступы да, без ступки в кухне? Без них не обойтись. Вот Матрёнина деревянная большая, а вот её железная маленькая.

- Сейчас снимем мешок пшеницы с саней и кушайте с дочкой Любой, хоть толкан, хоть кутью, хоть кашку варите.

- Нет, Семён, мы с Любой проживём и на картошке, а если взять, то нам хватит и ведра пшеницы. Лучше будет, если вы в следующий раз привезёте нам готовой муки, так хлеба хочется, давно уже не ели вволю. Спасибо вам добрые люди, спасибо тебе, Семён Фёдорович, спасибо Дмитрий.

Примёрзшие сани не хотели выходить из притоптанного снега двора, пришлось их выпрягать вместе с ярмом и вытаскивать задним ходом быками.

- Спасибо тебе, Семён Фёдорович, разбудил ты нас хорошим словом. – Сказала, целуя свата в щёку, Тамара.

- Спасибо вам, тятя. – Прощебетала Люба и неумело чмокнула Семёна в щёку.

- И тебе спасибо Митенька, - произнесла она, схватив его за руку, - вы же на обратном пути заедите? – Задала она вопрос, но вовремя спохватилась, вспомнив, что перед нею староверы, которые не любят загадывать наперёд, поправилась, – если всё будет благополучно.

- Обязательно заедем – сказал Семён и, погнав быков, зашагал рядом с санями.

Собака Аккоз увидев, как закрываются ворота, а бычьи сани удаляются всё дальше и дальше, завизжал несколько раз.

- Аккоз, перестань визжать и без тебя тошно! – Прикрикнула на него Люба, вытирая слёзы со щёк.

- Да, вот и уехали мужики, какая жизнь интересная, Люба, не успели наговориться, а надо ехать. Вечер и утро, а какой разброс мыслей, сколько поменялось в судьбах. Дай Бог, чтоб повезло им с извозом, с торговлей. С приятными людьми приятно и общаться.

Войдя в дом, снимая верхнюю одежду, Тамара сказала:

- Ну досыпать, Люба, будем, нам некуда спешить, а встанем, Бог даст благополучно, тогда сварим кутью, сегодня праздник будет, объедаловка. Нам с тобой горсти пшенички хватит для этого. Я лягу на ихню кровать Люба.

Через минуту со второй кровати послышался голос Любы:

– Тёть Тамара, тёть Тамара, можно я тоже лягу на вашу кровать, что-то замёрзла я одна.

Люба перебралась под стенку и уткнувшись носиком в подушку, где только что лежал Дмитрий, и оставался тонкий запах его тела, она уснула с улыбкой на лице, впервые за многие последние годы.

***

- Что-то я так плохо сегодня спала, Оксана – растирая отёкшие глаза, произнесла Матрёна, - так плохо спала. То Семён Фёдорович снился, то Дмитрий, с какой девочкой пришёл вроде к нам на усадьбу, даже не девочка, а маленький ребёночек, едва ходит, но в платье уже. А дед Фёдор ругается, что-то ему не нравиться, я в жизни от него такого не слышала. Какие-то собаки лают, свиньи вокруг меня, за полы хватают. Я аж закричала ночью, наверно и Иришку разбудила.

- Ничего тут хитрого нет в твоём сне сегодняшнем. Семён сегодня ночует в вашем доме, разговаривают, сидят. А девочка, дитё как ты говоришь, это диво – удивляться будешь от Дмитрия своего. А дед Фёдор ругается во сне, это тоже хорошо, сон всегда наоборот, вот этому удивлению от поступка Дмитрия – он будет рад безмерно. А собаки лают – это люди обсуждают, а свиньи вокруг, так это пакости будут делать, но всё без толку. Вот и всё Матрёна, жди своего сыночка «с дивом». Чем же удивит тебя меньшой?

***

К заезжему двору Семён с Дмитрием подъехали вовремя. Первые сани выезжали из двора по направлению на север, на Семипалатное. Сегодня предстояло дойти до Кызылащи. Таков путь по тракту. Ходка дня равняется умеренной силе тягловых животных. Вчера они прошли 24 километра, по пересечённой местности, какие были подъёмы большие по полтора, два километра. А сегодня, тракт накатанный, дорога ровная, с уклоном, так что отдохнувшие быки за ночь, накормленные сеном и ячменной дертью, одолеют путь с лихвой. А им и надо приехать туда чуть раньше, Семён хотел показать могилу отца и дяди, а точнее место гибели их, племяннику Дмитрию. Он обратился к вознице, выходившему впереди бычьих саней из заезжего двора:

- Вы не подскажете, где можно попоить быков?

- Подскажу, подскажу. Я тоже не поил ещё своих – беззлобно ответил вислоусый чумак.

Семён пристроил своих быков следом за вислоусым, дав разрыв в 10-15 метров, чтобы быки не порвали мешки с зерном на передних санях. За Семёном встал Дмитрий со своими бычьими санями, так же с разрывом. Тёплый ключ был под небольшим обрывом недалеко от речки Чинжалы с хорошим подъездом. Быки долго пили, наполняя влагой, объёмные требуха, облизывались и вздрагивали всем телом, прогоняя мороз с лохматых спин. Дорога шла под уклон. Сегодня можно было не идти следом за гружёными санями, а ехать, сидя на мешках с пшеницей: мягко, тепло, вольготно. Пригревало поднявшееся солнышко, да то и дело возничие окликали друг друга назойливыми вопросами. Завтрак в доме Тамары с Любой согревал путников до полудня, а в полдень Семён позвал племянника на свои сани и наскорую руку съели по пару картофелин с салом, Семён запил настоем трав свой обед, а Дмитрий – холодным чаем. Потом взяли по паре горстей жареных семечек из клеёнчатого мешка, и Дмитрий перешёл на свои сани. Бойцы, сопровождавшие обоз, то ехали по бокам, то впереди обоза, а то позади него, но никогда не вместе – видимо так была инструктирована программа их действия. Дмитрий заметил, если впереди намечался подъём, то они оба старались держаться ближе к голове обоза, а переехав через перевал сдвигались назад. Немногословные и подтянутые, они внушали уважение к себе степенностью поведения, дисциплиной и выполняемой работой. Как и предполагали в Кызылащи прибыли ещё засветло, загнали сани на территорию двора и пораспрягав быков, поставили их к кормушкам. Ещё в пути Семён договорился с вислоусым, чтобы тот присмотрел с полчаса за грузом и быками, но когда приехали на место, то смотрящих набралось больше. На юг с Семипалатинска шли три герасимовских чумака, знакомые до боли люди: Назаренко Мишка, Покидко Антон и Калантаев Алексей. Когда Семён бегло рассказал цель получасового выхода из заезжего двора, то Мишка с Антоном остались смотреть за грузом и быками, а Калантаев Алексей присоединился к ним сходить на место гибели Тимофея и Ёськи. За горкой, недалеко от заезжего дома, росли заросли чингила и две старые большие джиды под которыми и нашли свою смерть братья. Снег занёс впадину у растущих деревьев, которые как два православных креста отмечали место гибели и захоронения братьев. Семён, показав впадину, занесённую снегом Дмитрию, трижды осенил крестом место гибели, потом себя. Передал слова отца Фёдора, Матрёны и Татьяны, приготовленные для них. Ещё пообещал заботиться об их семьях, помогать им, насколько это возможно. Дмитрий стоял рядом, молча, слушая старшего.

Семён с Калантаевым Алексеем отошли шагов за тридцать к заезжему двору, оставив Дмитрия на месте трагедии отца и дяди. Дмитрий молился стоя, потом опустился на колени, шепча молитву, встал что-то говорил отцу, о чём-то спрашивал и что-то уверенно обещал.

Ни Семён, ни Калантаев Алексей, ни единым словом не обмолвились между собой, так и шли к заезжему двору с непокрытыми головами, неся шапки в руках. Калантаев Алексей был одногодком Тимофея, дружили в детстве, вместе женились. Ужинать не хотелось, забрав мешок с продуктами, так и положили его опять в сани.

- Иди, ложись, спи, сынок, в комнату, я подежурю сегодня. Дай только твой тулуп, он намного просторнее чем мой. - Сказал Семён, и надев тулуп Дмитрия, свалился на сани. Все мешки на санях были перетянуты металлическими тросиками, поэтому вытащить мешок не так-то было просто, да и кому это надо было, когда на каждых, или почти на каждых санях с грузом лежит возничий. За ночь, дважды проснувшись, Семён встал с зарницей и пошёл будить племянника, спавшего в комнате. Тепло в комнате уже выдуло ночным ветром, поэтому в комнате не на много было теплее, чем на улице. Пахло табаком, спёртым воздухом, да удушливым запахом грязного белья и немытых месяцами людей.

- Вставай, сынок, уже пора – сказанное Семёном шепотом, прозвучало как через громкоговоритель. Ездовые просыпались, соскакивали с нар, одеваясь на ходу, откашливаясь и торопясь, будто бы их скорый поезд стоит на этом полустанке всего лишь пару минут и ходит только раз в месяц. Однако надо было торопиться, подремать можно было и в пути, тем более большая часть пути до Учарала шла опять уклоном вниз. Выбираясь из загромождённого заезжего двора со своими бычьими санями, возничие незлобиво ругались на непослушных быков, на неправильно поставленные вечером сани, одновременно просыпаясь окончательно и приводя свои чувства в рабочее состояние. Как и вчера, Семён выехал за вислоусым чумаком, за Семёном пристроился Дмитрий. Быки, отдохнувшие и накормленные, весело бежали накатанным трактом под гору, иногда даже сдерживая набегающие гружёные сани своими громадными увесистыми рогами. Сена прессованного оставалось по четыре тюка теперь на каждых санях у Касьяновых, всё-таки это была большая помощь животным: сено, не солома. Да вдобавок ячменная дерть по два черпака на каждого быка в сутки – хорошее подспорье для сохранения тягловой силы.

- Поить сегодня будем? – шутя, прокричал вислоусый чумак Семёну.

- Будем, будем – в тон ему отвечал Семён.

К Учаралу подошли ещё засветло. Весь обоз поворачивал к заезжему двору, а Семён предупредил сопровождающих бойцов, что они с племянником будут ночевать в усадьбе брата. Назвав фамилию и координаты места ночлега, Семён повернул быков и знакомой дорогой поехал к дому Касьянового Ёськи. Быки шли знакомой дорогой, предчувствуя скорый отдых и кормёшку. Двор был хорошо расчищен от снега, под навесом очищено от навоза, а в яслях аккуратно сложены объедья. Прошлый раз Семён читал мораль Емельяну и за двор, и за навес, и за ворота, которые нельзя открыть. На сей раз, всё работало, как часы. Бычьи сани чётко были поставлены во двор, быки – живо к корму, ворота – на замок.

- А чего это Дмитрий, он тоже чумачит с вами, дядя Семён? – спросил Емельян.

- Да он начал заниматься извозом, он уже взрослый парень, не так как некоторые, сидят на тёплой печи, бояться замёрзнуть – подогревал Емельяна Семён.

- Я тоже хочу заниматься извозом, я старше не только Дмитрия, а даже и Андрея на целый почти год. И мама мне разрешит. Правда, же мама? – обратился он к Татьяне вышедшей на крыльцо.

- Это как Семён Фёдорович решит, так и будет. Об этом во дворе не галдят, а решают в комнате и потихоньку. Помнишь, как говорил твой отец покойный, царство ему небесное, Ёська: торговля святое дело, она не любит шуток.

Ночёвки у родственников или у близких людей всегда заканчиваются тем, что до полуночи или даже за полночь время проходит в разговорах, а подъём, как всегда, в четыре утра. Неотдохнувшие, невыспавшиеся мучаются возничие целый день, пока не представиться возможность расслабиться сном. В комнате пахло, жареной картошкой, на столе лежали свежие лепёшки, солёные овощи, на плите булькал чайник, пахло уютом и появившейся небольшой возможностью побыть в домашних условиях. Семён так любил после морозного дня войти в тёплую комнату, чтоб горела печка, на печке кипел чайник и пахло жареным. Вот Татьяна и подсуетилась сегодня вдвоём с Ульянкой в комнатах сделать, так как любил Семён. Она была благодарна ему за посещение их Семёном, за помощь, за момент в жизни, когда тебя выталкивают из забвения, собственного небытия. Ты, вроде бы, ещё и живёшь, а тебя, вроде бы, и не существует уже. Появление брата мужа (деверя) в их доме заставило понять своё необходимое участие в восстановлении семьи, в формировании у детей взрослого подхода к жизни. Было приятно слышать сейчас ещё почти детские требования или просьбы Емельяна, но они были бы невозможны без участия её деверя, Семёна Фёдоровича. Вошедшие здоровались, с находящимися в комнате. Семён обнял Ульянку, поцеловал её в лоб, передал привет от Ирочки, Оксаны, от дедушки и тёти Матрёны. Потом обнял Татьяну, целуя её в обе щёки, со смехом, с шутками, весь дом сразу наполнился иным содержанием смысла суетности нашей бренной жизни. Сполоснув руки и умывшись, покушали. Начался чай. Семён рассказывал о делах в отцовском поместье, что родился сын Григорий, что он с Оксаной рады безмерно, что всё благополучно, ребёночек здоров, набирает вес, молока хватает. Рассказал о начале извозного бизнеса с племянником Дмитрием, что приобрели пару быков, после того, как он крутнулся прошлый раз с пшеницей. Теперь вдвоём веселее, да и помочь надо семье покойного брата Тимофея, царствие ему небесное, ни за что убиенного. Что заезжали в Андреевке в дом Тимофея, всё благополучно, дом в целости и сохранности, живёт двоюродная сестра Матрёны с девочкой сиротою Любой…. Когда Семён произнёс слова «сиротою Любой», Дмитрий даже привстал на лавке, хотел возражать дяди, что нет, это не так, их не нашли, просто, может быть, лучше сказать без вести пропавшие. Но Семён, глядя на Дмитрия, спокойным голосом продолжал свой рассказ о том, что нашли отца и мать Любы, похоронили их останки на Православном кладбище в Антоновке. Что заезжал какой-то чумак и передал двоюродной сестре Матрёны – Тамаре, чтобы та рассказала бедняжке Любе, что у неё больше нет родителей, а Тамара никак не осмелиться сделать это. Там не девушка Люба, а ангел Божий, прямо совершенство само. Она бедненькая уже пять лет смотрит на тракт, думает, что вот-вот подъедут её родители, что найдут её. Горе, большое горе свалилось на эти детские плечи и судьбы. Заезжали на место гибели Тимофея и Ёськи, под Кызылащами. Рассказали нашу обстановку, передали приветы ото всех, и от вас тоже. Дмитрий побыл на месте захоронения, пообщался с отцом родным, да с дядей. Тяжело, очень тяжело подниматься с колен, вырываться от бедности надо и необходимо, иначе нашим детям не удастся начать нормальную, человеческую и достойную жизнь.

- А теперь давайте перейдём на конкретность разговора с Емельяном. Мы на Семипалатное пойдём с Дмитрием, вдвоём. Надо заработать денег, чтобы приобрести третью пару быков для Емельяна. Если всё будет благополучно, то мы на обратном пути захватываем Емельяна с собой. Ещё одна ходка извозом, возможно, будет на санях, потом надо переходить на колёса. Теперь посмотрите на вот эту фотографию, может быть, кто уже видел этого человека, это муж Тамары, Ткачёв его фамилия, зовут Иван Лаврентьевич, 1885 года рождения.

- Ну-ка, дай-ка я погляжу ближе – попросила Татьяна, взяла фотографию в руки и поднесла её ближе к лампе, сощурив веки – вроде бы лицо и знакомое, а вот не вспомню, где я его видела. Но что видела его – это точно.

- Дядя Семён, а можно я с вами тоже поеду – тихим голосом произнесла Ульянка, не глядя на Семёна.

- Конечно, поедешь девочка, только не в следующий раз, а через раз. Тогда будет уже теплее, как раз ближе к Пасхе, что-то решим. Мама Таня тоже бы поехала, наверное?

- Я каждый год на Пасху ходила в Герасимовку на кладбище, хоть и не знали, где похоронен Ёська со своим братом. Старые люди говорили, сходи на кладбище, к маме Стеше на могилу, она всё равно передаст своим сыновьям заботу об усопших, я так и делала. И легче было от посещений таких. Я же не знала, что проходила мимо места захоронения Ёськи, господи, как же тяжело нам было без него. Ты уж, Семён Фёдорович, не оставляй нас без внимания, я тебе до конца дней своих буду благодарна за поддержку, за участие, за помощь.

- Да, Дмитрий, сидим мы с тобой, наелись, напились, приветы передали от своих, а подарки, что так и повезём назад – засмеялся Семён.

- Я сейчас, - сказал Дмитрий, выбежал во двор и вернулся с небольшим мешком (оклунком), передав его в руки старшего.

- Ну, освободите нам мешочек, - шутя, сказал Семён, приготавливаясь ко сну. – Пошли, мужики, глянем, что там с хозяйством нашим…

Быки управились с порцией сена и размола, а теперь неторопливо занимались жвачкой.

- Так, - важно произнёс Дмитрий, как знаток дела, не глядя на Емельяна, обходя быков с керосиновым фонарём – жуют все, носы мокрые и холодные.

- Ну и что это значит? – спросил Семён.

- А это значит, что быки здоровы, как быки. А мы можем спокойно ложиться спать. Как зайдём в дом, Емельян, отпустишь собаку. Замок на воротах повесили?

Смешно было слушать команды Дмитрия, но они были по делу, справедливости ради надо отметить.

Когда Семён открыл глаза, из кухни просвечивались, через щели в дверях, лучики света лампы, слышно было движение людей и звуки приготовления пищи. Одевшись, Семён разбудил Дмитрия, Емельян проснулся сам.

- Вставай, сынок, вставай, пора – сказал он ласковым голосом, не называя имени, для них обоих было приятно звучание этого слова, потому что никто, кроме матери, не произнесёт его им.

На кухне орудовали Татьяна с Ульянкой, завтрак был готов, чай кипел. Семён положил в большую бутылку порцию травяной растительности, отставил с плиты кипящий чайник, чтобы не лопнула от крутого кипятка бутылка, немножко подождал и начал заливать чуть остывшую влагу в бутылку. Ульянка, как завороженная, смотрела, как делает дядя, чтобы в следующий раз самой приготовить ему отвар. Она любила дядю Семёна, как родного отца, да он и был им последнее время вместо отца. Они уложили с мамой гостей спать, а сами готовили нехитрые кушанья, хоть заботой компенсируя помощь и поддержку им. Только душа русской женщины способна на такое самопожертвование, нет других наций похожих на нашу. Только русская женщина готова вынуть свою душу за стабильное отношение к ней, за помощь, за внимание. Деверь был для Татьяны теперь и её братом, и её отцом. Как они были похожи с покойником мужем, и фигурой, и голосом, и манерой кушать, и даже спать, ночью она несколько раз заходила в горницу, где спали мужчины только с одной мыслью увидеть, как спит Семён Фёдорович, закинув руки за голову и с таким звучным храпом, что, кажется стёкла в рамах вибрируют в такт с ним. Но это был такой благозвучный храп для слуха Татьяны. Она просыпалась в пору своего замужества не от того, что храп начинался, а потому, что храп внезапно прекращался.

Завтракали быстро, по-деловому велись краткие разговоры, в основном всё было сказано вечером. Теперь оставались только детали: надо Емельяну вещи одеть потеплее, спать ночью приходиться и вне помещения. А помимо всего прочего на ногах обувь (валенки) должны быть с галошами при дневных оттепелях, чтобы не промокали. Татьяна собрала им в сумку на дорогу, что могла приготовить за ночные часы и начали прощаться – Татьяна хорошо знала, женщин во дворе не должно быть при выезде обоза. Она обняла деверя крепко-крепко, и нежно поцеловала его в губы:

- Спасибо тебе, Семён Фёдорович, ты теперь один у нас на всех, дай Бог тебе здоровья, дай тебе сил и покоя душе твоей. Без тебя мы все подохнем, как мухи зимой, кто от холода, кто от голода. Счастливого пути и хорошей торговли!

Ульянка, как котёнок, прижалась к дяде Семёну, чмокнула его в щёку и слёзы не дали сказать ей то, что она думала сказать.

Выезд был для бычьих саней здесь более удачным, да и двор очищен серьёзно, поэтому проблем не было. По-мужски пожали руки на прощание, а Емельян сняв шапку, побежал на улицу встречать обоз.

У заезжего двора пришлось чуточку подождать, вначале начали выходить бычьи сани в южном направлении, но это не изменило положения дела и настроения наших героев. Поскольку за Учаралом начиналась полоса Джунгарской равнины, досягаемой ураганной силы ветру «Евгей». Прежде чем ехать, надо глянуть на солнечный лик. Иначе – нельзя. Ушедший в южном направлении обоз уже поднялся на полгоры, когда наконец, выглянуло что-то блеклое, мутное, как молочный кисель, в густом тумане. Сегодня ветра не должно быть – сказало некрасивое солнце и опустилось в туман вовсе. Впереди всех поехал вислоусый чумак, за ним пошли сани Семёна, Дмитрия и всех остальных. Обоз собрался небольшой на север, восемь саней, на южном направлении ушло в два раза больше. «Неужели все возили туда пшеницу» думал Семён, но его неожиданно прервал голос вислоусого чумака, который знаками призывал подойти к нему. Во время выезда обозов, Семён ходил и показывал фотографию Ивана Лаврентьевича, может кто-то видел, слышал о нём. Но никто не мог вспомнить этого лица, ни те, кто ехали на юг, ни кто ждал появления солнца, двигаясь на север. Ни один человек не взял фотографию с интересом, разглядывая её. Семён чуть было не пошутил по случаю, ежедневной шутки вислоусого чумака с интересным, длинным именем Иннокентий; «а сегодня будем поить быков?» Поравнявшись с санями Иннокентия, Семён вопросительно смотрел на него, что он хотел сказать.

- Ну-ка дай фотографию того мужика, я гляну ещё раз…

Фотография лежала в портмоне, где были документы, деньги, справки на пшеницу с сельского Совета. Он отдал фотографию Иннокентию, тот долго смотрел на изображение, потом поглядывал по сторонам, опять на изображение… Семёна уже начала раздражать эта комедийная сцена, но он сдержался.

- Ты, как тебя зовут? Семён, дашь мне эту фотографию ещё и после обеда, часа в 3, в 4 пополудни. Ты не обижайся, я в этом кое-что понимаю. Мне ничего не надо, но я помогу бабе разыскать мужика. Сейчас ничего не могу сказать.

Когда было часа три пополудни, Семён догнал сани Иннокентия и подал ему фотографию Ивана Лаврентьевича. Он, как и в утренние часы, долго смотрел на изображение, потом поглядывал по сторонам, потом опять на изображение. Иннокентий, как удод крутил своим длинным носом и вислыми усами из стороны в сторону, а потом вообще остановил быков и отошёл в сторону, держа руки вытянутыми в разные стороны, сам поворачивался по часовой стрелке. Вернулся на сани, отдал фотографию Семёну, вытер пот с лица носовым платком и, тронув быков с места, начал говорить: