Часть девятая. Период становления (стр. 4 )

Мама Оксана дала Любе казанок, пару чугунков, ложки, чашечки, пиалы для чая, нож нельзя было отдавать – тоже поверье, будут скандалы, так Оксана сказала, что нож Люба возьмёшь сама, как будто бы украла. Поэтому пока Семён осматривал печь в доме, а Люба чистила картошку, мелко разрезая её на ломтики, Дмитрий принёс воды из колодца. Прошлогодней курай пригодился, вложенные в топку небольшие пучки сорной травы, давали большое количества тепла, вода с картошкой ломтиками вскоре закипела и Люба кинула туда чашечку сухой домашней лапши. Достаточно было нескольких минут, что бы в комнате запахло уютом, свежей пищей, домашним комфортом. Как хорошо дома!

Покушали основательно, картошка так быстро разварилась, доставляя к яичной домашней лапше наваристость крахмала, что потом долго пили чай из подаренных Оксаной пиал.

- Ну что, Дмитрий, давай посумуем, как нам теперь ставить быков и коня на ночь. На первый раз мы поставим их у , где брали саженцы. Помнишь, Люба, Федосию Ильиничну? Вот. А завтра, надо привести в порядок хлев, где можно ставить быков. А кроме того добыть где-то собаку. Двор без собаки – проходная. С неделю надо покараулить тебе двор. Как только люди поймут, что тут есть хозяин, всё встанет на свои места. Главное дать отпор первым непрошенным гостям. А тут достаточно и окрика, и свиста. Да ещё собака залает. Да лампу будете ставить на всю ночь, чтоб лишь бы огонёк виднелся в окне. Постарайся не досаждать Любу, она от тебя некуда не денется, надо только всё сделать по-человечески, по-людски. Дождаться своего срока, часа. Тут возле тебя никто не будет стоять с хлыстом, охранять вас некому и незачем. Вы теперь принадлежите друг другу. Но в начале надо привести в порядок дом, побелить стены, вымыть окна. Покрасить двери да ставни. Чтоб было видно, что люди пришли не на час, а на всю жизнь. Пока Люба поночует в комнатах недели две, а ты, Дмитрий, будешь ночевать на полатях в хлеву, возле быков, собака должна бегать во дворе, но пока она к вам не привыкнет, будете держать на цепи. Завтра надо посмотреть закуток, где Василий с Раей держали свиней, подправить его, подремонтировать и туда посадить поросят. Где - размол, Люба, где – травка с огорода… Чтоб у них всё время было, что кушать, да чтоб свежая водичка стояла. Надо восстановить ворота, чтоб закрывались на замок. А потом, когда будет время, возьмёшь ножовку, топор и приведёшь в порядок лес, это не сад, это лес. Все палки складывай, как сегодня курай. Это и загородка, и топка, как подсохнет. Ну и самое главное, Люба прикрой входные двери, что-то сквозит. Чтоб никто не слышал, вы никому не рассказывайте, что было прошлым разом, когда мы ехали отсюда в Герасимовку. Ты, слышишь, Дмитрий, а ты, Люба? Только вы сами можете нагадить себе этим, никто кроме нас троих не видел и не знает подробностей. Ехали, никого не видели, ничего не слышали. А времена могут быть всякие. Так и ещё, дом ваш на центральной улице, завтра надо взять синей краски, на ставни и двери. В андреевском доме синие ставни, и синие ставни будут в антоновском доме, у вас. Если что надо передать друг другу вам, через чумаков можно передавать. Хоть Андрей, тебе передаст, хоть ты передашь Андрею. Ну, а теперь поехали к Сырцеву, пока светло.

Ночёвка у Сырцевых прошла без происшествий, на радостях Иван Николаевич доложил, что пятьсот саженцев будут к осени готовы, что значительно изменён ассортимент сортов. Новые сорта яблонь, возможность такая есть, пепин шафранный, антоновка обыкновенная, Оранжевое, Россошанское полосатое, Северный синап, Осеннее полосатое, Коричное полосатое, Боровинка, Золотая осень. Новый сорт сливы Ренклод, вишни – Любская, Владимирская, груши – Бере зимняя, тонковетка, Малгоржатка, Кюре, Лесная красавица.

прервала Федосия Ильинична, заткнув его рот наваристым борщом. Разговор принял цивилизованную форму общения. Семён рассказывал о делах сегодняшних в усадьбе Кислицыных, вспахали, разборонили, картошку посадили, завтра хлев привести в порядок, куда быков ставить на ночь. Поросят надо парочку, к зиме подрастут на зелёной траве да по теплу. Но самое главное, надо добрую собаку. Без собаки двор – проходная. На что Иван Николаевич ответил:

- Завтра посмотрите наших поросят, если вас устроит, поторгуемся. А большую собаку я не отдам, ни за какие деньги. А вот его сыновья, в саду привязаны оба, посмотрите, продам. Раз нужда большая есть.

Вставали, как всегда, затемно. Пока попили чай, потом выводили животных из-под навеса, запрягали, уже было достаточно светло. Вначале посмотрели на поросят, это уже были подсвинки по тридцать килограмм каждый. В садке сидело пять подсвинков. Пока шли смотреть собаку, одного из молодых щенков, Семён думал о цене за поросят, их надо было хорошо кормить, а к зиме они свободно уйдут живым весом по центнеру каждый, отсюда 70 кг мяса, помимо, ливер. «Ладно, отдам ему по полтиннику за подсвинка» – решил Семён. Щенок был ростом с полметра, с обрезанными ушами и хвостом, такой же масти, как и отец. Второго не стали и смотреть. Сторговались, за поросят двоих – на выбор и щенка Иван Николаевич просил рубль. Поймали в мешки самых больших двоих подсвинков и привязали собаку коротко сзади, Семён отдал рубль. Надо было помочь детям встать на ноги и он помогал, как мог. Поросята пели на разные голоса незамысловатые свои арии всю дорогу, до самого дома, как не старалась уговорить их Люба. Первым делом привязали собаку и дали ей еды, она должна знать, кто здесь хозяин.

Потом привели в порядок закуток для подсвинков, он был достаточно крепкий, однако не имел деревянного пола. Свиньи свободно смогут подрыть земляной грунт и покинуть пределы.

- Возьми в инструментах щипцы и два куска проволоки, там я ложил медную, да и швайку захвати. А теперь высовывай голову из мешка поросячью, так, держи крепко. Вставляем швайку в рыло ему, затравливаем в проделанное отверстие кусок медной проволоки, закручиваем, ещё немного, откусываем, чтоб проволока была длиной от кольца на пальца два. Вот теперь неси его в закуток, и давай второго. Такая же песня и второму подсвинку.

Люба, глядя на экзекуцию, спросила:

- Тятя, Семён Фёдорович, им же больно, наверное?

- Больно будет, когда он будет пробовать рыть землю своим рылом, а проволока не даст ему делать это, – ответил Семён.

За день много было переделано: восстановили хлев, пристроили там полати. Семён привёз банку краски из магазина синего цвета и заставил красить Любу ставни, а с Дмитрием пошли в сад, хоть взять направление работы. Солнце уже клонилось к горизонту, когда они стали заводить быков в хлев, Люба доваривала ужин на печке в доме. Поужинали и Семён поехал от дома по направлению в Каргалы, а сам сделав круг по-за огородами, выехал к дому Сырцева. Иван Николаевич ждал всех на ночёвку, а тут вдруг приехал один.

- Я только поставлю коня на ночь – сказал Семён, - а сам пойду, помогу Дмитрию караулить, тяжело обживать свежее место.

Пока Иван повёл распряжённого коня под навес, Семён открыл тайник и вытащил оттуда всё содержимое, положив патроны в карман, а револьвер, заткнув за пояс.

- Давай, Иван Николаевич, спокойной ночи! – сказал Семён и вышел из калитки.

Оглядевшись вокруг, Семён нырнул в переулок и, не торопясь, тем же путём по-за огородами, направился к дому Кислицыных. Поравнявшись с огородом, Семён перелез через неказистую ограду из веток, и потихоньку шёл мягким шагом по свежей пахоте. Он ещё не успел дойти до средины огорода, как был обнаружен приобретённой собакой, она несколько раз залаяла, потом успокоилась, ну как только Семён начинал движение, лай возобновлялся. Цены собаке не было. Наконец Дмитрий отреагировал с высоты полатей. Он несколько раз свистнул и, несмотря на продолжающий лай собаки, молчал. С огорода было видно окно во двор, а второе выходило на улицу. Свет от керосиновой лампы виден был полоской по двору, и отражался на сохранившемся заборе перед домом. Семён поднял приготовленный им метровый держак из сырой яблони и присел за кустом. Через ещё не облиственный куст хорошо просматривалась часть двора перед домом, вход в дом, и хозяйственные постройки. Видимо ежедневные физические, да и нервные нагрузки всё-таки не проходят бесследно, как присел Семён за кустом на подвёрнутую ногу, так и задремал. Он вздрогнул от лая собаки, не прекращающего, упорного лая. Вначале Семён подумал, что собака опять засекла его, поэтому и лает. Однако кто-то усиленно раскручивал проволоку на ушках ворот, отчего неустойчивые половинки на расшатанных столбах скрипели, издавая звуки слышимые даже на расстоянии. Семён приблизился ближе к дому, из приоткрытых половинок продвинулась тень невысокого человека, и, подойдя к наружному окну, выходящему на улицу, тень материализовалась. В свете лампы через окно ясно была видна взлохмаченная голова, на плечах не по размеру пиджак, сутулая его фигура стояла у окна, разглядывая, что делается в доме. Собака волновалась, беспредельно лая, гремя цепью, создавая во дворе такой неописуемый шум, что непрошенный гость даже и не услышал, как Семён подошёл на расстоянии вытянутой руки, потихоньку подняв обеими руками держак из сырой яблони, он резко опустил его на лохматую голову. Не издав ни единого звука, незнакомец рухнул на землю. Семён перешёл опять на старое место к кусту, ожидая, что незнакомец мог прийти не один. Однако уже и третьи петухи отпели, а никого не было. Собака не лаяла, в доме так же горел свет, только слышно было, как возятся в закутке неугомонные подсвинки, да тяжёло вздыхают быки в хлеву. Светало. Наконец заскрипели полати, слышно было, как слез с полатей Дмитрий, чертыхнулся, видимо не смог обойти быка, потом заскрипели двери из хлева, собака взвизгнула по-доброму, увидев хозяина. Дмитрий вздохнул, несколько раз зевнул, скребя ногтями, грудь и подошёл к приоткрытым воротам. Он только сейчас увидел, что ворота приоткрыты, а проволока валяется внизу. Развернувшись к дому, Дмитрий увидел лежащего человека под окном и сон его, как рукой сняло. Он заметался по двору, словно зверь в клетке, подбегал к двери дома, несколько раз дёргая за скобу, проверяя заперта ли дверь на крючок. Дмитрий настолько был ошеломлён случившимся, что даже не видел подходившего к нему Семёна. Только когда Семён тихонько окликнул его, показывая знаком молчать, до него дошло, что Семён Фёдорович не уехал, а знает на много больше, чем он.

Семён взял племянника за локоть и пошёл с ним к хлеву. Там он объяснил Дмитрию, как получилось такое.

- Но сейчас надо сделать так – шёпотом в самое ухо объяснял Семён. – Надо закрыть потихоньку ворота и завязать на проволоку. Посмотреть в каком состоянии незваный ночной гость. Если он холодный уже, то в бричку и в степь, а если живой, то надо, чтобы он очухался, и усвоил для себя, что в чужие дворы лазить нельзя, ни днём, ни ночью. Видеть он меня не должен. И Люба не должна знать о случившемся. Хватит одного раза.

Дмитрий пошёл к лежавшему у дома, но чуть наклонившись над ним вернулся назад.

- Не могу перебороть себя, никак не могу, - шепнул он.

Уже была такая пора рассвета, как вроде бы и ночи нет, но и день ещё не пришёл. На небольшом расстоянии можно было различить предметы, черты лица, а дальше, чем десяток метров глаза человека лишь силуэты. Семён подошёл к незваному ночному гостью, и хотел перевернуть его, лежавшего ниц, чтобы глянуть ему в лицо. Тело было мягким, ватным, подчинялось силе руки. Но как только Семён перевернул пришельца, из правой ладони у него выскользнул блестящий предмет. « Видимо гость пришёл не один, а с ножом», – подумал Семён. Однако, подняв предмет с земли, Семён понял, что это пистолет. Вот так дела! Сунув пистолет себе в карман, Семён проверил карманы пиджака гостя, в них были патроны. В карманах брюк лежал кривой нож, типа ятаган. «Да тут целый арсенал!» - пронеслось у Семёна в голове. Освободив карманы незнакомца, Семён проверил пульс у него, который бился слабой, едва уловимой струйкой. Гость был жив, но настолько слабым, что едва ли он выкарабкается из этого состояния. Семён ещё раз проверил содержимое его карманов, но там ничего не было. Пройдя к бычьей бричке, Семён перенёс объедья, на передок брички, а постелив какую-то одежонку, попытался поднять мужика. Но не тут-то было, обмякшее тело гостя было тяжёлым и неподъёмным. Лишь с помощью подоспевшего Дмитрия удалось перенести тело в бычью бричку. Положили его в задок, прикрыли объедьями, чтобы не было видно обуви, натолкали объедьев. Над лицом оставили небольшое отверстие, с ладонь, чтобы следить за состоянием гостя. Странно, но крови не было, ни на земле, ни на его шевелюре. Только тогда Семён понял, что удар сырым важком смягчила его шапка, которая предательски лежала в прошлогодней траве у забора. Он поднял шапку и сунул её под объедья, в бричку. Послышались звуки открывающейся двери, и из дома, прижмуривая глаза, и ещё продолжая видеть девичий сон, вышла Любаня.

- Доброе утро, тятя, а вы разве не уехали вчера? – спросила Люба.

- Да не получилось, доченька, - ответил Семён, - надо же вам помочь немножко.

- А мне такой сон снился, будто бы тятя сегодня приходил в усадьбу. Остался доволен, что огород вспахали, разборонили землю, картошку посадили. Поросяток приобрели, быкам хлев восстановили. Я хочу встать с постели, а он занавеску задёргивает у меня перед глазами, и говорит: « Спи, тебе не надо видеть всего. Я помогу тебе всегда, когда нужно будет. Я не могу помочь тебе своими руками, видишь, их нет у меня». ( И, правда, у него вместо рук только косточки без мяса). «А я помогу тебе руками других. Ты спи, девочка, пока коровки нет, да маленьких детишек. Я благословляю вас с Дмитрием. Я буду иногда к тебе приходить, мне разрешено это делать. Ты меня не бойся, я всегда недалеко от тебя».

Любаня хлопала большими ресницами, а её голубые глаза сливались с синью неба. Какое-то было несоответствие с её рассказам ночного сна и её улыбкой на лице. Она и сама не понимала, что здесь можно найти несоответствие, но впервые за последние годы Люба почувствовала, что она нужна людям, что о ней беспокоятся, ей помогают. Растопив печь в доме, Люба приготовила гречневую кашу и добавив ложку коровьего масла, подарок мамы Оксаны, накормила завтраком всех.

- Вкусная каша, молодец доченька. Спасибо девочка. Мне что-то нездоровиться сегодня, пойду, полежу.

- Вы ложитесь в комнате, хоть в кухне, хоть в горнице, - предложила Люба.

- Нет, тут ещё краской воняет, а ты докрашивай сегодня, Люба, двери. Раз открыли банку надо использовать быстрее, а то засохнет и всё. Потом только выкинуть. Да, если кто меня спросит, мало ли, скажешь, что уехал дядя Семён, ещё вчера! Хорошо!

Выйдя из дома, Семён с Дмитрием подошли к бричке и неторопливо, вроде что-то ищут в объедьях, заглянули в смотровую плешь над лицом ночного гостя. Всё было без изменения, незнакомец тихо, прерывисто дышал, глаза были закрыты, брови отёчны, а лоб отдавал синевой.

- Я пойду, посплю, Дмитрий, меня никто не должен видеть. А ты занимайся хозяйством. Быков чем кормить будешь? Там, в хлеву на сегодня хватит сена? Попоить надо! Не из колодца же им воду таскать по 3-4 ведра в день. Ни для кого меня здесь нет, я уехал в Каргалы. Понял?

Семён спал до самого обеда, проснувшись, долго лежал на полатях, голова от ночного недосыпа и волнения гудела, как будто там был рой пчёл, тело было липким, покрыто противным потом, во рту пересохло. Он достал заветную бутылку, отпил несколько глотков отвара, и только тогда вспомнил происшедшее прошлой ночью. Он осторожно встал с полатей, вышел из хлева и, шагнув несколько шагов, заглянул в смотровую плешь. Всё было в прежнем режиме. Вернулся в хлев и лёг опять на полати. Кто он, чей он, сам пришёл или кто прислал? Вопросов было много, но ответов не было. Семён вытащил пистолет из кармана, оружие незнакомца, не видно было, чтобы пистолетом не пользовались. Запах пороха, причём свежий запах, пистолет был в порядке, вычищен до блеска, смазан. Перевернув пистолет в руке, Семён увидел какую-то надпись, присмотревшись, на гравировке было написано: « П. – командиру отряда «Горные Орлы» за мужество». Вот так дела! Опять Калачёв, опять командир, значит – командир отряда « Горные Орлы». Это Восточный Казахстан, горы Тарбагатай. Там от Аягуза на восток к границе с Китаем, в районе Урджара и Маканчи, до самого озера Зайсан в пору гражданской войны на стороне красных был отряд « Горные Орлы». «Красные Горные Орлы» - как называли себя бойцы отряда. Но это же Семипалатинская губерния, по ту сторону озёр Сасыкколь, Алаколь, Жаланашколь. Это далеко от Антоновки. До Андреевки 60 км, до Учарала ещё 60 км, до Аягуза ещё 220 км, таким образом, и набегает 340 км. Значит, и братья Меняйловы были там, в « Красных Горных Орлах». Вот так дела закручиваются. Значит, братья Меняйловы в Семёне видят того, кто убрал их командира, Калачёва. А он, сном и родом, не зная о нём, не столкнись с этим бандитом Ряснянским Матвеем Фёдоровичем. Раз опознали Меняйловы коня своего командира Калачёва, спасло только то, что вовремя снял Семён медную проволочку с репицы хвоста, а то бы там и лёг от пули братьев. Помогли бы двоюродные братья посадить ему молодой сад, и отправить его в мир иной. Как говорила ему жена Оксана, «свои - больше приносят вреда, чем чужие». Он вернулся со службы, когда уже всё закончилось, ни белых, ни красных. Мирная жизнь. Новая экономическая политика. Развитие страны, подъём благосостояния. П. – командир отряда « Красные Горные Орлы». Ну, а тот пришедший с этим пистолетом ночью, кто он такой? Если бы не я его важком сырым, по голове, то тогда бы он в меня из пистолета жахнул. Или он пришёл забрать расписку у Любашки, а зачем? Его размышления прервала открывшаяся дверь в хлев. На пороге стояла Люба и приглашала на обед. Спустившись с полатей, Семён посмотрел в смотровую плешь, состояние ночного гостя было такое же.

Дмитрий рассказывал, что делал до обеда по двору, по саду, но Семён мало слушал его. Покушав, чтобы отбыть роль за столом, он выпил отвар и пошёл в хлев, на полати. Перед вечером он ещё раз вышел к бричке, но дыхание уже не было слышно, лицо отекло и покрылось пятнами.

Его кто-то молча потянул за рукав, он оглянулся, это была Люба:

- Дайте, я гляну на него тоже – тихо проговорила она и заглянула в смотровую плешь между объедьями в бричке. – Это сын Матвея Ряснянских, он у него был единственным.

Когда они вошли в первую комнату, Люба Семёну тихо сказала:

- Я ещё утром что-то почувствовала не то, но думала, это ото сна ночного, а потом смотрю на вас, вы совсем не такой, как всегда. Дмитрий ходит по двору, потом заглядывает в бричку, вы тоже слезете с полатей и тоже заглядываете туда. Это ж Борька единственный сын Матвея, он и похож был на него и лицом, и фигурой, и походкой. Что ж ему надо было в нашем дворе? Но не за скотом он приходил и не за поросятами. Теперь уж больше никто не придёт, Семён Фёдорович, некому. В доме у них никого не осталось.

Семён Фёдорович дождался вечера и, сказавшись детям, пошёл обходной дорогой к Сырцеву Ивану. Рано утром, ещё раньше обычного он встал, встал и проснувшийся хозяин дома. Запрягли Гнедого, и Семён поехал по своей объездной дороге к дому Кислицыных. Подъехавшую бричку облаяла собака, на лай проснулся Дмитрий, спавший на полатях, и открыл ворота. Семён подогнал конную бричку ближе к бычьей. Развернув объедья перекинули труп на одноконку, прикрыв сверху объедьями и Семён, попрощавшись с Дмитрием, выехал из ворот. Теперь уже Семён не петлял по дорогам, запутывая свои следы, а направил коня сразу на Каргалы. Чтобы не обременять себя соседством с несостоявшимся вершителем судеб, да и не мучить коня лишним балластом. Не ожидая пока станет светло и поднимется солнце, Семён заехал в заросли таволожки. Начинающееся цветение источало медовый аромат, запах далеко разносился по склонам предгорий. Семён огляделся, отбросил объедья, лежавшие сверху трупа, которого стало уже раздувать, и сбросил труп в заросли таволги. Труп упал на спину, широко раскинув руки и ноги, будто бы прилёг отдохнуть. Семён перекрестился и поехал дальше целиной, не оставляя среди старыки следов от брички и копыт. Через много лет кочевник пасущий скот наткнётся на истлевшие человеческие кости, и страшно удивится, что кости черепа не имели обычного вида, на них отсутствовала черепная коробка.

Добравшись до Каргалов, и встретившись с Иннокентием, настроение у Семёна поднялось. Во-первых, Иннокентий обрадовал его, поймал рой, целый рой, с маткой и довольно сильный. Что явилось причиной выхода роя в начале лета, трудно сказать, видимо недогляд пасечника, в улье пчелы воссоздали вторую матку – конкурентку. А как всякий конкурент матка молодая, как более сильная и пользующаяся особым вниманием пчелиной семьи, начинает ещё более сплачивать вокруг себя сильных пчёл и в определённый момент уходит роем, из улика. Обычно с роем уходит большая часть работоспособной семьи с молодой маткой, а в улике остаётся менее работоспособные, уже отработанные пчёлы со старой маткой. Иннокентий был рад такой удаче, что сможет дать возможность заниматься пчеловодством
и своего друга. Семён достал из кошеля две монетки и протянул их хозяину.

- Нет, Семён, ничего не надо, это же по-дружески.

- Бери, Иннокентий, одна монетка за саженцы твои, а одна за рой с уликом. Такова премудрость у старообрядцев, иначе вестись не будут, толку не получится.

Во-вторых, друг спешил обрадовать Семёна:

- Есть груз с Сарканда до Гавриловки, с Гавриловки до Верного. В Верном всегда есть груз. На южном направлении теперь хватает груза. Причём в Сарканде груз недорогой по цене, надо минимум вложения капитала, а с Гавриловки уже будут деньги. Надо идти, пока до сенокоса есть время. А сено можно накосить и попозже, вспомнил слова земляка: «Ничего, летом дрова, - зимой трава» - зимой и перестоявшая трава кажется сеном. Были бы деньги, Семён, а сена мы и купить можем, - сказал Иннокентий, похлопав друга по плечу.

Семён попросил Иннокентия проверить, есть ли угроза ему, его близким в Антоновке? Иннокентий вздохнул и отошёл в сторону. Повторив свои движения, изображая из себя ветряную мельницу, поворачиваясь вокруг своей оси, и не найдя ничего подозрительного, Иннокентий сказал:

- Никого нет, Семён. По крайней мере, я не слышу.

Фёкла позвала их перекусить в дом. И довольные всеми обстоятельствами дела, мужики пошли обедать. Было приятно, что начавшийся период становления набирает обороты. Что все помехи, создаваемыми обстоятельствами удаётся устранять. И самое главное, что любая деталь, способная привести вред делу, наоборот способствует успеху становления. Отобедав и попрощавшись с хозяевами, Семён вёз на бричке улик с полноценным роем. Иннокентий поставил туда рамки с вощиной заблаговременно и заверял, что теперь пчелосемья никуда не уйдёт, и участия человека не потребуется месяц, а может и больше. Семён не торопил коня, но подсохшая дорога и отдохнувшее животное делали своё дело, до наступления темноты он прошёл Надеждовку и подъезжал к своему саду. Быстро обойдя несколько рядков саженцев, Семён убедился в правильной посадке, удачно выбранном времени, многие саженцы приветливо махали ему на лёгком ветру листочками. Саженцы с дефектом погрыза, удачно обработанные садовым варом, развивались не хуже других. Не теряя времени, он поехал по прямой дороге домой. Дом его встретил светом во всех окнах, Семён не заезжая во двор, бросил коня с бричкой у ворот, и вбежал в дом. И оторопел, увидев, что все двери открыты, в спальне Оксана пеленает маленького; отец Фёдор, надев очки, что-то читает; А Ирина на швейной машинке шьёт в своей комнате.

- Слава Богу – вырвалось из груди у Семёна. Первым делом он поздоровался с отцом, потом с Оксаной и Ириной; - ставьте ужин, девчата.

Открывая ворота, Семён поймал себя на мысли, что у него трясутся на ногах поджилки. «Так нельзя нервничать, нельзя близко к сердцу принимать всё случившееся», - думал он. Из дома вышла Оксана.

- Дай я тебя хоть обниму да поцелую, как хочу. Я так соскучилась, Семён, по тебе родненький.

Целуя Семёна, она крепко обнимала его, соблазнительно дышала. От Оксаны исходил запах кормящей матери, чем-то молочным, детским пахло от неё. Семёну так был приятен этот запах. Ирина выросла без него, он не знал запаха кормящей матери раньше. Такой близкий и родной запах.

- А что ты привёз, Семён, не иначе, как улей? – спросила Оксана, - вот как здорово! Я дружила с божьими мушками, они меня слушаются. А где мы его поставим? В саду конечно. Там его место. Подальше от двора, детишек. Я хорошо переношу укус пчёл. Ирочку сколько раз пчёлы кусали, она легко переносит. Дедушка, наш, Фёдор вообще с пчёлами на «ты». Только маленький ещё не знает, что такое пчёлки.

- Ну, как вы тут? – спросил Семён, - кругом свет, я думал, что всё, уже нет нашего дедушки…

- Нет, Семён, дедушке теперь стало намного лучше, шума нет, людей немного. Кушать мы стали намного лучше, мясо, пельмени, супы. Дедушка хорошо кушает, спит хорошо. Я ему немножко твоего отвара даю, по ложечке три раза в день. Он читать стал книжки, сядет возле маленького и читает ему по книжке, а Гришунька лежит, не плачет, слушает. Надо было раньше питание улучшить для дедушки.

- Что ты говоришь, Оксана? Надо питание всем улучшать. Дедушка старый, надо поддерживать его, Иринка растёт сейчас, оформляется, надо хорошее питание. А тебя, милая жёнушка, и сосут снаружи, и изнутри, да ещё и сверху мучают, - засмеялся добродушно Семён, поглаживая округлившийся её животик.

- Мне это не в тягость, от любимого, родного человека, это в радость.

Семён, распрягая Гнедка, думал, - как бы сделать лучше с поездкой в южном направлении. Надо же собрать теперь всех в обоз. Дмитрий по тракту в Антоновке, Андрей, тоже по тракту, в Андреевке. А как же достать Емельяна? Бунчук, увидев подходящего к нему Семёна с Гнедком, призывно заржал, начал бить передними копытами о дощатый пол.

- Застоялся Бунчук, застоялся, - говорил ему Семён, - завтра, завтра разомнём ноги, разгоним кровь по телу.

- Ты что там ему обещаешь на завтра? - смеясь, спросила Оксана.

- Да так, обманываю Бунчука, может легче ему станет, - шуткой ответил Семён.

Когда зашли в дом, то на столе были другие блюда, чем раньше. Пельмени, котлеты, сурпа мясная. Чувствовался другой уровень питания.

- Пойдём кушать, дедушка, - пригласила к столу Ирина, - а то остынет всё.

- Иду, внученька. Иду – выходил отец Фёдор со своей комнаты.

Помолились. Покушали. Попили чай за разговором. Семён рассказал, как съездил в Антоновку, посадили огород, купили два подсвинка, упорядочили хлев для быков, собаку приобрели. Всё остальное, было ненужной информацией для домашних.

- Завтра съезжу в Андреевку к Кислицыным, брату Любиного отца, или его семье, да забегу к Андрею. Говорят хороший груз с Сарканда до Гавриловки, а с Гавриловки до Верного. Надо б сходить с извозом, пока до сенокоса время есть. Да и нам надо найти поросят, подсвинков. Пусть растут, корм есть, а зимой будет что кушать. Запрягу, наверное, Бунчука, он отдохнул уже, а Гнедко пусть постоит.

- Конечно, Бунчук отдохнул уже. Я ему овса по чашечке подсыпаю, пару раз в день. Хороший, добрый конь. Столько у него энергии, азарта. Я смотрел его зубы, ему годов много, а вот сила в нём зверская. Нашему Гнедку он не чета.

- А сколько же надо до Верного времени? – спросила Оксана.

- Кто его знает, они ж, колёса, круглые, крутятся и быстро, и медленно, - уклончиво ответил Семён. – Вам я оставлю деньги на мясо, берите, сколько надо, мёду надо купить. Мёд и мясо надо всем кушать. А то мы общину собрали, а сами чуть ноги не вытянули. Теперь пусть сами стараются тоже. Забегу к Матрёне, пусть делает домашнюю лапшу на дорогу своему сыну, мука у неё есть.

- Яиц, поди, нету – вклинился дедушка.

- Яйца есть, пусть сбегает Надюшка, жена его, к родителям, там много курей я видел. Николаевка с Андреевкой, как у нас Бараба с Чумулёвкой, домашнее дело. Обсуждать, тятя, нас легче, чем самим что-нибудь делать. Я веду речь о Матрёне, прожила тут, сколько лет, как у Христа за пазухой. А как выйдет на улицу, обязательно старается обгадить нас. Это ж такой человек, спасибо никогда не скажет. Теперь пусть стараются кусок добывать сами, а мы будем сами. Там в извозе всё сухомятка, домой приедешь, пустой суп. Да тут скоро и ноги тягать не будешь, не только что работать. А как ты сохранять мясо думаешь, Оксана? – спросил Семён.

- Да очень просто, вечером, когда муха уснёт, мясо поднимаю вверх, под навес, на штыри в стенке. Кошка не достаёт, ветерок ночной обвевает, прохладный. А чтоб случайно муха не села, синяя большая, так я мясо старой лёгкой тряпкой, чистенькой отворачивают и всё. Мы всегда так делали. А утром встаю по-тёмному, снимаю со штыря мясо из-под навеса, и в погреб в ямку, в угол. Таки образом мясо свободно терпит и неделю, и больше, даже в самую жару. Над нами же ледник вечный, горы снегом покрыты. Солнце только днём, а ночью холодно, прохладно. Солёное мясо, это уже не мясо. Да, если в путь, в дорогу, тогда можно вялить мясо, сало солить. А дома лучше солью не баловаться. Соль очень вредна, тем более нам: у дедушки остеохондроз, Ирочка растёт, а мне вообще соль, на дух не надо. Я соли наелась на всю жизнь – как бухнет соли Матрёна в котёл, одна рапа, а кушать – то хочется, кушаем. В своём доме и ты не как дома, при гостях. Да такие гости ещё, свой дом бросила, чужие люди живут, а сама сюда к дедам. Скажешь – обижается, вроде командуешь ею, а так ни за холодную воду. Вроде как будто ты на принудительных работах её держат. Пацаны ничего нельзя сказать. С утра до вечера во дворе с дедом, всю работу знают, без палки и понукания делают. Сейчас привёз ты мясо, Семён, я его то вверх, то вниз – вроде забот больше, а отрежешь кусочек, уже супчик. Насекли топором – пельмени или котлеты. Натолкали сала в картошку, уже праздник. Сколько надо нашей семье в неделю? Ножку заднюю, это 7 кг. В эту неделю возьмём ножку заднюю. В следующую – рёбра, затем передок. Баранину летом продают, она сохраняется намного лучше, чем говядина. А о свинине и речи нет. Свинина зимой будет лежать до тепла. Да и то, полежала с месяц и заветрелась, и начинает ослизняться, ржаветь. Конина та висит с начала холодов и до весны, чем больше конина висит в сарае, тем она вкуснее и лучше. Жир конский легко плавиться, а на морозе прогоркнет, но прогоркший конский жир такой вкусный, язык проглотишь. Я его так любила в детстве, мама делала дома бешбармак из молодой конины, но выдержанной на морозе долго. Так я больше всех съедала, и на морозе потом не мёрзнешь.

– Ну ладно. Раз надо мясо, будете вы его кушать, - сказал Семён.

- Я тебе скажу, Семён, здесь людей нет чужих. Начали кушать мясо, и дедушка повеселел, и Иринка смеяться начала, а про Гришаньку и разговора нет. Молоко пришло, молоко сытное, насосётся и лежит, слушает, что ему дедушка читает, или спит спокойно. А раньше то и дело, пососал – пописал, начинает кричать, беспокойный, злиться, прямо. А после мяса подобрел враз. Ну, давайте, отдыхать будем, завтра ещё улик на место надо выставить до твоего отъезда. А пчёлы сразу должны знать, где у них дом. Они не любят, чтоб их кружили по усадьбе. Тятя даже улики белил разным колером, чтоб различали дома свои. Пчеловодство – это очень интересно, Ирочка. Иди отдыхать, доченька.

На рассвете сняли улик с одноконки и отнесли в сад. Забив четыре серьёзных кола в землю, поставили улик на них. Семён хотел открыть леток, но Оксана остановила его.

- Не трогай, не надо. Я сама открою, как потеплеет. Сейчас ещё прохладно. У тебя и без пчёл забот хватает. Я хоть детство своё вспомню. Ты мне такой подарок привёз, Семён! Я выросла на звуках работающей пчелы! Я же до тебя всю жизнь прожила на пасеке. Не отнимай у меня счастливых минут общения с пчёлами.

Отдохнувший конь резво застучал копытами по Садовой улице, через Будто Гору и скрылся из виду, легко увлекая на своих плечах одноконку. Весь арсенал Семён оставил дома, незачем таскать с собой то, что может принести беду. На въезде в Андреевку, Семён остановил коня и спросил у встречной женщины:

- Где живёт Лёнька Кислицын?

Женщина отрицательно покачала головой: - «не знаю таких». Мужчина ехавший верхом на кобыле, подробно объяснил, как найти Кислицына дом. «Надо было ехать недалеко, через речушку Чинжалы и сразу влево по подъёму от реки, по подгорной, крайне й улице, а там надо опять спросить». На подгорной улице стояли хорошие домики, были и хатки, встречались и развалюхи. Семён, хотел определить в каком из домов жил Лёнька? Подъехав к хатке, он спросил у хозяина: - « Где дом Кислицыных?»

Хозяин молча ткнул пальцем в дом через дорогу. Это был добротный дом. Даже намного больше, чем дом старшего брата Тимофея. Повернув коня к указанному дому, Семён привязал повод к дереву, и постучал в ворота. На лай собаки вышел упитанный, невысокого роста мужик с хитрыми, бегающими глазками и, не подавая руки приехавшему, спросил холодно:

- Чё, ты хотел?

Семён посмотрел на мужика и, видя к себе такое хамское отношение, резко изменил план разговора:

- Я ищу Кислицына Леонида.

- А зачем он тебе нужен? – последовал вопрос.

- Я всё расскажу по-порядку, Кислицыну Лёньке.

- Ну, я, Кислицын Лёнька.

- Может, для разговора зайдём в комнату? – спросил Семён.

- Велика честь приглашать в дом каждого встречного, - полез в пузырь Кислицын.

- Ну, велика или не велика, не будем же мы разбирать финансовые дела на улице, чтобы все слушали соседи.

Лёнька, как галчонок, покрутил головой, сидящей на короткой шее, и пропустил Семёна во двор. В углу двора сидел цепник, чем-то похожий на хозяина.

В комнате Кислицын несколько скис, уже не выглядел таким ершистым, как на улице. Предложил только стул Семёну, сел сам за столом напротив.

- Меня зовут Семён Фёдорович, моя фамилия Касьянов, я родом из Герасимовки. Мои старшие братья чумачили ещё при старом режиме, их побили басмачи под Кызылащи.

- Мне ничего не говорит твоя фамилия, - резко ответил Лёнька.

- Да обожди ты, имей терпение. Дом старшего моего брата в Андреевке, на выезде в Учарал, с синими ставнями, усадьба с загороженным двором. Вы с Ткачёвым Иваном Лаврентьевичем вместе ходили в извоз. Когда вы пошли в Верный. То, заезжали в Антоновку к своему брату Василию, ночевали там. Но ни брата, ни его жены дома не оказалось. Ворочаясь с Верного, вы опять с Ткачёвым заехали в дом Василия, он с женой так дома и не объявился. Вы с Ткачёвым забрали девочку, из дома и отвезли в Андреевку, в дом Тимофея, уже тогда покойного моего старшего брата, там жила на квартире Тамара с Ткачёвым Иваном Лаврентьевичем, вашим другом, переночевав там, вы ушли на Семипалатинск. Я не спрашиваю у тебя, было или не было, у меня есть масса свидетелей. Жива твоя племянница Люба, которую ты бросил в чужом доме, чужим людям. Жив . Которой ходил вместе с тобой, в извоз. Жива, здорова Тамара, жена Ивана.

- Ну и что, что я бросил Любку, мне своих кормить детей надо. Чужому дяде они не нужны.

- Вопрос в том, что проезжая по тракту ещё при жизни вы встречались со своим братом Василием, во время встреч ты просил у Василия деньги. Брат дал тебе в начале 5 рублей, потом через два месяца 10 рублей и ещё через месяц с лишним 12 рублей. Итого 27 рублей. Расписки есть, подписи твои стоят, свидетелей полно. Ты помнишь, когда вы жили в Каргалах, Иннокентия – он тоже свидетель. Так что Лёнька, ты сегодня и не думал, что долги надо отдавать. А их надо отдавать. Иначе плохи дела твои.

- А где же расписки? Меня на понт не возьмёшь, - начал Лёнька.

- Ты прекращай эти вещи, если сегодня к моему возвращению не вернёшь деньги все, то знай, понтоваться тебе придётся не здесь, а на нарах. Деньги на стол, расписки я тебе верну в присутствии свидетелей, крикнем пару соседей и всё. Подумай, что лучше! Я уже тебе не говорю, что родную племянницу, дочь того у кого ты брал деньги, ты бросил у чужих людей. Ты даже не интересовался, где она, что с ней. Своего друга, с кем чумачил, обманул и тоже бросил. Думал, что все поумерли. А Бог шельму метит. Если не вернёшь сегодня деньги 27 рублей, то завтра уже этой суммы не будет. Ты брал у Василия деньги под 10% ежемесячной выплаты, а это посчитай, ты мужик грамотный, добирается на двести с лишним рублей. Дом твой этого не стоит! Ты меня понял? Вот и давай, у тебя есть время часа три. А то выкатывается из двора: « Чё, ты хотел? Чё, ты хотел?» Я хотел, чтоб ты рассчитался и спал спокойно в тёплом доме. А не на холодных нарах, а домашние без крыши над головой останутся. Пошли.