Переселенцы (стр. 5 )

- Отпустите его, больше не надо его бить, пусть идёт, да отвыкнет ходить по ночам в заезжий двор, дорогу сюда забудет – прокричал кто-то из глубины двора, как глас вопиющего.

Ворота приоткрыли и выпустили незваного ночного гостя, шатаясь и не произнеся ни единого слова, он и скрылся из вида. Семён нащупал свою большую бутыль с отваром, отхлёбывая по холодному глотку несколько раз, наконец, почувствовал, что начинает успокаиваться. Чумаки просыпались, шумно обсуждая ночное происшествие, рассказывая друг другу как это было. Проснувшиеся племянники подошли к Семёну Фёдоровичу, который держа в руках заветную бутылку, крепко спал. Андрей сделал знак Емельяну, надо подождать, сам проснётся.

Несмотря на разговоры, звуки, шум собирающихся чумаков, Семён спал ещё минут пятнадцать, потом прокашлялся и, проснувшись, сел на мешках.

- Ну, что, встали парни? – спросил он, - а я что-то придремнул.

- Зато всю ночь не спал – раздался чей-то голос, - не тебе себя казнить!

Выезжали из заезжего двора Молочайкины последними, ушли все сани порожняком в южном направлении, на ярмарку с зерном чумаки торопились как никогда. Семён Фёдорович неспеша довёл обоз до ярмарки, потом проехал на своё обычное место, которое уже освободилось. И развернул все сани в ряд, ослабил перетяжку тросиков и, подняв пару мешков, развязал их, предоставив пшеницу на обозрение. Такое же мероприятие провели племянники Андрей с Емельяном. Стояли более часа, много подходило купцов, но покупателей среди них не было. «Вот если бы отборную пшеницу да по рядовой цене» - так и написано было на их лицах. Семён прилёг на мешках, спокойно наблюдая за ярмаркой. Андрей с Емельяном и цену назовут, и товар покажут. Но лежать ему долго не пришлось, как будто вихрь влетел на территорию ярмарки, всё зашевелилось, заговорило, задвигалось по рядам: купец всегда виден на ярмарке. Да, Семён не ошибся, это был тот же скупщик зерна: круглый человечек в хорошем полушубке и новых валенках.

- Ну, прибыли опять? – спросил он Семёна, - на этот раз вас трое? Сколько пшенички?

- Всего сотня мешков, в каждом мешке пятьдесят килограмм нетто – гарантия, пропускали через веса.

- Верю, верю. Хорошая пшеничка, да цена высокая – точно так же, как и прошлый раз, проговорил покупатель.

- Она, уважаемый, стоит того, вырастить такую пшеницу в засушливый год надо поливать её потом, да и не один раз. Да две тысячи километров сюда привезти, не фунт изюма, я уже в третьих валенках иду. Отборная пшеница, с одного массива пашни, с одних рук, через одни и теже решёта пропущена, ни пыли, ни сора, смотрите сами. Наша пшеница назад не поедет – я знаю. Только что был какой-то, приценивался, сказал, подождите, побежал за деньгами.

Услышав эти слова от Семёна, спокойно, без суеты глядящего в лицо круглому человечку, тот забегал вокруг саней, заставляя поднимать и развязывать мешки. А что развязывать? Пшеница была безупречного качества, откалибрована, золотистого оттенка, во всех ста мешках одинаковая. Солидная партия говорила сама за себя.

- Ну, Бог с вами, забираю пшеничку всю, только доставить надо в тупик к вагону. Вот все ваши денежки, это за доставку. Пошли, пошли, работы сегодня ещё много.

Через часа два, сани были разгружены, только на Семёновых оставался провиант, да прессованное сено с размолом на Емельяновых.

Перевеска, как и прошлый раз, дала вес с красным, то есть с добавкой. Обрадованный, что вес сошёлся, в цене устоялись, Семён всё сверх договорённых пяти тонн отдал круглому человечку на подарок, он быстро пожал руку Семёну и засеменил дальше. Возвращались к заезжему двору налегке, быки по-привычке тянули задние ноги, а передние разбрасывали в разные стороны. В заезжем дворе царило какое-то оживление. Семёна так и подмыло, неужели ночной пришелец тому виной, но когда разобрались в причинах суматохи, то всё оказалось наоборот. Грузы были в Верный, в Гавриловку, но это не устраивало Семёна с племянниками. Уходить позже 20 апреля на санях на южном направлении было нельзя, сюда благополучно пришли только потому, что трижды выпадал небольшой снежок. Бричка была у Емельяна в Учарале, но бричка не проверенная, надёжность её неизвестна. Да и одного парня не отправишь в незнакомые дали.

– Послушаем, что дальше будет – сказал Семён – давайте вначале перекусим, можно было бы и сходить пообедать, но опаски меня берут, каждый раз Семипалатное, что-нибудь преподнесёт.

Ели долго, неторопясь, тщательно пережёвывая пищу. Конечно, горячего бы, оно бы было сытнее. Но всё ещё свежи были воспоминания ночных и неудавшихся попыток воровских, а днём, среди толпы людской, они ещё и краше будут. Уж лучше сухомятка, чем остаться ни с чем. Появившийся хромой, с палочкой, в добротном полушубке и ботфортах, розовощёкий мужчина назвался представителем скотопромышленника Глазкова. У него есть разный груз: соль в комках, залежная, как лизунец, для скота; соль россыпью; оборудование в ящиках, по 200-250 килограмм ящик весом, а общий вес порядка пяти тонн. Семён согласился вести оборудование, выясняя какие условия, куда именно вести груз, сколько заплатят за доставку? Оказалось, что оборудование дорогущее, зарубежное, чуть ли не германское. Везти его надо под присмотром представителя, аккуратно чтобы не повредить. Ящики сделаны добротно, крепкие, но больше, чем в два ряда, их ложить нельзя, таковы требования инструкции по перевозке. Оплата за доставку всего оборудования в целости и сохранности общим весом порядка пяти тонн оценивается в пересчёте на старые деньги в десять рублей.

- Мы согласны везти этот груз – сказал Семён – но не согласны по оплате, груз ёмкий, неподъёмный, его надо грузить, по дороге поправлять всё время, чтобы не сполз с саней. А кроме того, что неподъёмный да ещё дорогостоящий, сами говорите, хрупкий – посколько немцы не дураки, они и пишут, не более двух рядов. Так что за доставку, погрузку, сохранность, аккуратность в пути и разгрузку на месте надо увеличить на треть оплату. Мы трое, все одна семья. Это мои сыновья, будем груз вести аккуратно, грузить и разгружать, а кроме того надо же везти и представителя. Будем надрываться, так знать за что.

Так и условились с представителем скотопромышленника Глазкова, за пятнадцать рублей в пересчёте на старые деньги. Семён хитрил, он знал, как можно грузить такие ящики, не только втроём, но и вдвоём. Сани невысокие, это же не телега. Первым делом надо найти несколько круглых метровых важков, а всё остальное – дело техники. Такие важки – кругляк в две четверти толщиной, валялись в железнодорожном тупике, где надо было грузиться со склада. Поставленные ящики на 3-4 кругляка, легонько подталкиваемые чумаками, без труда выходили из складского помещения, а там за один край поднимали груз, перемещая его на сани. Семён придерживал парней: «Не суетитесь, не торопитесь, тяните время, надо показать, что погрузка ящиков, это тяжёлая и трудная работа».

Заезжали на ночлег во двор уже по-тёмному. Намучились с ящиками, было чувствительно на отдохнувших за время пути мышцах, но была и радость труда, повозились, нагрузили, затянули тросиками, теперь ящики с саней быками не стянешь, зато пойдут не порожними. Кому охота бесплатно гнать быков и самому идти пешком до Учарала семнадцать дней, а до Герасимовки все двадцать. «Хромоножка» - экспедитор, представитель скотопромышленника Глазкова, оказался человеком простым, разговорчивым в меру, не заносчивым и покладистым. Он не досаждал в дороге своим присутствием. Иногда в пути останавливались сани Семёнового обоза, чтобы показать тяжёлую работу по доставке оборудования, чумаки двигались вокруг саней, ходили, держались за ящики, ящики лежали затянутые тросиками, как и положено им лежать.

- Ну что, опять сползли?- спрашивал представитель, сидя на санях.

- Сползли, опять надо поправлять! – говорил Семён, давая отдых быкам на подъёме.

Приехали в Семипалатное третьего, четвёртого продались и загрузились, пятого вышли в путь. 22 апреля подходили к учаральскому дому Молочайкиных. Весь месяц в суматошном движении, но он стоит того. Татьяна шепнула Семёну, что Тамара нашла своего Ивана Лаврентьевича. Большого разговора не получилось по приезду вечером, легли спать пораньше, потому что завтра тяжёлая разгрузка оборудования. А разгружать оборудование пришлось в местечке Карасу, где предполагалось ставить это оборудование. Особых проблем там не было с разгрузкой. Разгружали в склад, на сухой и ровный пол ставили кругляки и на них двигали доставленные ящики. Получив расчет, пошли в Учарал. Емельяновы сани затянули за сарай и поставили полозьями вверх, а бычью бричку вытащили на чистое место, осмотрели её.

- А колёса ты, где взял? – спросил Семён.

- В сарае стояли, запасные, тятя ставил - ответил Емельян.

- Ну, пошли теперь в хату, хватит на сегодня. - скомандовал Семён.

В комнате неспеша раздевались, мыли руки, умывались. Помолились, покушали, а когда убрали посуду со стола, начали разговор:

- Вначале о деле, о финансах. Теперь быки, которые приобретали для Емельяна, уже принадлежат ему. Андрей работал на быках Дмитрия, должен Дмитрию за аренду быков, однако и сам заработал хорошую сумму, - Сказал Семён – я помогу Андрею с тяглом, надо только определиться, где будем брать быков? Будешь ходить, Емельян с нами? Пошли, если не хочешь – твоё дело! Я не заставлю тебя. Если пойдёшь с нами, то теперь закупать надо пшеницу в Герасимовке, если нашей не хватит и везти на бричках. Но в начале, наверное, проведём посевную. Снега уже мало, больше шли по обочине, по целине, чем по дороге. Если будешь участвовать в посевной и уборке зерновых, Емельян, то ты зарабатываешь себе или деньги, или зерно. И тогда, осенью, заработанным зерном ты можешь распоряжаться. А с Андреем да с Дмитрием в этом году мы будем идти вместе и заимку, и извоз. А там видно будет. Я вам рассказываю всё подробно, потому что бы вы ясно представляли мою помощь вам, моим племянникам, чтобы не было никаких кривотолков. На меня ни Ёська, ни Тимофей теперь в обиде не будут. Я помог вам больше, чем взял себе, ну, а теперь как вы хотите, так и поступайте. Теперь с девчатами. Что вы там купили себе? Рассказывайте, да показывайте. Ну, а Тамара где? Нашла Ивана, а он ехать не хочет к ней? Почему?

Татьяна бегло рассказала о тех неудачниках, которые везли цемент в мешках, да попали под дождь, а палатками от дождя цемент не накрывали, цемент и испортился. Пока довезли, а он в камень превратился, его не принимают в Учарале, тогда крестьяне повезли его опять в Семипалатное, и там не берут. Незнакомый груз – цемент, не надо было брать. А когда пролетели с бизнесом извоза, то уже и возвращаться не с чем было, да и не к кому. А Кислицын Лёнька, тот вообще куда-то потерялся…

- Так, теперь мы должны захватить с собой девчат были, Татьяну и Ульянку, вы готовы к поездке? Готовы, тогда давайте ложится спать. Емельян, ты сегодня у нас ночной дежурный. Завтра выспишься в пути. А кто же на дому останется пока вас не будет?

- У нас всегда на хозяйстве оставалась семья Швецовых, я уже с ними договорилась, завтра надо только им утром отнести ключи от дома и ворот.

Вставший с постели Семён, одеваясь, сразу понял, что в этом доме женщины и сегодня не ложились спать. Были навязаны узлы со стряпнёй, нехитрые подарки, поминальные коврижки на место захоронения, да чадили свечи у иконостаса всю ночь. В ночь, когда предстоит увидеть место гибели и захоронения самого дорогого в мире человека, самого ненаглядного и любимого, нельзя спать женщине, сон не находит её. Татьяна представляла, «как она подойдёт к этому последнему пристанищу мужа и деверя, какие слова она скажет им. Будто бы вчера он уезжал в извоз, а уже прошло столько лет. Но только сегодня вечером она увидит место их захоронения. Сможет рассказать ему, как трудно ей было все эти годы, как она одна, как могла, выбивалась с малыми детьми на руках, ведь никто не помог ни словом добрым, и ни делом. Каждый старался только унизить ее, как женщину, как мать детей своих. Только после того, как вернулся Семён со службы, дай Бог ему здоровья, их жизнь повернулась одним бочком к солнцу, к свету. Раздавленная безысходностью дней вдовьих, Татьяна собрала свои оставшиеся силы в кулак, сама настраивалась и настраивала детей, что только сообща можно победить катастрофическую бедность, преодолеть многолетнее уныние, а уныние – это великий грех. Ей, Татьяне, хотелось, сказать, на месте захоронения, самые сердечные слова Семёну Фёдоровичу, что не забыл её, детей, помог подняться чуточку, а теперь всё зависит от них самих».

- Я понимаю тебя, Татьяна, я понимаю тебя, Ульянка, разве можно уснуть вам перед встречей такой, да ещё в пору страстной недели. Не рвите сердце только, оно вам нужно ещё долго будет, как говорится живое – живым. Отец и муж ваш Ёська, знает, как вы бедные прозябали эти страшные годы, как выживали, ели лебеду да косатень (конский щавель), но Бог спас и выжили. А сколько не смогло сделать этого, даже сейчас в наши дни. Людям кушать нечего, от голода идут на воровство, на смерть. Назад сейчас криками мужа и отца не вернёшь. А твоё здоровье ещё нужно и Ульянке, и Емельяну, да и всем нам.

По приезду в Кызылащи, Татьяна с детьми пошла на место захоронения, дотемна оттуда слышался её плач и причитания. Охрипшую и осипшую, с невидящими глазами от выплаканных слёз, привели её дети в заезжий двор. Ещё долго с брички Емельяна, из-под шубы, доносились редкие всхлипывания Татьяны, затихшие к утру. Рядом с нею просидела дочь Ульянка. Как только зашевелились чумаки, пробуждаясь ото сна, она встала и обошла всех, раздавая поминальные куличи, говоря лишь одно слово: «Поминайте». Чумаки слышали её вечерний плач на месте захоронения убиенных, видели её глаза, ослепшие от горьких вдовьих слёз, брали в руки поминальные куличи и отворачивали лица в слезах, потому что такую участь мог постичь каждый из них, в любой день и час, не будь охраны при обозах.

Вечер второго дня Семёнов обоз в Андреевке встречала хорошая погода. Емельян ехал на бычьей бричке с матерью и сестрой, а Семён с Андреем юлили по обочине, уходя в степь от дороги на сотню метров.

Заехали в андреевский дом Молочайкиных. Вышедшая из дома Тамара не проявляла особых чувств, была не в духе. Оказалось, что по приезду от Ивана она заболела и только несколько дней, как поднялась с постели. Узнав, что приехавшие Татьяна с Ульянкой были на месте гибели братьев Молочайкиных, она, недолго думая, изрекла слова, которые ей не простили:

- Сейчас уже и не знаешь, что лучше или живой остался, да от него никакого толку, или порубали басмачи до смерти, а они несут тепло, надежду живущим, помощь.

Она явно имела ввиду своего Ивана, но подтекст сказанного наводил на другие мысли. Татьяна что-то хотела сказать, но Семён, толкнув её в бок, отвлёк от неприятного и ненужного разговора.

Рано утром обоз двинулся на Герасимовку и к обеду был в усадьбе Молочайкиных. Деда Фёдора выводил под руки Дмитрий, бледность лица и запавшие глаза даже не смогло скрашивать хорошее настроение. Слабел отец на глазах! Обнявшись с Семёном, отец Фёдор затряс синюшными губами, и слёзы самопроизвольно полились из глаз. Видно он ждал Семёна, не хотелось уходить ему в мир иной без своего единственного теперь сына.

- Нет, тятя, мы теперь не поедем чумачить. Надо уже скоро пахать да сеять на заимке.

Сказанные слова Семёном ободрили отца Фёдора, он, увидев сноху Татьяну, внучку Ульянку, внуков Андрея и Емельяна, вытер слёзы чистой тряпочкой и начал здороваться с ними. Чьи-то стихи, некстати, промелькнули в памяти Семёна:

« Не просто силы покидают тело,

Природа, как всегда, была права…

Всему свой срок и поле уже созрело,

И ждёт уборки жухлая листва».

«Тяжело будет без отца Фёдора. Надо, пока он жив, расчленять большую семью. Начальный капитал я им всем дал, поддал под молодые их задницы, а теперь пусть идут сами. Повешал на себя заботы трёх семей, а вдруг с самим что-то случится, не дай Бог. И тогда всему клану будет конец. Надо отчленять их». Дмитрий, не ожидая приказа деда Фёдора, начал носить воду из колодца, Люба с Иришкой растапливали баню, убирая внутри. Распрягали быков и ставили их под навес, убирали с двора теперь уже ненужные сани. Семён, войдя в дом, тщательно помыл руки и пошёл здороваться в свою комнату с маленьким Гринькой. Он спал, посапывая носиком. Повзрослевший сын радовал Семёна. В комнату вошла Оксана, её розовые щёчки выдавали волнение и радость встречи.

- Ну, наконец-то мы дождались своего тятю, как я соскучилась по тебе, Семён. Я боялась, что отец Фёдор не дотянет до твоего приезда. Такой он был плохой. У нас столько людей собралось. Пасха пока пройдёт. Ну, пошли, Семён, мы ещё наговоримся с тобой.

Обед не заставил себя ждать. После обеда, пока баня ещё не готова, решили поговорить. Семён рассказал:

- Емельян уже выкупил быков, теперь у него и сани, и бричка. Андрей должен найти здоровых быков для себя с бричкой, я их куплю. У Дмитрия есть быки, сани, но нет брички. Теперь надо провести на заимке пахоту, сев. Зимой будет, что возить продавать. Надо готовить сено, скот зимой кормить. Надо посадить огороды и в Герасимовке, и в Андреевке, и в Учарале. Я вам помог с быками и извозом, теперь вы помогите мне с садом, надо посадить сад. Сейчас, пока не пройдёт Пасха, садить нельзя. Да у нас и нет саженцев, а вот после Пасхи будем сажать. А с завтрашнего дня можно копать ямки под саженцы, особенно на южных склонах участка. Там всё размечено, забиты колышки по диагонали, весь сад будет как шахматная доска: просматриваться солнечными лучами в несколько раз сильнее, чем при обычной рядковой посадке, так учил меня дед Меняйлов, помнишь, Оксана? – спросил он жену, та утвердительно закивала головой. – Саженцы будем брать в Надеждовке, в Николаевке и в Антоновке. Везде я уже заказал саженцы, надо только будет проверить по сортам.

- А можно я с вами поеду в Антоновку, тятя?, - спросила Люба, глядя на Семёна, глазами взрослого человека. Семён сразу понял, что Люба в курсе всех событий, случившихся с её родителями.

- Не только можно, доченька, но и нужно. Мы с собой, наверное, и Дмитрия возьмём? – ответил Семён.

- Да, - отвечала Люба, - ему тоже надо ехать.

Было ясно, что Люба не только знает о судьбе родителей, но и уже определилась с будущим своим. Нет смысла болтаться среди чужих людей, если есть дом твой, есть реальная возможность создать свою семью, быть родной и любимой, провожать и ждать, встречать и наслаждаться жизнью. Сколько же было заложено в этой душе человеческой изначально природой, чтобы она так мудро и по-взрослому распоряжалась своей судьбой.

Таким образом, за какой-то час, заботы большого клана были распределены и распланированы.

Посадка сада, весенняя посевная на заимке, а там все должны занять существующие их усадьбы: в Андреевке, в Учарале и в Антоновке. Встав пораньше, Семён долго ходил по двору, потом стал запрягать своих быков, собирая все штыковые лопаты, ломы, треногу с котелком, дрова, шпагат рулонами и деревянный сажень, что необходимо было для посадки сада. Проснувшиеся племянники приобщались к сборам, а женщины собирали необходимые продукты для приготовления обеда. Ехать хотели все, но дед Фёдор распорядился, чтобы ехали Семён с племянниками, да Татьяна с Матрёной. Оксана с маленьким, девчата будут помогать и управятся во дворе, и приготовят обед.

Люба с Ульянкой были согласны остаться дома, но Иринка долго ещё дулась, ей хотелось на новый сад посмотреть. Она не знала, что там пока ничего нет, только колышки да освобождающиеся от снега бугры.

- Надо побольше рукавиц, парни, руки нельзя портить – сказал Семён., - топор не забыть, шалашик надо делать, да дрова рубить. Обживаться будем потихоньку.

За день много накопали ямок под яблоньки, оказалось, что лунки лучше было копать под небольшим слоем снега, там земля талая, а где не было снега землю, на полштыка лопаты пришлось долбить ломом. Пока молодёжь с Татьяной и Матрёной копали ямки под саженцы, Семён привёз с Надеждовки заказанные саженцы, из осенних прикопок. Первые семь десятков апорта, грушовки, антоновки, скороспелки, лимонки, заняли своё место в саду. Солнце было ещё на четыре часа пополудни, а все уже ехали обратно в усадьбу. Первый день работы был выполнен на отлично. Завтрашний день обещал быть ещё более удачным, так как уже приспособились как лучше сделать ямку под саженец, как посадить его, закидав землёй, а сверху ещё и снегом. Снег будет вместо полива, не было ведь ни поливной воды, ни поливных арыков. Всё продумывалось до мелочей. Теперь надо было брать саженцы с Николаевки, а дорога туда занять может на несколько часов больше. Поэтому за саженцами надо отправляться с самого рассвета и на конской повозке. Вес саженцев небольшой, лошади под силу, но скорость движения лошади намного больше, чем на быках. Второй день завершился посадкой ещё 130 саженцев, но это были уже другие сорта зимних апортов, титовки, белого налива, золотого ренета, слив желтых и чернослив, вишни, черешни, а также груш и бергамота. Но саженцы, посаженные за два дня, это была лишь малая толика от всей посадки. При ширине в 250 метров, в один ряд уходило 25 саженцев с разбегом десяти метров. За два дня было высажено 200 саженцев, это 8 рядов, а их должно быть около 80 то есть высажено, десятая часть всего. На третий день и четвёртый в сад, для копки ям под саженцы, должны ехать все, кроме Семёна, Дмитрия и Любы. Эта троица во главе с Семёном на лошади отправилась в Антоновку через Надеждовку, Байзерек, Каргалы. Дома оставалась Оксана с маленьким Гришанькой, дед Фёдор, да Иринка. Задача, копать ямы, по колышкам, рядами, хотя бы ещё на 8 рядов, то есть на 200 саженцев, столько было заказано в Антоновке.

Впереди Православное христианство ожидало празднование Пасхи, первые три дня работать нельзя, а на четвёртый Семён рассчитывал вернуться. Саженцы были не самое главное в поездке Семёна с Дмитрием и Любой, он хотел определиться с дорогой попрямее в Антоновку, не через Андреевку, Саратовку, как идёт тракт на Гавриловку, а с Лепсинского тракта через Каргалы свернуть на Антоновку. Такая дорога обещала сокращение пути на треть, а может быть и больше. Они долго обсуждали с Оксаной и Матрёной весь план поездки, надо посмотреть дом оставшийся от Кислицыных Любе, в каком он состоянии, нужен ли ремонт? Дом стоял на выгодном месте, на Гавриловском тракте, поэтому заезды в усадьбу на ночлег давали возможность племяннику видеться с женой. Слово «жена» уже произносилось вслух между взрослыми, так как все видели, что это дело времени, да и только. Люба и Дмитрий, как два голубка, ворковали целый вечер на завалинке, не допуская излишества в отношениях, Люба могла держать на расстоянии, крепко привязанного к себе парня. Самое главное в этой поездке было посещение могил отца и матери Любы, её реакция и при этом необходимое присутствие Дмитрия. Сразу же ставилось условие Дмитрию, ему сейчас уже 18 лет, на эти годы он своим видом и комплекцией тянул без всяких натяжек. Да и поведением степенным, рассудительным умом и природной хваткой, он заметно был старше своих сверстников.

- Тятя, Семён Фёдорович, хоть где мы будем жить с Дмитрием, но от вас мы отрываться не будем. Мне так и во сне говорили мои тятя с мамой… А я ослушаться их не могу.

Когда Семён проехал путь выше своего сада по Лепсинскому тракту и перевалив через подъём оказался в Надеждовке, ему так захотелось заехать в дом Меняйловых, но он отложил это до лучшей поры. Сейчас нет времени вести разговор, да и о чём вести, ещё мало что известно о будущем Дмитрия и Любы. Подъём от Надеждовки через перевал на Джеланды, потом вправо на Байзерек. Спросили ехавшего крестьянина на пароконной бричке, как добраться до Каргалов. На что он ответил, что эта дорога приведёт вас в Каргалы, только держаться прямого направления на юго-запад. Солнце уже заходило за горизонт, когда взмыленная лошадь втащила заляпанную грязью повозку в Каргалы. В первом же доме Семён спросил хозяйку: «Где им можно найти Иннокентия?» Она удивлённо посмотрела на Семёна и сказала: «А чё его искать, стойте здесь, он сам выйдёт». И действительно, через минуту он вышел из двора, отставил в сторону лопату и, вытирая руки о передник, подошёл к приехавшим. «Ну, нашли Иннокентия? А я слышу знакомый голос чумака Семёна, а сам думаю, чё это он к нам забредёт? Наверное, кто другой приехал, просто голоса схожи».

- Вот это мой племянник Дмитрий, вы его знаете, мы с ним в Семипалатное ходили с грузом. А эта девушка Кислицына с Антоновки, Люба её зовут.

- А если бы мне не сказали, так я по природе бы определил, что это Кислицына. Она же вылитый Василь в молодости. Он сам с Каргалов тоже был. А потом, как начал заниматься извозом, неудобно до некоторой степени, с Каргалов до Антоновки 24 км, рядом проехал возле дома, а дома то и не бывает. А как перебрались они в Антоновку, так он идёт на южном направлении – заехал домой, помылся, переоделся, отдохнул. Житейские же дела побыть дома с семьёй, горячего блюда домашнего покушать. Идёт в северном направлении, опять он дома. А мне чтоб заезжать домой надо два дня, день сюда, да день отсюда. Никчёмный крюк делать. Я не мог выехать с Каргалов, отец с матерью были против, а сейчас уже и родителей нет, мы со старухой не молодые. Переезжать это много труда. Говорят так, что переехал, что погорел – всё одно. Тут черепок негодный, выкинуть надо. А на месте такой же черепок купить требуется. У нас большая загвоздка с переездом – пасека. Как я с ними буду в Антоновке, все антоновские мужики везут сюда свои пасеки, а я, как самый умный, повезу в Антоновку. Ну да ладно. Люба в курсе всех дел теперь? Да, девочка, в смерти своих родителей никого не вини, всё получилось в большой буран. Вначале конь провалился, видимо, в выбоину рядом с дорогой, потянул сани. Их бедных выбросило из саней, может быть даже, кого пришибло при падении, но нашли их сидящих вдвоём, рядышком, как Васька обнял жену, так и замёрзли оба. Это вы теперь на кладбище едете? Ну да, посмотреть надо и на дом тоже, чужие люди не свои. Это правильно. Дом без хозяина тоже сирота. А дом Василия добрый. Там сад хороший был. Ну, сейчас подзарос маненько. А вы свой большой сад садить, собрались? Ну, похвально. У меня яблонек привитых штук 25 будет, да и грушки я люблю, привитых грушек тоже на 25 будет. На обратном пути заезжайте, обязательно. А сейчас в ночь, ездить не надо, Семён. У нас ночуйте. А утром с Богом! Вот так и пропал Кислицын, торопился домой, дочка одна дома, а так и не доехал до дома. Тяжёлая у нас природа –матушка, надо аккуратно с ней на вы обращаться, она не любит когда к ней наплевательски относятся. Пошли в хату, распрягай коня, Дмитрий.

Крестьянский ужин затянулся надолго, Иннокентий рассказывал интересные истории, случаи из его жизни, из жизни других. Но его интересно было слушать и Семёну, и молодёжи.

- Как стелить гостям? – спросила Фёкла, жена Иннокентия, глядя на Дмитрия с Любой.

- Всем мужикам отдельно, всем девчатам тоже. – Ответил со смехом Семён.

- Как скажете – прикажете, вы у нас гости – в шутливой форме парировала Фёкла.

Разговор Семёна ещё продолжался с Иннокентием, лёжа в постели, Дмитрий, уже засыпая, слышал, как они говорят между собой. Тут и садоводство, и пчеловодство
, вопросы зернового хозяйства и бизнес извозом. Часто потом будет вспоминать Дмитрий в своей жизни уроки чумака Иннокентия из Каргалов. И всё по-делу, и всё ради пользы, прибыли и без вреда окружающему.

Рано утром отправились в Антоновку, отдохнувшая лошадь ходко шла под уклон, легко преодолевая подъёмы. Переехав речушку, Семён нарочно взял по верхней дороге, как и рассказывал Иннокентий, там должна быть злополучная вымоина и обрыв к речушке. Поднявшись на небольшую возвышенность, дорога резко уходила от вымоины и обрыва, образуя неожиданную ловушку для движущего транспорта. Семён, объехав место гибели родителей Любы, остановился и все сошли с повозки, разглядывая дорожный капкан. Если бы не предупреждение Иннокентия о неожиданности на верхней дороге, и среди бела дня, как говориться, можно попасть в этот проран. Глубина обрыва была порядка 8-10 метров, не шуточная. Продолжавшаяся поездка до Антоновки была, наверное, самой разговорчивой за весь путь. Семён разговаривал как бы сам с собой, выявляя причину гибели Василия и его жены, а на самом деле убеждал в нелепой смерти родителей названую дочь Любу. Двигаясь ночью, в буран, никакая чуткая лошадь не заметит эту вымоину и обрыв к речушке.

- А мы ещё хотели, на ночь, глядя, ехать вчера – заключил под конец Семён.

Наконец к обеду подъехали к дому Кислицыных. Вышедшая из дома женщина не узнала Любу и на вопрос Семёна:

- Чей это дом и кто живёт в нём?

- Наш дом, мы и живём в нём. – парировала женщина.

- А я знаю, что это дом Кислицына Василия, да его жены Раи, - отвечал Семён.

- Таких у нас нет уже давно, а дом мы приобрели вот у соседа, Ряснянских Матвея – отвечала женщина. И увидев вышедшую из своего дома соседку, крикнула ей - Где Матвей? Дома? Пусть выйдет, люди его спрашивают.

На взгорье у дома появилась толстая фигура с лицом заросшего до самых глаз щетиной человека. Он бойко подкатился к Семёну, протянул ему пухлую ручку, и спросил:

- Я, Матвей Ряснянских, что хотели?

- Да мы ничего чужого не хотели, ищем дом Кислицына Василия и Раи.

- Ух, так их уже десяток лет, как нету в живых.

- А как ты мог продать чужую материальную ценность, чужую недвижимость, это подсудное дело.

- Я имею на это право, мне Василь с Раисой были должны большую сумму денег, вот и разрешили мне продать их дом в порядке компенсации за их долговые обязательства. Они замёрзли, а дочь – она потерялась где-то, никто не знает, где она есть.

- Ну, хорошо, Матвей Ряснянский, с тобой всё ясно. А ваша как фамилия? – обратился Семён к женщине, - за сколько вы приобрели дом Кислицыных.

- Как он просил, так мы и договорились, за 250 рублей. Пока только отдали 10 рублей. Наша фамилия Гумённых будет.

- Ну, разговаривать с вами у меня нет ни желания, ни времени. Поедем в сельский Совет, там разберёмся.

Ряснянский молча залез в бричку, женщина покрутилась и тоже села.

- Где сельский Совет у вас? – холодно спросил Семён.

- На центральной улице, тут недалеко – ответил Матвей. Дождавшись пока слезли Ряснянский и Гумённых с брички, Семён задвинул доску, перекрыв в полу, специально сделанную нишу для игрушки – револьвера и пошёл в помещение Совета. Оставшиеся возле брички Дмитрий и Люба долго слушали крики из сельского Совета, потом начал говорить Семён Фёдорович, слов разобрать было невозможно, но голос Семёна звенел, как набат. Затем позвали Любу в Совет.

Расспрашивали о том, как всё получилось, где она была это время. Люба спокойно рассказывала с начала и до конца историю случившегося несчастья, как её забрал дядя Кислицын Лёнька в Андреевку, и сам где-то загинул. А вот теперь она вышла замуж за Касьянова Дмитрия, и они приехали жить в свой дом.

- Мы не возражаем, что вы хотите жить в Антоновке, но ваши родители задолжали Ряснянскому Матвею, ещё при жизни, большую сумму денег, как быть с этим долгом?

- Мой отец, Кислицын Василий был обеспеченным человеком, - отвечала Люба, - он занимался производством зерна, у нас должна быть заимка, кроме того он чумачил, а бизнес извозом приносил тогда большие прибыли. Не мог мой отец занимать у соседа большие деньги. А вот давать деньги под проценты он людям отдавал, люди писали ему расписки. А вот кто не мог писать, то сам отец писал расписки, а подпись ставил должник. Пусть дядя Матвей покажет свою расписку, кто писал её, и кто у кого брал деньги.

Ничего не оставалось Ряснянскому Матвею, как лезть в карман и доставать оттуда свой истлевший портмоне, где лежала одна единственная бумажка, истёртая до дыр, завёрнутая в жёлтую давнишнюю газету.

- Вот вам доказательство, тут всё прописано, кто отдавал, кто получал. – Повторял Ряснянский.

- Да нет, тут не всё ясно, - пояснил Семён, - где написано, взял или дал, этих слов нет. Я не беру в свои руки эту бумажку. Она мне не нужна. Это подделка. Где должно быть слово дал – там стёрто, где должно быть слово взял – тоже стёрто. Стоит дата и та подтёрта.

- Но рука-то, рука Кислицына Василия – не унимался Ряснянский Матвей.

Люба стояла бледная, как стена, даже губы обычно яркие и красные были синюшные, как у покойника. Семён глянул на Любу, «ему стало жалко эту девушку. Зачем он начал этот скандал? Чёрт с ним с этим домом, ничего не надо, сейчас Люба упадёт в обморок». Но Люба не думала просто так сдаваться:

- Можно я выйду на улицу – попросила она председателя Совета, и, получив утвердительный ответ, вышла. Но через пять минут вошла в кабинет. В руках её была иконка, та иконка, которую она забирала, уезжая из родного дома, покидая дом, на долгие пять лет. Люба вытерла иконку платочком, в которую была она завёрнута. Поцеловав лик и приложив его ко лбу, положила иконку ликом вниз на стол. Отогнула маленькие гвоздики, прижимавшие фанерочку к рамочке. Из-под освободившейся фанерочки, посыпались пожелтевшие листы, это были долговые обязательства сельчан на полученные деньги. Семён, среди прочих, сразу отобрал обязательство Ряснянского Матвея, а остальные сунул себе за пазуху.

- Вот так вот, Матвей Фёдорович Ряснянский, не надо тянуть руки, руки убери дальше. Не Кислицын Василий брал у тебя деньги, а ты брал у Кислицына Василия Ивановича деньги в сумме пятьдесят рублей, с выплатой десяти процентов ежемесячно. Значит каждые десять месяцев, сумма долга удваивается. Прошло пять лет, что равно шестидесяти месяцам разделить на 10 месяцев получается, в 6 раз увеличилась сумма долга Ряснянского Матвея Фёдоровича. 50 * 6 = 300 рублей ты должен Кислицыной Любови Васильевне. Хотел продать дом, а получается должен отдать и свой теперь. – Закончил Семён, не обращая внимания на отвисшую челюсть председателя Совета, на расширенные зрачки секретаря и превратившегося в мумию уполномоченного.

- Забирай Люба свой документ, а это не последний разговор с Матвеем. Поехали на кладбище, надо отдать дань усопшим. А к этому вопросу мы ещё вернёмся. Странно, получается, взял большие деньги у человека, а через месяц человека уже и нет в живых, дом его продают, Как вроде долги, а долги то не его, а ему должны. Смерть Кислицына на твоей совести Ряснянский, уважаемый Матвей Фёдорович, тут и к бабке гадать не ходи. Ну, это потом раскрутим – заключил Семён и, пропустив Любу, вперёд, с иконою завёрнутую в платочек, вышли из сельского Совета.

За спиной стояла зловещая тишина, каждый просчитывал свои ходы в случившемся.

- Всё нормально Любаня, не зря мы сюда приехали с тобой. Видишь, какой виток пришлось раскручивать. Ты молодец, доченька, себя защищать надо. А вспомнила-таки, куда Василий прятал закладные обязательства на отданные деньги. Золотая головка у тебя, Любушка.

Съездили на кладбище, сельчане приводили в порядок могилы родственников. Любу опознала какая-то женщина, плача повела её к месту захоронения отца и матери. Долго стояла она, рядом с Любой, утешая её да наставляя добрым словом.

Когда Люба выплакалась, накричалась, подошли Семён с Дмитрием. Отдали дань усопшим Кислицыным. На могилках расстелили приготовленные чистые тряпочки, выкладывая на них приготовленные Оксаной и Матрёной поминальные куличи, карамельки, варёные яйца. Бабушка, наблюдавшая за этой картиной, сделала замечание:

- Яйца-то не надо бы, пока рано, ведь ещё не пасха.

- Бабушка, лишь бы не было поздно – ответил за всех Семён. - Яйца ведь некрашеные.

Выходили из кладбища, не спеша, Дмитрий вёл Любу, обняв её за вздрагивающиеся плечики.

- Бабушка, а где живёт , вы не подскажете? – спросил семенившую за ним бабусю.

- Как не подсказать, подскажу, это наш соседушка, добрый человек.

- Ну, тогда садимся да и покатим к нему – всё не пешком. – Бодро сказал Семён, помогая бабусе залезть в бричку.

Лошадь с кладбищенского холма пошла вниз к селу, запрокидывая голову, и упираясь крупом в, натянувшуюся от наката брички, шлею.

- Вот здесь он живёт Сырцев Иван, я всю жизнь живу рядом с ним, а не знала, что он Николаевич.

- Его бабушка далеко знают, и в Верном, и в Гавриловке, а мы приехали с другой стороны с Андреевки. Руки у него золотые, сердце доброе, совесть трудовая, не потерянная.

- Я, – представился он вышедшему из калитки мужчине в очках, с окладистой бородой с сединою и походкою вразвалочку, как у моряка. – Я вам заказывал партию саженцев для посадки нового сада.

- Вы сами приезжали или как? – переспросил Сырцев.

- Нет, я сам не приезжал, я заезжал к вам мой товарищ, чумак, Величко Савелий, из Герасимовки. Должен был отдать вам заявку на саженцы, по сортам, по видам, по сезону.

- Есть такая бумага, помню, помню. Давайте, загоняйте бричку во двор. Сегодня ничего уже не сделаем, завтра будет день, будет и пища.

Лошадь распрягли, поставили к корму под навес, вещи внесли в дом, оставив только в бричке тайник с содержимым, всё равно никто не сможет его найти. Вошли в дом, разговорились. Пока в этом году Сырцев не продавал никому культурных саженцев. В прошлом году, цена на них была по пять копеек в Верном. А в Гавриловке по четыре за штуку.

- Ну, мы-то берём на месте Иван Николаевич, не надо куда-то ехать, расходы по транспортировке большие иметь. А на месте достаточно и три копейки. Кроме того мы берём большую партию, это тоже уже плюс. И осенью приедем опять. Так что, Иван Николаевич, вы в этом году не прогадаете. И рисковать не надо. То там слышишь, прирезали, то там убили торговцев. Сейчас люди работать не хотят, а денежку-то все любят. Я сам мотаюсь по всему Семиречью и не один уже год, - закручивал пружину разговора Семён, - знаю не понаслышке, что твориться в пути, на трактах да в заезжих дворах. Мы как приедем в Семипалатное, обязательно ночью кто-то придёт в заезжий двор. Этот раз мешок из-под меня вытаскивал с пшеницей, хорошо, что мешки обвязаны стальным тросиком, не смог. А в прошлый раз зашёл к нам прямо в комнату, где отдыхали. И если бы не Дмитрий, пошла бы насмарку наша поездка, вытащил бы все деньги. Я то, не один, мы ходим по несколько человек, сообща, по очереди дежурим, иначе нельзя. Да и не пустые ходим. Не хочется же подставлять голову под удар, жизнь дороже всего.

, Федосия Ильинична, важная дома, с чёрными, взметнувшимися вверх бровями и такой же чёрной косой волос, была крайне удивлена знатностью своего мужа в садоводческих кругах Семиречья. А тут почти всё забирают на месте. Всю прикопку. Обещают забрать все саженцы, приготовленные летом, ещё осенью. Когда Иван вышел во двор глянуть на лошадь гостей вроде, как следом за ним вылетела из дома Федосия Ильинична.

- Сколько у тебя в прикопке саженцев Иван, - спросила шепотом она.

- Да сколько там, пять сотен будет обязательно, хороших будет. Мышиных хвостиков будет, может штук 30, может 40.

- По две копейки это десять рублей получается, Иван, да мы таких денег никогда не имели от саженцев. Десять рублей это же пара быков, да ещё и с бричкой. Не дури, Иван, соглашайся на такую цену. А летом надо больше окулировывать, да прищеплять, спрос пошёл – это хорошо!

Поужинали общим столом. Люба доставала из мешка, приготовленную женщинами дома, вяленую рыбу, поминальные крендели, варёные некрашеные яйца. Иван Николаевич весьма сожалел, что принесённый из погреба сок, креплённый питьевым спиртом не пошёл в дело. Ему казалось, что такой продукт грех не употребить людям, которые продолжают начатое им дело, выращивать сады, дарить людям радость цветов, созревших плодов.

- Садоводство, святое дело, - повторял он через каждые пять минут весь вечер. Радость распирала его ёмкую грудь, сердце ликовало достигнутой популярностью. От избытка чувств он то и дело трогал свою роскошную бороду, а когда узнал, что приехавшие к нему люди, старообрядцы, не пьют и не курят, то уже готов был отдать саженцы и по копейке.

- Федосия Ильинична, - попросил хозяйку Семён, - вы постелите нам, мужикам здесь на полу. А с Любой определяйтесь в горнице. Девочка сегодня устала и перенервничала. Это дочь земляка вашего Василия Кислицына.

- Это что с женой Раиской-то замёрз в буран, он что ли? – уточнила Федосия Ильинична.

- Да это их дочь Люба, Любаня, Любушка…

- Красивая, как отец, а умница, как мать – заключила Федосия Ильинична.

- На кладбище были сегодня, в Совете, дом Василия продал Ряснянский Матвей, якобы, за долги покойника, а на самом деле, сам должен покойнику большую сумму. Вот какая история. Да и в смерти Кислицыных Василия и Раисы, как бы не виноват был Ряснянский Матвей. Взял деньги, через какой-то месяц их не стало, дом продаёт, за долги, а сам должен. Он не думал, что все расписки Василий с Раисой прятали в иконе. А икону Люба, когда увозили её из родительского дома, взяла с собой. А когда представил Ряснянский потёртую расписку, Люба вспомнила, где хранили родители расписки. Я вас ещё попрошу, Федосия Ильинична, собаку я видел, злой волкодав, на ночь вы его отпускаете с цепи, и он свободно ходит по усадьбе? Да, я просто так, сегодня сложный был день. Только всем надо сказать, что собака во дворе отпущена, не дай Бог, кто выйдет.

Ночью, когда улеглись все, собака начала волноваться, потом затихала. Через полчаса резко бросилась на кого-то, слышен был человеческий вопль и опять всё затихло. Семён подумал, что может быть показалось ему. Однако утром, поднявшись с постели, он увидел входившего Ивана Николаевича с куском окровавленного рукава полушубка. Кусок с ладонь от чёрной курдючной овцы, был с плохо удалённой некрашеной мездрой, со следами зубов цепника.

Лошадь была в порядке, бричка, стоявшая посреди двора, тоже. Тайник не вскрылся. Семён, глядя на пятнистого пса с обрезанными ушами и хвостом, удивлялся его преданности хозяину. Раскопав бурт первой канавы прикопки, начали извлекать саженцы, складывая их по виду, по сорту, обновляя надписи на пучках саженцев, перевязывая их. Отдельно откладывая плохо развившиеся одногодки, помечая их вид и сорт. Затем пришла очередь бурта второй канавы прикопки. Выкопанные саженцы культурного привоя, осенью уложенные в канаву, были прикрыты соломой, а потом прикиданы землёй. Перебрали бурт второй канавы прикопки быстрее. Часам к десяти дело было закончено. Всего было, как и предполагал Иван Николаевич 517 саженцев, это на десять рублей, а «мышиные хвостики», плохо отросшие годовички, их оказалось 33 штуки, пошли как нестандарт, без оплаты.

Покушали быстро, доели оставшееся от вчерашнего ужина. Заварили Семёну в бутыль траву для дороги, не стали заезжать ни в Совет, ни на кладбище, ни в дом. Плохое предчувствие не покидало Семёна с самого утра, а скорее с ночного человеческого вопля. Он только положил в карман поглубже оторванный волкодавом кусок рукава полушубка.