Часть девятая. Период становления (стр. 1 )

Часть девятая. Период становления.

- Люба, девочка моя, ты прости меня, но нам надо торопиться. Мы ещё не один раз приедем сюда. Всё будет нормально. Садись, Дмитрий, за вожжи, я что-то плохо себя чувствую сегодня – сказал Семён.

Не словом, не обмолвившись о ночных звуках, Семён открыл тайник, как только они проехали вымоину на обрыве у речушки, и достал револьвер, зарядив его, поставил на предохранитель. Дмитрий знал о существовании тайника и его содержимом, Люба, от природы своей большая умница, не дрогнула ни одним мускулом лица, не удивилась даже глазами, будто видела такое каждый день, по несколько раз. Семён шёл рядом с бричкой, оглядывая окрестности, отмечал для себя возможные точки огневой атаки. Это могли быть заросли, скальные образования, русла ручьёв, наконец, даже пригорки. Но до самого двора Иннокентия, в Каргалах, всё было спокойно. Семён усмехнулся про себя, за свою сверхбдительность. Положил всё опять в тайник, закрыв доской с потайкой. Иннокентий как-то странно повёл себя, не разговаривая, как во вчерашний вечер, а больше слушая, что скажет Семён.

- Что случилось, Иннокентий? Я что-то сделал не так? Почему ты со мной такой сегодня? – спросил его Семён.

Иннокентий лишь отмахнулся от этих вопросов, продолжая пребывать внутри себя. Фёкла, жена Иннокентия, подошла к Семёну и шёпотом сказала ему:

- Не трогай его, он что-то слышит, но не может разобраться в этом. Потерпи, чуток.

И действительно, как только они сложили приготовленные культурные саженцы, подписали, связали шпагатом по сортам, по видам, яблоньки и грушки, а их оказалось больше полсотни. Накрыли корни саженцев в бричке соломой, чтобы не подсыхали. Иннокентий пригласил всех, приехавших, в хату.

- Я не пойму, что твориться, Семён. Вчера с обеда идёт какой-то постоянный фон, какая-то волна, всё это связано не со мной, а с тобой, Семён. Расскажи подробно обо всём, пока ещё не село солнце, это важно.

Семён подробно, но без мелочей, рассказал всё, что происходило в Антоновке, начиная с осмотра вымоины, обрыва, посещения дома Кислицыных, сельского Совета, кладбища, ночных звуков и клочка рукава полушубка.

- Я не знаю, - сказал Семён, - но я с ночи в таком волнении, просто не хотел пугать детей понапрасну. Ощущение какой-то тревоги, может быть, даже некоторого страха. Я всегда пью в таких случаях отвар трав, мне его посоветовали умные люди. Всегда помогало, а в этом случае, нет, не помогает.

- Умные люди тебе посоветовали правильно, но эти умники не были людьми знающие магию. Нет, не чёрную, неблагодарную магию, а белую, светлую, радостную магию. Вот ты, Семен, почему прицепился за моими санями в извозе? Не знаешь, а я знаю. Потому что надо было, чтобы ты и я встретились. У тебя не нервы шалят, не какие-то неврозы, психозы, тебя одолевают. А ты от природы чувствительный человек, тебе подвластна музыка, ремёсла, деньги, любая задача по плечу. Но не это главное в твоей жизни. Главное в твоей жизни, это слышать, слушать, помогать людям. Ты не занимаешься с людьми, ты не помогаешь им, как надо. Ты, Семён, послан на Землю не для того, о чём ты сейчас себе представляешь. Не куришь, не пьёшь, организм чист, не зашлакованы ни нервные окончания, ни органы твои, ни головной мозг. Люди многое бы отдали за то, чтобы иметь такой дар. А тебе оно дано просто так, дар от Бога. И тебе надо распорядиться этим даром Всевышнего с умом, благородно, не обижая Создателя. Но об этом попозже. Сейчас надо решать другое. Ты наступил на больную мозоль Матвея Ряснянского, да я теперь скажу тебе правду всю, чтобы знали вы об этом все, но никому не надо говорить. Матвей виновен в гибели отца и матери этой девочки. Он взял большие деньги, но не хотел их отдавать, придумал, как убить Кислицыных, а потом свалить на большой буран, мол, упали в промоину. Они были уже мертвы оба, когда Матвей повёл коня к промоине и столкнул туда вместе с санями и лошадьми. Не хочется поднимать скандал, но если бы откопать тела, то обязательно найдутся пули в их головах. Скандал этот ничего не даст. Сейчас не то время. Никому это не надо. Всё дорожает, цены растут, как на дрожжах, только человеческая жизнь ничего не стоит. Самое главное, что мы знаем, как погибли бедняжки. Но Матвей не учитывал того, что Кислицын Василий очухается и начнёт двигаться, найдёт жену свою Раису и обняв её будет отогревать своим уже убывающим теплом. Так их нашли тогда, рядышком сидящих, а то, что были следы огнестрельных ранений в головы, никому это не надо было. Всё это списали на птиц, зверей. Кто готовил тела к погребению, они видели след огнестрельных ранений в черепах усопших. Теперь Матвей не находит себе места, ты прижал его, Семён, он не ожидал такого оборота событий. Матвей думал, что вторая расписка, оставшаяся у Кислицына Василия, не сохранилась. А тут Люба вспомнила, где лежали всегда расписки, куда их прятали. Он не один раз был в доме у Кислицыных, но и подумать не мог, что икона, список чудотворной Божьей матери, хранит в чреве своём его расписку. Сейчас он негодует. Матвей не тот человек, кто успокоиться, не доведя дело до конца. Кстати, посмотри, чьи расписки ещё были там, в иконе. Так ещё шесть расписок. Какие суммы? Одна на 5 рублей, одна на 12 рублей, ещё на 3 рубля, опять на 5 рублей, ещё на 10 рублей и опять пять. Всего на сорок рублей. А он один взял пятьдесят рублей, да ещё под такой высокий процент залога. Оно и выпирает сейчас на 300 рублей. А чем ему рассчитываться? У него дом столько не стоит, я знаю его дом. Ему сейчас надо вырвать у вас расписку, чтобы вам нечем было доказывать правоту свою. От Антоновки до Каргалов он вас пропустил, чтобы не было на него подозрения. Сегодня его нет вблизи Каргалов, он ночует дома. Готовиться к дню завтрашнему. В отличие от тебя, Матвей человек пьющий. Сейчас уже пьяные сопли размазывает по морде разъевшейся. Давайте ужинать и спать ложиться. Утро вечера мудренее, а завтра посмотрим, что он предпринимать будет. Пока только угрозы и всё.

Люба отдыхать легла с Фёклой, а мужики, как и в прошлый раз, все на полу. Семён не мог прийти в себя после беседы с Иннокентием. Лезло в голову всё то, что не могло помочь в завтрашнем деле.

Наконец он успокоился и уснул крепким сном. Встали по-тёмному. Собирались не торопясь. Тщательно запрягали Гнедка деда Фёдора, коня сильного и спокойного. Дед Фёдор, когда были ещё желания и силы, на нём не только работал на заимке, но и в сезон ездил на охоту. Собак гончих у них не стало, где-то, с уходом в армию Семёна, но с ружьём он любил поездить по Кызылке. Гнедко до того был спокойным конём, что даже с верха мог стрелять дед Фёдор по дичи.

Позавтракали. Начало развидняться. Пропадали звёзды с небосклона. Заалел Восток. В саду Иннокентия раздавались голоса птичек, на разные голоса, восхваляя очередной счастливый день на Земле бренной.

Иннокентий отошёл от уезжающих на почтительное расстояние и начал крутиться вокруг своей оси, то расставляя руки, то опуская их вниз. Закончив с поисками Матвея, только ему известным способом, он подошёл к ним и сказал, как отрезал.

- Дома Матвея уже нет. Он движется по равнине от Антоновки, параллельно вашей дороге. Едет один, на гнедом мерине, верхом. У него переломка - ружьё, полный патронташ патронов. Попоил коня в большой речке, ну, наверное, это Лепса, она идёт через Лепсинск, здесь через Каргалы и уходит восточнее Антоновки километров на восемь в сторону Саратовки. Значит, Семён, Матвей идёт, на пересёк вам, где-то на уровне Андреевки, но на Лепсинском тракте. Раз не хотите оставаться, то с Богом! Чем мог я вам помог, не обессудьте. Саженцы, мой подарок, мне ничего не надо!

Сказав эти слова, Иннокентий резко развернулся и пошёл в хату, будто бы не было в его дворе гостей.

- Ему надо отдохнуть, - пояснила Фёкла, - слабеет с годами. После своего занятия ему обязательно надо чуточку поспать. Ну, досвиданье, люди добрые, счастливого пути вам.

Поднявшись от Каргалов, по теперь уже знакомой дороге, до самого Байзерека, ничего пугающего путникам не встречалось. Однако, спускаясь вниз к Лепсинскому тракту, на северном направлении виден был всадник, разобрать какой масти лошадь было невозможно. Но по направлению его движения, она шла параллельно им.

- Ты, Дмитрий, не отвлекайся, вожжи не дёргай. До всадника километра четыре не меньше. Прямо держи на Каркаралы, на перевал. Дорог здесь хватает, смотри, их до десяти накатали следов. Я, кажется, уже знаю, где он нас будет встречать. Через перевал Каркаралы есть узкое место, только одна дорога, но она проходит под каменным выступом горы, ну под скалой, обходит эту скалу полукругом и крутым подъёмом выходит на верхнюю точку. Дальше дорога идёт на спуск до самой Надеждовки. Это узкое место всегда облюбовывали любители лёгкой наживы, скалы - слева, справа - непроходимые выходы каменных глыб, подъём - резкий и крутой. Лошади, ямские, на которых перевозили почту, грузы, пассажиров, преодолевали этот участок с большим трудом, скользя подковами по скальному массиву и падая на колени. Этот участок, коренное население, в основном, нападавшее в начале освоения Степного края на ямские тройки, так и назвало «Шайтансай». Шайтансай – означает чёртово ущелье. Проехал Шайтансай благополучно, значит живой. Матвей, старой волк, не мог не знать этого места на Лепсинском тракте. Это был капкан, ловлёнка, беспроигрышная карта. Кто знает, может быть, и он промышлял грабительским делом в молодости своей. А потом, с годами, тракты стали проходить не по горам, непосредственно вдоль границы, а по предгорьям, по более удобным дорогам равнинного ландшафта. Тракты стали без жутких подъёмов и спусков, тяжёлых для транспортных животных. А власти изысками возможность сопровождения ямских троек и охрану двигающихся обозов. Помимо всего прочего тракт в начале определённый в семь вёрст (7,4676 км) отрезками между станциями, протянулся теперь до 30 вёрст (32,004 км) то есть до дневного перехода парной бычьей повозки.

Матвей лишь пару раз ещё показался на гребне вершины перевала Каркаралы и исчез из вида. Семён, когда повозка не была видна с вершины гребня перевала, остановил лошадь, заставил всех сойти на землю. И из подручных средств постарались сделать макет человека. Свернули полушубок, связывая его в нескольких местах шпагатом, завернули воротник вверх, а в воротник вложили булку домашнего хлеба, белого, ноздристого, который дала им Федосия Ильинична в Антоновке, на подарок. Затем, пододвинув аккуратно саженцы к задней стороне, положили чучело на дно брички, а сверху накинули брезентовый плащ с башлыком. Получилось, что даже на близком расстоянии, сооружённое чучело можно было принять за спящего человека. Вожжи замотали за ручицу, чтобы они не попали под колеса. Лошадь, даже от чмоканья губами, способна была начинать ход, а на слово «стой» останавливалась, как вкопанная. Подведя лошадь до последнего поворота перед Шайтансаем. Семён сделал знак Дмитрию, остановить коня, как и договаривались предварительно перед этим. Самим прижаться, как можно ближе, под нависшую скалу, сидеть и не высовываться. А Семён пошёл по руслу речушки протекающей за нависшей скалой над дорогой. Выйдя из-за поворота, он вначале услышал, а потом и увидел привязанного мерина гнедой масти, который охотно обгрызал кусты краснотала, аппетитно хрумал тонкими веточками с набухшими почками. Но где был хозяин мерина? Матвея не было видно. Только сверху скалы покатился вниз вначале один камешек величиной с кулак, а потом несколько, чуть поменьше. Всё было ясно, Матвей занял огневую позицию, сейчас ложился поудобнее, на исходном рубеже, подготавливаясь к отстрелу. Семён взял небольшой камешек с куриное яйцо и бросил в сторону стоящего за изгибом русла своего коня с бричкой. Стало слышно, как металл ободов колёс бьётся о скальный грунт, да подковы отбивают неровную дробь. Звуки двигающего конного транспорта, дополнялись беззаботным пением птиц да порывами весеннего ветра. И в считанные секунды после этого Семён из-за скалы увидел, как Матвей приподнялся на локтях, положил ружьё на каменный выступ и, прицелившись, выстрелил. Этих секунд было достаточно, чтобы Семён прицелился в правый висок Ряснянского и нажал на курок. Всё происходило, как на занятиях по стрельбе, прицелился, задержал дыхание и выстрелил. Матвей, как-то неестественно мотнул головой и, выронив из рук винтовку, уткнулся лицом в каменный выступ. Семён неторопясь, не убирая с мушки голову лежавшего Матвея, подошёл ближе и выстрелил ещё. Пуля вторая, вошедшая Матвею в темечко, не возымела никаких действий, Матвей был мёртв. Только весенний ветерок играл его давно нестриженной шевелюрой, да в незакрытых глазах отражалось солнце.

Семён глянул на дорогу, его Гнедко дошёл до крутого подъёма и остановился будто, действительно, поджидая хозяина. «Стой, Гнедко, сейчас, сейчас!» – прокричал Семён. Краем глаза, увидев, как поднимаются молодые к нему, Семён убрал револьвер, перевернул Матвея, сняв с него патронташ, полностью набитый заряженными патронами, поднял ружьё и подал их Дмитрию.

- На, сынок, возьми на память, это для нас было приготовлено. Клюнул-таки на чучело в бричке. Меньше пить надо было, тогда различил бы. Сколько зла у человека от природы, сколько желчи. Как собаку, его хоронить не надо, пусть его съедят звери на этой скале, да склюют птицы. Посмотри, Дмитрий, у него партамонет вчерась был в сельском Совете, а в ней затёртая расписка. Давай её сюда, она теперь ему не нужна будет. А партамонет положи опять в карман. Нам лишнего ничего не надо. Вот смотри, клок рукава от полушубка собака ночью вырвала, Матвей приходил во двор к Сырцеву Ивану, когда мы ночевали там. Если бы не собака, то Матвей мог и навредить чем-то нам. Собака, молодец у Сырцева Ивана, не допустила Матвея осуществить пакостное дело. Неси патронташ, ружьё, спрячь в бричке. Люба успокойся девочка, теперь некому будет ваших деток сиротить. Матвей приказал долго жить всем нам. А могло быть иначе, не встреться в жизни с Иннокентием, вот тебе и верь, не верь. Всё рассказал нам, всё разжевал. А когда предупреждён человек, значит вооружён. Не ожидал Матвей, что мы всё знаем.

Семён спустился вниз в кусты краснотала. Мерин Матвея смотрел, не мигая, на подошедшего незнакомца, не зная, что ожидать от него.

-Гнедко, Гнедко, узнал меня, узнал. – Нарочно голосом жалостливым произносил Семён. Мерин мотнул головой и тихо заржал, явно признав в Семёне хозяина.

Это был крупный конь, с хорошо развитой мускулатурой, упитанный и ухоженный. Копыта на все четыре подкованы самодельными шипованными подковами. От мерина исходил приятный запах пота, животное здоровое всегда издаёт приятный запах пота. Семён отвязал мерина от куста краснотала и вывел на дорогу. Без особых усилий сел в седло, и подъехав к Любе с Дмитрием, которые разглядывали расстрелянное чучело Матвеем, сказал лишь одно слово: «Пошли…» Уставший конь с большим трудом одолел крутой подъём с бричкой и остановился, ожидая подходивших.

-Давай, спускайтесь с крутого спуска, а там перепряжём этого, он не так устал чем наш.

Съехав чуть в сторону от полосы дорожных наездов, Семён снял с коня седло, быстро перепрягли лошадей и двинулись дальше. Свежий конь, не измотанный долгой грязной дорогой, волочил за собой бричку с саженцами и молодыми. Они о чём-то разговаривали между собой, чтобы не мешать им, Семён поехал верхом чуть скорее, пока не скрылся из вида. За Надеждовкой, доехав до Селюмеевой балки, где они начали посадку молодого сада, подождал бричку с саженцами. И махнув Дмитрию, поворачивать к саду, опять поехал вперёд. На сердце было муторно и противно. Сегодня он впервые за всю свою жизнь убил человека. Хотя если, по правде сказать, то его трудно назвать человеком. Если бы не раскрыл всё Иннокентий, то теперь лежали бы их головы там, где лежит Матвей. Всё-таки, как ни говори, а пригодился револьвер, спас не только их, но и ещё многих от злодеевых замыслов. Ряснянский был создан для того, чтобы сеять на земле зло, беду, горе людское. Сколько людей пострадало от него, а сколько бы полегло ещё…

Въехав на территорию сада, Семён вспомнил, о старой копани, на берегу ручья, протекающего через сад по Селюмеевой балке. Туда и сложили аккуратно садовые саженцы, с драгоценным культурным годичным привоем. Чтобы не высыхали корни, закидали их соломой замокшей от дождя и снега.

- Ну, вот и всё, теперь домой можно ехать. Как конь, сильнее нашего?- спросил он Дмитрия.

- Конечно, Семён Фёдорович, - отвечал Дмитрий.- Он эту бричку и не чувствует даже.

В усадьбу Молочайкиных вначале заехал верховой, а через полчаса одноконная бричка. Разобрать ехавших, уже нельзя было. Быстро темнеет, в наших, межгорных сёлах. Однако в усадьбе Молочайкиных, их ждали. Ежедневная помывка в бане, накопались ямок за эти дни. «Может быть, и саженцев не привезут столько» – не один раз высказывалась мысль вслух. Однако саженцы уже в саду, прикопаны и ждут посадки. Надо только отдать должное пасхальным праздникам.

В воскресенье, Светлое Христово Воскресенье. Пасха. Потом начинается Светлая седмица – сплошная. Понедельник Светлой седмицы, Вторник Светлой седмицы, и так далее. В первые три дня пасхалии не работали ни в поле, ни дома. Исключение составляло только приготовление пищи для домочадцев, а так же уход и кормление домашних животных.

За эти дни, когда пост самый серьёзный и жёсткий, когда в пищу используется только вода и хлеб, когда Православные христиане ограничивают себя во всём, ежедневные посещения церкви были бы, конечно, кстати, но такой возможности уже не было. Поэтому все эти дни Семён налегал на предписанный отвар по сложной прописи, да отбивал поклоны перед иконостасом, читал подолгу молитвы. Поскольку он не видел большой разницы между христианством Православным и иудизмом (а разница была принципиально огромной). То на этом он особо не зацикливался, старался душу свою окунуть в атмосферу той веры, которую он знал с детства, она была более близкой к нему, более понятной и доступной. За эти дни, после поездки в Антоновку, Семён осунулся, под глазами появились круги, даже взгляд был какой-то необычный. Оксана заметила это сразу, но старалась не подавать вида, не заостряла внимание на этом. Особо он не разговаривал в эти дни, быть вместе не позволяли правила многодневного Великого поста. Разговаривать Семён начнёт, как только оттает его сердце, об этом Оксана знала давно. А сейчас напрашиваться на скандал, на распри, не было никакого смысла. Что-то случилось чрезвычайное, не входящее в обычные рамки житейских забот, молчал Семён, молчали и Дмитрий с Любой. Им молодятам, видимо, было приказано не открывать рот, до поры, до времени.

Когда прошло несколько дней, Семён отмяк, начал заглядывать в люльку к маленькому Гришаньке, разговаривать с отцом Фёдором подолгу, и, ложась спать, не сразу отворачивался и старался уснуть, а советовался с Оксаной о посадке сада, о пасеке, задуманной ещё в молодости, о детях. Детей у них было много своих, Оксана рассказала мужу, что беременна, значит трое. Да племянников с племянницами, четверо. Надо что-то делать? А то и делалось, посадить надо молодой сад, большая работа, потом весенний сев на заимке. Затем Татьяна с Ульяной поедут домой в Учарал, Емельян в извоз.

Матрёна с Андреем в их дом в Андреевке. А… И тут планы рушились. Дмитрий ещё совсем молод годами, хотя у него и хватка, и степенность взрослого мужика, и сила недюжинная в руках, а всё ж молод…

В одну из ночей они с Оксаной проговорили долго, за полночь. И в заключение всего разговора стало ясно, что всё равно надо начинать обговаривать варианты дальнейшей жизни, работы совместной, бизнеса, извоза. Иначе просто нельзя.

- То, что не надо говорить, озвучивать не за чем, - советовала Оксана, - оно никому не нужно. Чем меньше люди будут знать, тем более родственники, тем лучше. Я сейчас думаю так, ты расскажи всю правду – матушку всем, завтра неизвестно какая будет жизнь, какие будут между нами отношения. Сейчас они кушают, Семён, с твоей руки, а вот придёт время, когда ты придёшь к ним за куском хлеба, как они себя поведут? Береги себя, Семёнушка, береги сладенький, думай и о нас больше, нас теперь уже пятеро. Девочка, наверное, будет, я так Ирочкой ходила. Отец Фёдор совсем плох становиться. Кушать ничего не кушает, когда тебя нет дома. Старый человек он видит, что с чем-то вы приехали, тяжёлый груз пришёл с вами. А ещё я тебе скажу, Семён, раз мы уже заговорили об этом, - большая, чёрная зависть в старообрядских сёлах всегда была, как говориться, испокон веков. Сколько людей и молодых, и здоровых забрано на первую и убито, многие не вернулись, то смерть нашёл на гранате, то на мине, то пуля попала, то газом траванули, то утонул в болоте, то от тифа скончался. Смерть она, Семёнушка, причину найдёт. А кто пришёл в Герасимовку: хромой, слепой, без руки, без ноги, осколками напичканный, да контуженный. А ты у нас, миленький ты мой, пришёл целёхонький, слава Богу, за все мои страдания, за потери всех близких, хоть Всевышний наградил меня, что ты здоров и жив. Я тебе это говорю, что ты у нас немножко с гордецой, с изюминкой. Ты же не сядешь с селянином, не возьмёшь в руки цигарку – как теперь модно, не поставишь бутылку водки на стол – как сейчас принято. Вот тогда бы тебе сказали правду – матушку друзья – приятели. А ты оторван от села, ты как листок от ветки, летаешь, куда тебя ветер кинет. А ты не думаешь, что упадёшь на дорогу, а на тебя и наступит кто-то ногой. Тяжёлые времена мы пережили здесь без тебя, Семён. Люди друг против друга шли с саблями, с ружьями, брат против брата, отец против сына. Ты не обижайся, я твоя жена и мне не безразлично, что думают о моём муже. Всё правильно. Ты работящий, не пьющий, не курящий. Сильный, умный, ловкий. Красивый, завидный. Но этого мало, Семён. Я тебе уже не раз говорила об этом, спустись немножко ниже к людям, будь попроще к простым смертным, они не любят высокопарных и несносных. Раньше ты играть на инструментах ходил на вечёрки, показывался в центре, когда был дома, а сейчас ни ты - никуда, ни к тебе - никто. Только бизнес, только работа. У самого нет хорошей одежды, мы обнищали, стыдно по двору уже ходить. Сказать неудобно, даже тебе. Мои панталоны, от них одна резинка осталась, всё поистёрлось. Уже Иринке скоро замуж выходить, дочери нашей, а я всё хожу в Дягилевском приданном. Ты вроде такой разумный, такой грамотный, но какой-то ты далёкий, далёкий. Ты – царь, ты – Бог, а мы все букашки, так это же мы домашние. А чужие люди на тебя так не смотрят, они не молчат, как мы годами, да десятилетиями, они на тебя чхать не хотели, кому ты там носочки одевал в Питере – им наплевать, самому императору или его наследнику. А тут, в Герасимовке, ты селянин, живущий среди таких же, как и они, людьми, крестьянин, переселенец. Грамотный да, одарённый да. Но не возноси же себя выше живущих рядом. У нас не было такого слова в Константиновке «рэмство», «зависть», когда я там жила в родительском доме. А в Герасимовке, как и в любом старообрядческом селе, все друг о друге знают, даже больше, чем ты сам знаешь о себе. Они знают, что делала прабабушка того-то, когда ей было пятнадцать лет, они знают, с кем гулял прадед такого-то, а на ком женился. Почему молодые срываются в Гавриловку? Да потому что там их никто знать не знает. С кем спала прабабушка в молодости, а на ком женился прадедушка, их не интересует. Поэтому и рвутся молодые в город Верный, там людей, говорят, как в муравейнике муравьёв: все бегут, все спешат, все торопятся, никто никого не знает, только выполняют работу и всё. Кто, с кем, и когда, и каким образом – никто и знать не знает. Вот, золотой муженёк ты мой, а слово рэмство, зависть чёрная, людей завистливых, завидущих, оно в таких сёлах как наше, способно убить человека, лишить его покоя, сна, жизни, наконец. Жизнь, сложная штука, Семён, я вот до тебя никого не знала, не только что целоваться, за руку парня не взяла, ты был мой первый, ты - мой муж, ты будешь и последним. Чтобы с тобой не случилось, мне никто не нужен кроме тебя. Но когда мой муж, отец моих детей, делает что-то не так, ведёт себя не сообразно обстановке, я считаю вправе ему высказать всё, что я об этом думаю. Потому что от этого зависит моя судьба, моя жизнь, судьба и жизнь наших с тобой детей. А сейчас на нас люди рэмствуют по страшному. Сам здоровый, сильный, не пострадавший на войне, вокруг него снохи, жёны старших братьев, племянники и племянницы, чужих детей собирает, сирот. Надо что-то решать, Семён. На чужой роток - не накинешь платок. Всем рты не позакрываешь. Сейчас пока праздники, работать нельзя, походи по людям, пообщайся. Не кури, не пей, но угости людей, встреться с друзьями.

До утра после разговора с женой Оксаной не мог уснуть Семён. В голове роились всякие мысли, но чтобы кто-то вот так высказывал ему прямо в глаза, такого не было. Действительно, в одни руки всё не схватишь, в этом права жена. Если бы кто-то другой ему высказывал претензии, тогда можно и не думать над ними, но Оксана, его жена Оксана, говорила ему, видимо действительно чаша терпения превысила всякие допустимые нормы наполнения. Утро следующего дня встречал Семён со значительным отклонением компаса от будничной жизни.

После завтрака он зашёл к отцу Фёдору ненадолго, сказать, что пойдёт в центр, повидаться, пообщаться с товарищами.

- Надо, сынок, надо обязательно. Наши люди они любят общение. Разговор только общий, без подробностей, да и не обо всём. Сходи, развейся немножко.

Семён пришёл на усадьбу Молочайкиных только после обеда, уже все покушали, отобедали, и он явился. В настроении, с улыбкой на улице, как будто бы и не было бессонной ночи, тяжёлого разговора с женой Оксаной.

- Ну, как там Герасимовка? – спросил отец, – Бурлит, как наша горная река Тентек?

- Бурлит, бурлит, тятя. Давай, Оксана, вначале покушать надо. А то в желудке бурлит сильнее, чем в горной речке Тентек.

Насытившись, Семён перекрестился и начал рассказывать герасимовские новости:

- Оказывается, неправильно мы живём, тятя. Всё что мы добываем вот этими руками, тятя, всё это не нашего труда, всё это мы выхватываем из общего котла, навроде, как жирные куски, а кому-то достаётся супчик, навроде жижици.

- Ладно, ладно, Семён. Ты давай по-порядку рассказывай. Вышел ты из усадьбы и идёшь по Садырю…

- Вот, вот, тятя. Вышел я из усадьбы и иду по Садырю, встречается мне Заднеев Мишка, «ну как, - спрашивает меня, - всё зерно перевёз в Семипалатное?» Я говорю: «нет, ещё повезу. Сейчас разрешено всё. Выращивай, не хватает земли, бери больше, земли хватает. Бери, но чтобы не бурьян на пашне выращивать, а зерновые производить». А он мне сразу: - «что ты про бурьян знаешь? Пустил бы я коня с бороной, и наполовину бы меньше было сорняка. А где мне взять коня, если нету, а денег, чтобы купить, на него нет. Ты – говорит – уже пятую пару быков покупаешь, а я несчастную, худую клячу, не могу приобрести. Не бабу же мне запрягать». Я ему спокойно отвечаю: «ну если ты хочешь выведать у меня о производстве зерна, то я тебе скажу, что бороной после посева делать нечего, а бороной работают до посева зерновых, после весновспашки, тяжёлой бороной да ещё сверху грузят, чем нибудь, чтобы комки земли разбить, пока они не успели высохнуть. А после сева зерновых на третий день начинает всходить ячмень, через неделю взойдёт вся пшеница, так вот по всходам, чтобы убить сорняки пускают лёгкие бороны, они называются райборонки. Но толку, они не дают большого, потому что наряду с сорняками, ты уничтожаешь и культурные растения, в данном случае, зерновые. А вот после пахоты, заборонить тяжёлыми боронами, потом подождать недели две, пока в верхнем слое земли не прорастут все сорняки, но особенно овсюг, щирица, лебеда. Конечно, тут со свинороем, пыреем, молочаем, осотом, ничего не сделаешь, их этим не убьёшь, с ними по-другому борются. А они, кстати, мало приносят вреда. Основной вред на наших зерновых, это от овсюга, щирицы, лебеды. Поэтому подождёшь две недели, взошли сорняки верхнего слоя земли и сразу же пускаешь бороны, уничтожить всходы сорняков, пока они в фазе ниточки, ещё не укрепились. Это называется в агрономии приём провокации. А потом подсыхают сорняки, и сеешь зерновые. Вы знаете, тятя, я ещё тупее глаз не видел в жизни, он посмотрел на меня, и говорит: «твой разговор, сейчас, провокация. Я не дурак, чтоб две недели ждать, пока выйдет овсюг, лебеда, щирица, да перед этим неделю пахать надо. За три недели вся влага улетит из почвы». И пошёл дальше от меня, матерится на всю улицу, шатается, руками размахивает.

- Он что пьяный был, Мишка Заднеев? – спросил Семёна отец Фёдор.

- Конечно, ну сначала вроде не видно было, а потом и стоять не может.

- С пьяным, какой разговор сынок, да ещё с тупым. Их обходить надо, но так чтоб они этого не замечали. Пьяный он, видишь, как говорят, пьяный проспится – а дурак никогда.

- Иду по церковной. – продолжал Семён, - Дошёл до магазина, там мужиков больше двух десятков. Стоят и галдят, курят. Я подхожу, а Роман Заварзин и кричит: «Здорово, Семён Фёдорович, закурить нэма? Я ему отвечаю: «сейчас закурить не проблема, везде продают эту гадость». Зашёл в магазин купил ему пачку сигарет, отдаю, а он ржёт, как жеребец стоялый, « я - говорит, - не курю сигареты». А я ему отвечаю, «надо было сразу говорить, в следующий раз буду знать, что ты куришь сигары». Все засмеялись. А он тогда и спрашивает меня: « а что это за вещь такая, сигары, Семён Фёдорович?» Смеялись до упаду. Вышел магазинщик послушать, о чём мы тут калякаем. А возле магазина лежит жесть кровельная целый рулон, цинковая жесть, кто-то и сказал: « да вот стоим, думаем, как бы жесть стыбрить». А магазинщик и говорит: « не надо тыбрить, я и так отдам тому, кто перенесёт рулон жести кровельной этот через дорогу». А через дорогу в аккурат живёт Куприян Зыгин, он, и говорит магазинщику: « не брешешь, правду говоришь». Магазинщик ему отвечает: « слово купца, оно как вексель, при всех говорю тебе, перенесёшь, твоё будет». Куприян походил вокруг рулона жести потрогал её, катнул двумя руками и вдруг встал на колени, потом рулон оторвал от земли и кинул себе на грудь, зашатался туда – сюда, потом одну ногу поставил, потом вторую и выпрямился весь. Широко расставив ноги, загребая сапогами дорожную грязь, Куприян перешёл улицу, кто-то подбежал вперёд, открыл ему калитку. И всё, калитка закрылась, а магазинщик схватился за голову: « какой убыток, убыток какой». Ну, мужики, понятное дело, говорят: « что все свидетели, слышали и видели, как развивались события, какой уговор был». Побежал магазинщик к себе приносит какую-то бумагу, на ней написано, что жесть оцинкованная, ширина листа – столько, длина листа – столько, а вес рулона думаете сколько?

- Я думаю, килограммов сто – ответила Оксана.

- А я скажу сто шестьдесят килограммов, десять пудов в рулоне – вставил слово отец Фёдор.

- Вот и не угадали, там написано, вес рулона 200 килограмм. Магазинщик и говорит: «тогда меня обманули, не может обыкновенный человек поднять и унести два центнера. Это только муравей, говорит, поднимает вес больше своего. А человек не может». Ну, была тамаша какая! Собралось человек пятьдесят уже. Магазинщик побежал к Зыгиным. Договорился с ними, что ставит ящик водки Куприяну, что он пошутил неудачно, ну надо вернуть жесть в магазин. Куприян говорит, что два раза его не обманешь, все слышали твои слова: «отдаёшь рулон жести тому, кто перенесёт через дорогу». Магазинщик прибежал, вынес со склада ящик водки и через дорогу с ней к Куприяну. Народ ржёт, вся толпа ходуном ходит, цирк бесплатный. Проходит время, выходит из двора Зыгина Куприяна магазинщик говорит: «отдал Куприян жесть, но сказал, что нести не будет назад. Мужики, ну давайте принесём к магазину жесть» – обращается он к толпе. А толпа никак не успокоится, за животы хватаются, чуть по земле не катаются. Из толпы выходит Сочилович Антон и говорит: «нас чумулёвских тут большинство, принесём мы к магазину рулон этот, но бесплатно этого делать нельзя». Магазинщик говорит: «ну поставлю я вам два литра водки, пожалуйста, мужики». А Антон, шкода такой же, « ты что – говорит – я один на праздники пью три литра. А нас десяток мужиков с Чумулёвки. Давай без обиды, туда понёс ящик водки, мы назад принесём – ящик водки. Неси ящик, ставь сюда!» Побежал магазинщик, принёс ящик водки со склада, а сам уже и не соображает ничего, по глазам видно, очумел мужик.

Подходит Сочилович к рулону жести, сунул внутрь рулона бастрык (толстая жердь для утяжки сена), несут человек десять впереди, столько же позади. Принесли, поставили на старое место, а сами хватают водку, да в разные стороны. Пьют на ходу. Смеются. А магазинщик посидел на рулоне, и говорит мужикам: «сколько же на самом деле весит эта штуковина, может действительно меня обманули, когда привезли?» Мужики опять смеются, « давайте завесим, но это будет стоить ящик водки». Потом немножко успокоились люди, вынесли весы с помещения. Установили их по уровню. И взвесили рулон. И что вы думаете? Двести килограмм и ещё 500 грамм. Толпа аж ахнула, вот тебе и Зыгин, вот тебе и Куприян. А с виду и не скажешь, средний рост, крепыш.

Пока рассказывал Семён, в комнату набились все, только не было самого маленького, Гришаньки, и то по уважительной причине.

- Но это не самое главное, - продолжал Семён, - потом, когда выпили ящик водки около магазина, вынес ящик водки Куприян, что заработал сегодня. Это надо было видеть. Выпить-то выпили, а закусывали-то рукавом. Развезло мужиков, давай тогда они рассказывать побасёнки, анекдоты. Кто во что горазд. Гордиенко Гришка и говорит: « Я сейчас вам быль расскажу. Интересная и поучительная история». А Симков Володька рядом стоит и подначивает Гришку Гордиенко: «Расскажи, расскажи, пусть хоть знают героев нашего села». А из толпы выходит Сиротин Кирюха и просит его потихоньку: «Не надо Гриша, не надо Григорий, прошу тебя». А Гордиенко Гришка, он же Гордиенко, человек гордый. Говорит Гордиенко тогда Сиротину Кирюхе: «ставь ящик водки», Кирюха чуть не плачет, отвечает ему: «Были бы деньги, поставил. Обожди, чуть разбогатею»… - « Ну когда разбогатеешь, тогда и рассказывать не буду, а сейчас расскажу. Народ пусть веселиться, - говорит Гордиенко, - не в том суть над кем смеются, а в том, что смеются. Отдохнут немножко. Да в памяти останется что-то от нашей жизни ишачьей. Как ишаки с утра до вечера таскаем туда-сюда свои ноги, топаем по земле Священной, а конец один - на Филатов бугор. Лежат вот наши предки, сверху, на косогоре, им всё видать, кто что делает. Собрались мы однажды – рассказывает Гордиенко Гришка, я ещё тогда неженатый был, вечером возле больницы с Симковым Володькой. Сидим в беседке, вокруг сирень цветёт, запах такой - закачаешься, а Сиротин Кирюха тогда только со службы пришёл. Ну, мы ничего не думали, но он как друг обязан был пригласить нас на чашку чая. Ну да, ну да! где чай там и самогона ковшик. Нет, не зовёт он нас. Наверное, забыл, что в армии служил, что демобилизовался. Каждый день намекаем ему, а он как вроде не понимает нас. Ну, вот сидим мы в беседке, с Симковым Володькой, идёт Сиротин Кирюха через дорогу к нам из дома. Володька и говорит: « наверное, уже самогон выгнать успели, идёт звать нас в гости». Ага, держи карман пошире, куда там звать? Он пришёл, и рассказывать начинает, как воевали, как учили, как стреляли, а сам же, мы знаем, трусливый был до службы, ужасно. Раз не зовёшь в гости, десятый раз нам рассказываешь, какой ты храбрый, дай, думаю, я чё нибудь сбрешу ему, да проверим его отвагу. И давай я рассказывать, как одни у нас поспорили на что-то серьёзное, ну как вроде на ящик водки, один и говорит, что ничего не боится, хоть днём, хоть ночью. Кладбище для меня такая же земля, как на заимке, только кресты стоят. А второй успоряет, что забоишься туда сходить, хоть и ягозишься сейчас. Ну, этот разговор мы Кирюхе и потихоньку подвигаем. А он заганашился начал уверять нас, что стал другим на службе, что он теперь ничего не боится. Ладно, думаю, посмотрим, что дальше. Я тогда говорю ему: «иди домой возьми какой-то колышек, палку, ну как мы завтра узнаем, что ты ночью там был. А ты этот колышек забьёшь в чью-то могилку, неважно чью. Но она будет не самая крайняя, а подальше чуть от входа на кладбище». Кирюха и говорит нам: « всё друзья – товарищи, готовьте деньги на ящик водки, я вам гарантирую, что проспорили вы».