Часть девятая. Период становления (стр. 5 )

Лёнька открыл перед Семёном входную дверь, прикрикнул на сторожевого пса. И стоял по стойке смирно, рядом с воротами, пока Семён на бричке не свернул в переулок. На андреевском подворье Андрей мазал колёса, подтягивал болты на бычьей бричке. Во дворе чувствовалось, что хозяин дома. Двор был вылизан до предела. Под навесом порядок. Быки паслись на виду, на косогоре. Матрёна, хитрая лиса, встретила его доброжелательно, вроде и не было у неё за душой ни капли обиды. Надежда выжидающе смотрела на Семёна Фёдоровича, как воспримет её новый статус, жены Андрея.

- Я к вам не надолго. Четыре дня на сборы. Домашнюю лапшу, семечки, сухари. Что ещё Матрена? Надежда? Пойдём в Сарканд, загрузимся, в Гавриловку, оттуда в Верный, ну и назад с грузом. На всё – про всё, месяц с гаком.

- Может, пообедаете, Семён Фёдорович? - Предложила Надежда несмело.

- А почему бы не пообедать из рук молодой хозяйки дома, как называть теперь тебя невеста, жена? – ответил Семён.

- Жена, жена – в один голос подтверждали Андрей с матерью.

- Так вот до Гавриловки 260 км, да до Верного ещё 260 км. Больше пятисот. А в день мы идём порядка 30 км. Грубо считая двадцать туда, двадцать оттуда, сорок дней. Может быть, успеем к сенокосу. Хороший суп. Это ты, Надя, готовила? Молодец! Чаёк хороший, ароматный. Я что подумал, вы поросят купили? Нет ещё. Антоновским взяли хороших подсвинов, уже килограмм по тридцать. Время у нас есть, я вас довезу до Николаевки, молодые, по дороге только у одного дома чуточку остановимся, подождёте на бричке. Доедем до сватов Новохатских, вы побудете в гостях, а я поеду оттуда домой, через Надеждовку, так ближе будет. Семён поблагодарил Надежду, поцеловав её в щечку, не глядя на Матрёну.

- Собирайся Надя, а мы потолкуем на дворе – сказал Семён.

Андрей предчувствовал разговор с дядей и шёл, следом втягивая шею.

- Бричку не крути, она почти новая, всё встало на свои места только. Быков надо поставить под навес, неизвестно, когда вы вернётесь из гостей. Надежду жалей, им этого не надо, как нам. А сейчас пусть подживёт, не трогай. Поросят надо, иначе, что зимой будете кушать. Как сообщить в Учарал, Емельяну, что мы идём? Пусть бы шёл до Сарканда, там погрузка. Нет, так и шёл бы дальше. Без денег груз в Сарканде не дадут. А мы ждать его не можем. Пойдёт, не пойдёт? И будем тут сидеть ждать. Надо придерживаться какой-то связи друг с другом. Сегодня вечером пойдёшь на заезжий двор и отдашь записку Дмитрию в дом Кислицыных в Антоновке, центральная улица, синие ставни, большой дом. А в письме напишешь, что приедем через четыре дня. Я, ты и его захватим. Есть груз на Верный. До Антоновки два дня хода, хоть через Каргалы, хоть через Андреевку. Лучше сразу собираться тут и идти по тракту, чем лазить по горам без сопровождения.

Вышла Надежда в красивом платье, сверху накинут свитер из шерсти, видать сама вязала. Матрёна робко вышла во двор, видно было, что обращение Семёна к Надежде было ей не по нутру. Андрей завёл быков под навес.

Добрый конь Бунчук резко взял бричку с места и только вожжи натянутые не давали ему срываться на галоп. Подъехали к дому Лёньки Кислицына, Семён привязал коня, а Андрею приказал войти во двор вместе с ним, и стоять во дворе, пока он не выйдет из дома.

К подъехавшей бричке сноровисто выкатился Кислицын, размахивая руками, что-то рассказывал, открывая входную дверь, приглашал войти Андрея.

- Он будет во дворе – сказал Семён, как отрезал.

В комнате Лёнька Кислицын бросил три червонца на стол, требуя предъявить расписки. Семён вытащил все шесть расписок, оставшихся от Василия. Три расписки на Кислицына Лёньку отложил в сторону, а три червонца неторопясь положил в портмоне и сунул во внутренний карман.

- Там 30 рублей – сказал Лёнька, - три рубля, как вроде на проценты, подарок Любке от дяди.

- Я разберусь Лёнька! А теперь посмотри на долговые, вот эти, три расписки, чьи они? Ты этих людей знаешь?

Лёнька недолго изучал бумаги, написанные его братом, покойником и сказал: - Вот Сабельников – это каргалинский чумак, Рябов – это антоновский, а Буханцов – андреевский. Я могу сказать им.

- Не надо, никому, ничего говорить. Люба вышла замуж за моего сына. Отца и мать нашли замёрзшими в горах над Антоновкой, люди добрые похоронили. Ты, Лёнька, меня внимательно послушай, если ты хоть один раз заедешь в дом Василия, где живут молодые, я сам убью тебя. Не нужна была сирота тогда, бросил ты её на произвол судьбы, а сейчас не лезь к ним. Ты меня понял?

- Да, я понял вас, я понял?

- Смотри мне! Взял расписки, всё, претензий нет? Или соседей будем звать или со двора сына?

- Никого не надо сват, мы же теперь родственники. Ради всех святых, никого не надо.

В Николаевке у Новохатских были через полчаса, отец с матерью Надежды радужно встречали Семёна Фёдоровича и молодожёнов. Мать стала накрывать на стол, но Семён остановил её:

- Дети останутся у вас ненадолго, а мне надо ехать. Вопрос один – надо поросят, не знаете, где их купить?

- Почему не знаю? Знаю, - сказал Николай Андреевич, - вот у нас соседи они держат специально свиноматок и хряка, хорошая порода, и только молодняком и продают.

- Давайте сходим, - попросил Семён, - молодята вы тоже с нами.

Действительно у соседа был добротный свинарник, видимо ещё от прежних времён, поросят было много, но маленьких, которых надо поддерживать коровьим молоком.

- А у вас нет побольше, чтоб не заглядывать им под хвост, не дрожать над ними ежедневно? – спросил Семён.

- Есть, но те будут стоить дороже – ответил хозяин.

Поросята отъёмыши сидели в отдельной клетке, по 20-25 кг. живым весом, кабанчики уже кастрированы. Сторговались, одна голова по 30 копеек, а если 4, да дома, то тогда по 25 копеек. Двоих отъёмышей положили в мешки и отнесли на одноконку, а двоих занесли в мешках к Новохатскому во двор.

- Отвезёте их на быках Николай Андреевича до своего дома, а то мне надо торопиться. Едем через два дня в извоз, в южном направлении, надо посмотреть, собраться. Долго не держите молодых, а то Андрею надо сообщить, что выезжаем, и в Антоновку, и в Учарал, - напутствовал Семён.

- Тятя, Семён Фёдорович, - подошла к нему Надежда, когда он садился в одноконку – вот деньги, которые вы давали на приобретение поросят, а поросят вы сами купили.

- Надюшка, милая доченька, пусть эти деньги останутся у тебя, ты что-нибудь купи себе из одежды, это от меня тебе, как подарок невесте, - ответил Семён и тронул коня.

Сборы были недолгими, собирать то собственно было и нечего, девчата делали на яйцах домашнюю лапшу, готовили на ужин любимые всеми пельмени. Семён собирал необходимый инструмент в дороге, осматривал бричку. Кормил быков и лошадей, ухаживал за ними. Спрятал подальше именной пистолет с патронами, а свой револьвер почистил и приготовил в дорогу. Посчитал наличные деньги, распределил их: на пищу домашним, на чёрный день им, на приобретение груза. Вошедшая Оксана спросила его:

- А деньги, которые ты раньше оставил, на чёрный день, ты заберёшь с собой? Вот они лежат целёхонькие. Мы только расходовали деньги на еду и на одежду.

Денег должно было хватить на приобретение груза, для всех племянников. Но сложив все деньги в кучку, Семён начал откладывать: на еду домашним, на чёрный день, в дорогу.

- Забери, Оксана, это на еду. Это на чёрный день. А это мне на дорогу. Покупайте мясо, сало, рыбу. Сама кушай и корми домашних. Если что надо купить из вещей, бери из тех, что оставлены на чёрный день. На еде не экономь, Оксана. Мы начинаем подниматься, женушка веселее становиться жизнь, свежеем сами.

Семён не стал вводить её в тонкости взаимоотношений с Лёнькой Кислицыным, он не рассказывал даже о ночном происшествии в Антоновке. Оксана, жена его, мать его детей, досматривающая его престарелого отца Фёдора, не должна знать всего. Так ей будет легче справляться со своими заботами. Поездка в южном направлении складывалась удачно, Семён в Андреевке нашёл должника Василия Буханцова и потребовал вернуть долг, Буханцев видимо разговаривал с Лёнькой, не задавал вопросов, отдал долг 5 рублей, молча взял в руки расписку со своей подписью и тут же её порвал.

С племянниками Емельяном и Андреем дойдя до Саратовки – переночевали в заезжем доме, а утром ушли на Антоновку. В Антоновке их уже ждали. Люба приготовила ужин, Дмитрий освободил место во дворе для бричек, сделал запас грубого корма: овсяная солома, горное сено. Покушали, и Семён засобирался уходить.

- А вы надолго, тятя? - спросила Люба – я хотела вас спросить, как я буду одна ночевать, сумно мне как-то.

- Я об этом как раз и подумал, схожу да может быть, что и выхожу.

Первым делом он зашёл к соседке через дорогу, у которой покупали картофель, да которая хранила ключи от дома. Она оказалась женщиной разговорчивой, доброй и сопереживающей. Вместе с ней, вдовой, жили две дочери. Одна была уже лет 16-17 на вид, а вторая лет 13. Семён изложил суть задачи: « Завтра уходим в извоз и я, и племянники. А дома оставить Любу одну нельзя, она просит, чтобы кто-то с нею ночевал. Я здесь в Антоновке никого не знаю, только знаком с вами. Вот и пришёл к вам посоветоваться, да может быть что-то сообща и придумать. Девчат ваших как зовут? Елизавета меньшенькая, а старшая Анастасия. Хорошие имена, и девочки хорошие».

- Девочки хорошие, уже поднимаются потихоньку. Да беда у нас с женихами. Пока был старый режим, держали всех крепкой рукой, я в отношении с выпивкой, с совестью человеческой, а сейчас ведь невозможно. Копейка попала в руки нашим молодым парням, они сразу её в самогон перекрутят. Старших не уважают, работать не хотят, только шеи вытягивают, да смотрят, как дрофы, подальше: как люди богатеют, двигаются, занимаются извозом или другим делом. И обсуждать, горазды, не парни стали, а бабы деревенские. Табак со рта не уходит, зубы аж чёрные от курева. С таким парнем не только что целоваться, с ним говорить вблизи не хочется. Раньше весна, лето приходит, в селе каждый день танцы, то на топтагоне – просто на лужайке ровной, то, у какого дома. Балалайки, гармошки, друг друга хотят переиграть парни. А сейчас, после гражданской, все как сычи понадувались. Не ладят люди в селе никак, погавкаться, перепакостить отношения между собой – это каждый день могут. Я, как глянула, вы приехали, думаю, хоть поговорить будет с кем, Любу то мы знаем с маленького возраста, её привезли с Каргалов, она ещё не ходила. Судьба у неё тяжёлая была, ну теперь, слава Богу, Дмитрий целый день копошиться во дворе, она работает, тихо, нет ни ругани, ни скандалов. Сами знают свою работу. Я своей старшей говорю, видишь, Настя, как начинают люди жить. Хоть бы Бог дал тебе, попался такой парень. Не пьёт, не курит. Извозом занимается. Быки свои, бричка. Как приехали сразу огород попахали, картошку посадили. Сад почистили. Белят, красят в доме. Сразу кабанов купили. Ой, кричали свиньи, когда привезли их. Что вы там им делали?

- Чтоб не рыли землю, да не убежали из закутка, мы им в пятаки проволоку втягивали… Может быть так сделаем? – предложил Семён, - Сейчас мы с Анастасией сходим к Кислицыным на пять минут, договориться чтоб Анастасия ночевала с Любой, пока Дмитрия не будет. А потом я займусь другим делом. Итак, припозднился я.

Семён специально постучал во входную дверь, чтоб племянники обратили внимание на вошедших в комнату. Особенной реакция на вошедшую девушку была у Емельяна, бедный племянничек, он даже облизывался, глядя на Анастасию.

- Это Анастасия, наша соседка, она будет ночевать с Любой, когда мы уйдём в извоз. А сейчас давайте знакомиться.

Семён перечислил всех племянников, сообщая, кто, где живёт, как зовут их самих и их избранниц. Представляя Емельяна, Семён сообщил дополнительно, что его дома пока никто не ждёт, кроме мамы и сестры, свободен, как горный орёл. Присутствие Семёна среди молодёжи было излишним, и Семён отправился к Рябову. Антоновка, небольшое село, расположенное на равнинной местности у самого предгорья. Попытав у первого встречного, «где живёт Рябов?», ему показали на дом со светящимися окнами. Было ещё не так темно, но у Рябовых, не экономили керосин. Семён позвякал щеколдой калитки, залаяла собака во дворе, калитку открыл высокий, худой мужчина.

- Я ищу Рябова Николая, - сказал Семён, - есть разговор.

- Пойдём в хату, что же мы на улице, - предложил Рябов.

В комнате сидели за столом, ужиная, дети, хозяйка.

- Пойдём в горницу, пусть ужинают.

Войдя в горницу, Николай предложил Семёну сесть, сел сам на стул, вопросительно глядя на гостя:

- Я, , мой сын женился на Любе Кислицыной, Василёвой да Раиной дочке. Молодым надо начинать жить. Я теперь собираю деньги Кислицына Василия. У меня ваша расписка на получение пяти рублей с десяти процентной ежемесячной выплатой. Прошло 5 лет, за 60 месяцев набралось только процентов 30 рублей. Я прошу выдать только основной долг, 5 рублей.

- Да, если честно сказать, я б давно отдал, но кому? Ни их уже не стало, а девочка потерялась. Загвоздка одна, сейчас у меня таких денег нет, но через 10 дней они будут. Если даже меня не будет дома, тогда вы отдадите расписку жене, а она вам деньги. Деньги Кислицыных нам здорово помогли в своё время. Царство небесное им обоим. Жалко, что так с ними случилось.

- Ну, хорошо, Николай. Я пойду, уже поздно. Расписка ваша у меня.

- Да, да! Я понял, я тоже чумак, смотрю там движение вокруг дома, пашут, садят, красят, белят. Свиньи уже кричат. Быки, брички. Жизнь начинается. Это похвально. До свидания.

Семён шёл к дому Кислицыных, ожидая, что все спят, однако он не удивился: дверь входная была открыта, горел свет в обеих комнатах, а у дома на завалинке сидели Анастасия и Емельян. Вошедший Семён в калитку, напугал неожиданным появлением Анастасию и Емельяна, те вскочили и стояли, как два болванчика.

- Садитесь, дети, у вас до утра есть время, мать не заругает, Настенька! - сказал Семён и, расстелив полушубок, лёг в свою бричку.

Ночь была тихая, безветренная, звёздная. Цикады исполняли свои рулады, им вторили птахи в саду. Песенная ночь унесла Семёна в пору его молодости, шумел в камнях Тентек, а Семён стоял на краю скалы, держа в руках мандолину, и играл, играл. Оксана, стоявшая позади него, трогала его за плечи, что-то говоря. Открыв глаза, Семён увидел перед собой Емельяна и, через ветки загородки, фигурку уходящей Анастасии домой.

Было уже светло. Звёзд не было видно. Пели птахи на разные голоса. Да продирали глотки петухи в последней перекличке. Из открытой двери шёл ароматный запах завтрака. Разговор молодых видимо не прекращался всю ночь. Быки были все запряжены в брички. Ворота открыты. «Здорово – подумал Семён – вот так уснул я нынче».

- Завтракаем и пошли, дети! - бодро сказал он, улыбаясь.

- Вы так хорошо спали, тятя, вас и будить не хотелось – сказала Любаша. А мы с Андреем да с Дмитрием так и проговорили всю ночь. Сейчас ночи короткие. А Емельян с Анастасией просидели на завалинке. «Бу-бу-бу да бу-бу-бу всю ночь». Разве тут уснёшь, - засмеялась Люба лукаво.

- А чё, я? Надо же когда-то поговорить с Настенькой. Сейчас уйдём на месяц да больше, а она будет ждать нас. Хорошая Настенька, красивая и робкая. Я, как увидел её, чуть не упал, такая стройная, а косы, какие. А фигура. А, руки тёплые и мягкие.

Позавтракав, Семён поблагодарил Любу за гостеприимство и первым тронул со двора. Она догнала его на воротах, обвила руками его шею, целуя его в щёки, в губы, плача и смеясь:

- Это вам спасибо, тятя, без вас и нас бы давно не было. Разве я не понимаю вас. Берегите себя, Семён Фёдорович!

- Ты теперь никого не бойся, дочка, Иннокентий сказал, что никто не тронет вас, нет уж тех людей. Спасибо тебе, доченька, за сердце твоё беспокойное.

Обоз подъехал к заезжему двору, когда выходили уже последние брички. Сопровождающие сидели верхами, поглядывая с высоты на всё увеличивающийся обоз. До Сарканда два дня хода, 65 км пути.

В Сарканде благополучно взяли груз, расплатился Семён за всех, и пошли в Гавриловку. В Гавриловке груз сдали, деньги вернулись с плюсом за доставку. Загрузились на Верный, свободно расплатившись за дорогой груз, можно было ожидать большой прибавки за доставку.

Возвращались чумаки во главе с Семёном уже с другим настроением. В извозе были заработаны хорошие деньги. В Антоновке Семён спросил племянников:

- Что мы будем делать с заработанными деньгами?

Дмитрий, несмотря на то, что был самым младшим из братьев, сказал:

- Мы, тятя, Семён Федорович, наверное, не будем брать сейчас деньги заработанные, почему? Да потому, что тогда не соберётся начальный капитал для работы. Каждому из нас надо по пару рублей, чтоб взять что-то. Впереди сенокос, потом хлебоуборка. А вот после этого пойдут большие деньги, причём мы не будем платить за груз, зерно наше. Тогда разделимся. Пусть каждый ходит, как хочет. Мы не будем ждать Емельяна, не будем ждать Андрея, ни меня. У каждого теперь своя семья, сегодня хомут оденем на Емельяна и всё. Что же мы, как сосунки, будем Семён Федоровича до старости мучить? У него забот хватает и без нас. Быки есть, брички есть, дома есть. Отдохнём по домам с недельку и на сенокос. Сено готовить будем каждый себе. Трава везде растёт. А на уборку хлеба, тогда соберёмся на заимке.

- Как хотите, дети, - сказал Семён, - вы заработали по 8 рублей. Я могу вам сейчас раздать эти деньги и всё. А вы складывайте их, а не расходуйте, приучайтесь не транжирить, а умножать деньги. Мне так легче. А там приедете вы на уборку зерна, не приедете, мне всё равно. Не приедете на уборку, я найму людей, заплачу им денег, а эти деньги могли бы быть вашими. Основные деньги в извозе, это не тогда, когда мы возим чужой груз, нам платят только за доставку груза. А когда мы везём свой груз, который реализуем с доставкой – вот деньги. Сейчас за 40 дней мы заработали 8 рублей, или за день 20 копеек. Это неплохие деньги, но тут деньги ещё начального капитала, которым мы оплачиваем перевозимый товар. Без денег нам товара не дадут на перевозку. У каждого из вас должно быть по 20-30 рублей в кармане, тогда можно думать что-то об извозе. А если у вас у каждого будет по 40-50 рублей в кармане, то можно свободно ходить в извоз, даже не задумываясь о цене товара. Вот в чём вопрос. Поэтому я вам раздаю заработанные деньги по 8 рублей. Где мы, сколько, как заработали – я вам рассказывал. Нас четыре человека, получается 32 рубля заработано.

Емельяна не интересовали заработанные деньги в извозе, голова его была занята только сватовством, сговором. Он уже сидел, как на горячей сковородке, стараясь сорваться в любой миг в дом через дорогу.

- Ну, иди же, Емельян, на тебе 8 рублей заработанные, да бежи к Настеньке. Что там решите вы? Идти нам, не идти?

Раздав все деньги, заработанные племянниками, Семён пошёл к Рябову Николаю, тот без разговора отдал 5 рублей и забрал расписку. Остался только один должник Сабельников из Каргалов. Ну, этот не уйдёт никуда! В конце концов, можно будет взять деньги, когда Семён приедет за пчёлами к Иннокентию.

Вернувшись к дому Любы, он нашёл всех племянников в сборе, и готовых идти сватать Анастасию.

- Она согласна, все согласны, без неё я не поеду домой, - решительно повторял Емельян, - и она не хочет оставаться здесь. Когда я тогда приеду сюда? Там сенокос, там хлебоуборка. А до Антоновки четыре дня ходу, да обратно четыре.

- Так, давайте по порядку. Что, Емельян, идём сватать? - спросил Семён.

- Ну а как же, обязательно идём сватать, сегодня, сейчас прямо, - тараторил Емельян.

- Люба, хлеба булка найдётся в доме? - спросил Семён.

-Тятя, Семён Фёдорович, есть и булка и не одна, берите, - отвечала Люба со смехом.

Сватовство заняло немного времени, новыми сватами стали Пономарёвы. Отца невесты не было в живых, а мать Анна Игнатьевна заменяла, двум девчонкам, и отца, и мать. Анна была готова отдать за этого простого паренька свою Настеньку, с самого начала просила Бога, чтобы он способствовал этому. У Пономарёвых уже была готова и баня, помыть мужиков с дороги, сорок дней не раздеваясь, не моясь, тяжело чумачить. Спасало горячее питание, хоть раз вечером, но всё-таки. Все оценили домашнюю лапшу на куриных яйцах, да ещё с добавкой картошки.

В первую очередь обговорили все вопросы сватовства, жилья, расположение мыслей. Оказалось, что Емельян может жить и здесь, у Пономарёвых. И даже удобнее ему. Рядом Дмитрий, вместе ходить будут в извоз. Что там, в Учарале, мать с дочерью, что здесь мать и дочь. Какая разница, где жить? Тут и климат лучше, да и растёт всё, ветров ураганных не бывает.

В баню пошли снохи, Люба и Анастасия. Потом все племянники, потом Семён помылся. Семёну Емельян принёс чистое нижнее бельё покойного мужа Анны Игнатьевны.

– Не побрезгуйте, Семён Фёдорович, оно чистое, глаженное – повторял он в предбаннике. Помывшись и поостыв, Семён накинул верхнюю одежду и, поблагодарив Анну за баню, пошёл через дорогу к Любе.

«Как интересно складывается жизнь – думал Семен, - месяц назад с небольшим, увидели друг друга, а теперь сватовство, жить здесь будет Емельян. Ну, да Бог с ним»

Слышно было, как на полати полез Андрей, а в комнате долго не спали Дмитрий с Любой.

Утром Семён разбудил Андрея, постучал в дверь дома, вышел Дмитрий.

- Ты когда думаешь ехать? – спросил Андрея Семён. - Все, кроме нас с тобой, уже приехали. Я сейчас пойду на Каргалы, а потом на Герасимовку.

- Я, Семён Фёдорович, пойду сегодня, - ответил Андрей. - Меня дома ждут, надо идти.

- Ну, тогда поторопись, чтобы не отстать от обоза. А я позавтракаю сейчас и поеду.

- Завтракать, все в кухню! – послышался голос Любы.

В Каргалах нашёлся последний должник Кислицына, Сабельников Иван, он выслушал Семёна, пошёл в дом, вынес 3 рубля долгу и забрал расписку.

- А я вас встречал по дороге где-то за Гавриловкой, ваши быки приметные, да и сами видные вы, - кинул леща Иван Сабельников.

Иннокентий приготовил четыре пчелосемьи, в уликах.

- Я полностью оборудовал там всё, месяц не заглядывайте, всё будет нормально.

- Да у меня жена пасечница с детства, Дягилева Александра да Екатерины дочка из Константиновки.

- Ты что говоришь, Семён? Правда? Так я же у Дягилева брал пчелу когда-то. Видишь, как получается?

Иннокентий не хотел брать деньги от Семёна, раз дочь Дягилева Сашки, его жена. Почти силой Семён отдал ему рубль, переночевал у них и утром выехал в Герасимовку. Быки без нагрузки шли ходко, поднимая передними ногами пыль на дороге. «Солнце как пригревает, да парит, хоть бы проскочить без дождика домой» - думал Семен, посматривая по сторонам. Пчёлы глухо разговаривали по своим уликам, видимо, объясняя необходимость переезда друг другу. Как была рада Оксана приезду мужа, да ещё больше новости, что завод пчёл идёт от Дягилевых, её родителей из Константиновки.

- Вы же мои родненькие, вы мои хорошие, нашли меня, нашли сладкие, я ваших бабушек, прабабушек нянчила да холила, а теперь вас – приговаривала она над открытым ульем, в маске и с дымарём.

Ежедневно дедуля позволял себе посадить пчёлку на колено и чтоб она ужалила. Пчелиные укусы помогали ему бороться со старостью, давали встряску организму. Несмотря на то, что пришлось оставить молодых жён дома, племянники приехали на сенокос, по завершении которого начали в молодом саду выводить воду: делать каптаж, копать головной арык, а потом и поливные арыки по каждому ряду саженцев. Закончив мелиоративные работы в саду, начали подготовку к хлебоуборке. На хлебоуборку приехали Татьяна и Матрёна. Это ускорило темпы хлебоуборки, поскольку без женских рук там не обойтись. Полученное от урожая зерно свезли на герасимовскую усадьбу в амбары, а солому складировали на месте. Племянники приехали на работу к Семёну Фёдоровичу посвежевшие, чувствовалась появившаяся копейка в домашнем бюджете. Матрёна не один раз повторяла слова благодарности Семёну, за становление племянников:

- И быков им купил и тягло, и невест понаходил, да ещё каких хороших, одна другой лучьши. А за сорок дней дал заработать по восемь рублей каждому. Это ж надо подумать, десять рублей стоят два быка, где ж такие деньги заработаешь в наше беспокойное время. Да ещё за сорок дней.

Но Семён не особо прислушивался к этим словам, он знал Матрёну лучше, чем это ей казалось. Она могла хвалить человека и тут же, отвернувшись, вылить на него ушат грязи. Причём делалось это не умышленно, а по простоте душевной. Такой была Матрёна от природы своей, она не напрягала извилины своего мозга, не заставляла себя думать, а жила бездумно, не напрягая усилий. Может быть, поэтому голова её до сих пор не имела седины, лицо глубоких морщин, как это было у второй снохи, Татьяны. Беспокойная душа, которой колотилась и за себя, и за детей, и за чужих людей. Свежее зерно пшеницы подработали для муки на хлеб по мешку на дом, и по три мешка дерти для кормления свиней. Все уехали по домам, отдохнуть перед дальней дорогой. Семён, пока было время, закончил полив молодого сада, стояла сухая осенняя погода. Оксана бросила кормить грудью Гришаньку, да он уже и не хотел сосать, видимо молоко испортилось, в связи с большим сроком беременности. 12 марта они вернулись с Семипалатинска и были дома до пятнадцатого. В этот момент и забеременела Оксана, родившая 19 января. Она сразу сказала Семёну об этом, но Семён и сам почувствовал, как было сладко и необыкновенно. Апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь – двенадцатого числа как раз шесть месяцев. Иринка теперь была для маленького Гриши и мамой, и сестрой. Роль тяти для малыша исполнял дедуся, ему так нравилось читать лежавшему Гришеньке, малыш внимательно слушал и что-то сам старался комментировать.

Прибывшие племянники согласились перевести сено с заимки, чтобы не лазить там по глубокому снегу. Прессовали сено в дорогу, каждому по сорок тюков. Готовили пшеницу для реализации, отвевали, отсевали на разных ситах. Всё затаривали и складывали под навес. Надо было приготовить более сотни мешков. Мешков не хватало, пришлось послать Дмитрия приобрести ещё сотню мешков. Наконец сборы закончились, всё было готово к отправке. Надо было успеть в Семипалатинск до сезона дождей, чтобы не намочить пшеницу. На все брички были какие-то куски брезента, но это не спасло бы от дождя. 1922 год опять был засушливый. Обоз доехал до Аягуза и там попался оптовый покупатель на пшеницу. Семён вначале не поверил названной цене за пшеницу, но изобразив на лице недоумение, он объяснил это по-своему, вроде бы слышал, что в этом году недород зерна, засуха, и цена пшеницы ещё выше. Покупатель был обескуражен, но названную Семёном цену всё-таки дал. Разгрузив брички от пшеницы и получив деньги, ехали назад в герасимовскую усадьбу. Заночевав в Учарале, утром приобрели четыре новых плащ-палатки, прорезиновые, толстые, крепкие, они стоили того, что за них просили. Теперь извозу не страшны были осенние дожди, мокрый снег. Вернулись через двадцать дней. Следующий рейс вызывал меньше беспокойства, были палатки, цена на пшеницу была высокая. Подработав ещё по тридцать мешков на бричку, все поняли, что оставшегося зерна не хватит на третий рейс. Надо было оставить на семена, на еду, минусовать отходы: отсев, семена сорных трав, сечку. Вечером, после ужина посоветовались и решили отвезти пшеницу, вернуться назад и поделить накопленную сумму. Семён оставил дома все деньги, взяв только на расходы в пути. Второго рейса пшеницу продали в Семипалатинске, взяв почти туже цену, что и в Аягузе. «Торговля святое дело» - сказал Семён. Ворочались с грузом до Учарала, что-то всё равно получилось. И с Татьяной разговаривали, и с Матрёной, что зерна осталось только на семена, на еду да на корм животным. Матрёна, как всегда, не выдержала:

- Столько было зерна и уже кончилось? Как же так, я же вот этими пучками перещупала все зёрнышки! – возмущалась она.

- Ты сколько отвёз бричек с заимки зерна пшеницы, Дмитрий? – обратился к племяннику Семён.

- Я отвёз три брички по тридцать мешков.

- Ты сколько отвёз, Андрей, зерна пшеницы с заимки? – спросил племянника Семён.

- Я тоже три по тридцать мешков ответил Андрей.

- А ты, сколько отвёз бричек пшеницы Емельян? – спросил Семён.

- Я отвёз три брички зерна пшеницы по тридцать мешков – ответил Емельян.

- Я пшеницу с заимки не возил, так? – спросил Семён.

- Да так, - подтвердили все племянники.

- Значит, Дмитрий привёз девяносто мешков, плюс Андрей девяносто мешков, плюс Емельян девяносто мешков. Я не возил пшеницу. Всего двести семьдесят мешков.

- Сколько мы первый раз отвезли на четырёх подводах? – спросил Семён Дмитрия.

- Сто двадцать мешков отборной пшеницы, откинули 5 мешков отходов – ответил племянник.

А второй раз, сколько отвезли на четырёх подводах отборной пшеницы?

- Так же сто двадцать мешков отборной пшеницы, откинули 4 мешка отходов, - спокойно ответил Дмитрий.

- Ну и сколько остаётся в амбаре пшеницы сейчас?

- Привезли 270 мешков, вывезли 240 отборной, остаётся 30 мешков из них уже 9 мешков отходы. А в углу 21 мешок, т. е. около тонны, а мы, сколько высеяли весной Дмитрий?

- Мы высеяли полторы тонны пшеницы, 30 мешков затаренных и завешанных.

- Ну, и где тогда пшеница, Матрёна? Тебе лишь бы уличить кого-нибудь в жульничестве.

Матрена, опустив голову, сидела на лавке, нервно дёргая полы кофты, затравленно глядя на своих сыновей. Семён встал из-за стола и вышел на улицу. Следом за ним вышли Надя с Андреем.

- Вы не обижайтесь, Семён Фёдорович, всё правильно, никто никого не обманул. Ну, такой она человек, наша маманя, – с горечью в голосе сказал Андрей.

- Мы без вас ничего не сделаем, не бросайте нас – умоляла Надежда, по-детски растирая слёзы по лицу. – Вам памятник надо поставить при жизни за заботу о своих племянниках. Вы столько сделали для нас. Да это и не обсуждается даже. И быков, и брички, и дома сохранили, и поросят приобрели, и огороды посадили, да и одели, обули нас всех. Как мне обидно за этот разговор. Не права маманя наша!

На крыльцо выскочил с красным лицом и со слезами на глазах Дмитрий, за ним Емельян.

- Поедем, Семён Фёдорович, поедем в Герасимовку, прямо сейчас. Я не хочу даже ночевать в этом доме. Разве можно плевать в колодец, из которого пьёшь? Что с нашей матерью? С годами вообще становиться всё тупее и тупее. Сколько лет мы прожили у деда Фёдора, бросили свой дом и уехали. И ели, и пили там больше пяти лет. Даже спасибо не сказала, когда уезжали. Господи, как хорошо, что у меня есть дом, жена Любушка, есть тятя, Семён Фёдорович. Да разве она знает, как это достаётся, тятя? – со слезами на глазах, говорил Дмитрий.

- Ну, поехали, так поехали, - сказал Семён и первым начал запрягать своих быков.

В герасимовскую усадьбу приехали за полночь. Парни обещали не рассказывать о случившемся конфликте ни Оксане, ни деду Фёдору. Сразу по приезду затопили баню, притеплили воду, перемылись все и только к утру улеглись отдыхать.

Утро следующего дня они встречали в обед, просыпаясь, долго лежали в постелях. Отдых после изнурительных дней и ночей в извозе был великолепием в жизни.

Обедали, долго и тщательно пережевывая мясную пищу, потом советовались, решали финансовые вопросы. А перед вечером Семён с племянниками сели за стол, пригласили деда Фёдора. Семён отчитался, сколько они получили от выручки зерна первой ходки, потом – второй ходки. Какие понесли расходы за это время: приобретение тары, мешков, плащ-палаток на каждую бричку. Оставшиеся деньги он разделил поровну на четыре части. Дмитрий возразил Семёну Федоровичу:

- Надо разделить на пять частей, 2 части вам, а нам по части. Потому что без вашей помощи мы бы не смогли ничего сделать, без вашей заимки мы не смогли вырастить урожай зерновых, вы нам даёте начальный капитал, а сами остаётесь с мизером. А у вас больше забот, чем у нас. У вас наш дедушка Фёдор, дай Бог ему здоровья, у вас дочь скоро уже невестой будет, мама Оксана с маленьким Гришенькой, да ещё и третьего ждёте. Делить поровну, стыдно нам будет. Вы нас научили заниматься извозом, дали возможность приобрести быков, тягло, наши дома ожили, мы за этот год из пацанов превратились в мужиков, хозяев, стали семейные.

- Что скажете, тятя, дедушка Фёдор? – спросил Семён.

- Если по справедливости делать, тогда Дмитрий прав. Ты получаешь часть за свой труд в извозе, так же как и они. А одну часть получает твой капитал, за то, что он работал это время, поднимал их, давал им возможность в период становления встать на ноги. А теперь, как они хотят, пусть пробуют сами. Вот когда начнут сами, тогда они поймут, что не только нужен транспорт, руки, ноги, но нужны и деньги, капитал. А без капитала ничего не сделаешь, дети! – ответил дед Фёдор.

Так и порешили. Заработанные деньги за два рейса извоза за минусом расходов, давали по двадцать рублей на чумака. Плюс плащ-палатка на каждую повозку. Парни были довольные до ужаса.

Вечером ели пельмени с бараньим мясом, пили чай с рамочным мёдом. Жизнь налаживалась.

Утром разъезжались по домам. Андрей уходил в Андреевку. Дмитрий и Емельян через Надеждовку, Каргалы на Антоновку. Семён дал знак Дмитрию, чтоб задержался. Когда Емельян выехал, Семён отдал Дмитрию переломку – ружьё Матвея с патронами:

- Возьми Дмитрий, пригодиться может. В извоз не надо может брать эту дуру. А Любе дома будет спокойнее, когда будешь в извозе.

- Спасибо тятя, - сказал Дмитрий, обнял Семёна и сел в бричку.

Дед Фёдор, стоял на крыльце, провожая внуков в большую дорогу, в самостоятельную жизнь.

12 декабря Оксана родила дочь, назвали Полина. Красивенькая, курносенькая, с синими - синими глазами. Она с первых дней заявила о себе стойким характером и невозможностью обходиться в одиночестве. Возле неё обязательно кто-то должен находиться, даже когда она спала. Григорий, которому ещё не исполнился и годик, теперь и спал, и бодрствовал в комнате с Ириной. В эту зиму Семён не мог полноценно заниматься извозом, Оксана с новорождённой Полиной, Ирина с годовалым Гришей, дедушка Фёдор со своими болячками и старостью, да во дворе две лошади, Гнедко с Бунчуком, да пара быков, да две коровы с телятами прошлого года, да куры, да свиньи. Семён не терял время зря, утром управлялся с хозяйством, чистил, кормил, доил корову, собирал яйца. Куры неслись всю зиму, удивляя всех продуктивностью. Но секрет яйценоскости был прост, как всё великое. Свиней расположили внизу, перекрыли досками на высоте чуть больше метра весь свинарник, а сверху поместили птицу. Куриные заходили в своё помещение на втором ярусе через форточку окна, к которой была подставлена лестница с частыми перекладинами. Форточку открывали только на день и то, если не было осадков. Гнёзда для несушек располагались вдоль стены на втором ярусе, а чтобы собрать яйца, надо было только откинуть одну широкую доску для доступа к гнёздам. Вроде бы и не мудрёно, а за эту зиму было получено столько куриных яиц, что и летом не всегда собирали. Летом беда другая, местная курица она не хочет нести яйца в душном курятнике. Она идёт нести яйца на природу, в кустах, в зарослях чертополоха, а когда снесёт полтора, два десятка яиц, то садится на них, превращаясь в клушку, квочку. А появляется во дворе тогда, когда высиживание яиц закончится. И идёт гордая курица во двор, а следом за нею телепаются разноцветные комочки из пуха – цыплята. Чем и ценна местная порода кур, у них не прекращается куриная родословная.

Семён каждый вечер читал газеты, или как он говорил « газеты не читают, их просматривают», « газеты читают между строк». И удивлялся развитию страны, как ребёнок радовался успехам нового государства. Особенно хвалил руководителя страны, которого видел в Северной столице, встречал на Финляндском вокзале.

– Этот многое сделает для России, - говорил Семён, - ставка на капитализацию страны отражённая в новой экономической политике, это мудрая политика хозяйствования. Даст громадный толчок развитию страны, превратит опять в могучую державу мира.

Вечернее чтение газет установилось нормой для Семёна Фёдоровича. За всю зиму только трижды выезжали в молодой сад с дочерью Ириной. Обтаптывали снег вокруг саженцев, чтоб их не повреждали мыши. Да обмазывали ржавым смальцем ветки саженцев, чтоб не грызли зайцы. По весне уже в конце апреля месяца Семён на одноконке съездил через Каргалы в Антоновку. Договорился с Емельяном и Дмитрием о помощи в посадке сада, а также о весеннем севе на заимке. Дмитрий послал письмо со знакомым чумаком брату Андрею, но тот не только не приехал помогать, но даже не ответил на письмо.

Любушка ждала ребёнка, от неё не отставала Анастасия. Всё было в порядке и в семьях, и в извозе. Дмитрий и Емельян проходили всю зиму в извозе. Заработали хорошие деньги. Были довольны жизнью и судьбой. О судьбе Андрея ничего не знали, так как всё время ходили в Южном направлении. В разговоре с Пономарёвой Анной Игнатьевной, тёщей Емельяна, она с готовностью отозвалась помочь и в посадке молодого сада, и в весеннем севе.

- Вы, Семён Фёдорович, так много сделали для нас, что стыдно вам не помочь с посадкой сада. А весенний сев – это общее дело, «кто сеет да убирает, тому и зерно перепадает».

Люба с Анастасией извинялись, что не смогут помочь, с такими животиками, они не помощники.

Семен забрал заказанные саженцы у , отдал ему деньги за выполненный заказ. Иван Николаевич с Федосией Ильиничной были довольны сделкой, оставляли Семёна погостить. Переночевав в доме Сырцева, Семен приехал к Пономарёвым забрал Анну с собой в одноконку. А Емельян с Дмитрием поехали следом на быках. Ночевали в Каргалах, а уже следующим вечером добрались в Герасимовку. Семён с Анной завезли саженцы попутно в сад, прикопали их, закидали сырой соломой корни.

Оксана их уже ждала с Ириной, приготовили ужин. Приехавшие парни почти весь вечер рассказывали о буднях извоза, как они там крутятся.

- А вы, Семён Фёдорович, как зиму провели? – спросил Дмитрий.

- Между домом и сараем, так и проходил зиму. Куда ж я поеду? Дедуля старенький, его за скотом не заставишь управляться. У Оксаны грудная Полина, у Иринки маленький Гришаня. Куда ж мне дёргаться. Сейчас сад досадить надо, потому что заказал саженцы – надо выкупать. Это закон, слово – вексель, так говорят торговцы. А если не заберёшь, никто с тобой считаться не будет. Вот и прошу вас помочь. Я вам помогал, теперь вы мне помогите. А с заимкой сделаем, как в прошлом году. Только делить мы будем теперь поровну. На три части. Если не приедет Андрей. Там его Матрёна, за зиму, забодала, наверное. Вот спорит, что было больше зерна пшеницы и всё тут. Ну да ладно. Завтра быкам дадим сена и оставим их дома, в саду они не нужны. Пусть отдыхают. А ты, Дмитрий захватил плуг с собой? Захватил. Молодец. Приедет Андрей, а ему не на чем будет пахать, поедем на Бунчуке, конь и отвезёт вас, и привезёт. За день посадку не успеем. Половину посадим, на второй день закончим. Саженцы с добрыми корнями, хорошие и разные сорта, и виды плодовых. Заберём Иринку, Анну Игнатьевну. Земля уже не мёрзлая, легко копается лопатой, я пробовал. В саду закончим посадку. Начнём готовить зерно, отвевать, отсевать, калибровать на посевную, его там немного. Как с осени амбар закрыли, так он и стоит. Затарим, завесим семенное зерно, а всё оставшееся пустим на мельницу, сделаем муку на хлеб, остальное на дерть, в корм животным. У вас у всех есть поросята теперь? Ну вот. И быкам подсыпать что-то надо. И самим кушать тоже.

Но плану им не дано было сбыться, вечером пришла Татьяна с Ульянкой пешком из Андреевки, злая, раздражённая.

- Мы были с Ульяной на месте захоронения Тимофея и Ёськи в Кызылащи, потом решили, что время посетить могилу мамы Стеши, да и помочь Семёну с садом, закончить посадку саженцев. Да и на заимке посеять тоже надо. Кто ж будет помогать ему? Дедуля старенький, Оксана с двумя малыми детьми. Осталась одна помощница Иришка… Зашли к Матрёне. Идём же за обозом, где с горы прицепимся, а в гору ножками. Устали, как собаки. А она там, на Семёна, да на деда Фёдора. Пшеницу забрали, мы только помогали всей семьёй, продали зерно, Семён половину денег забрал себе, а дед Фёдор и говорит: «Забирай, Семён, забирай». Поругались так, что я легла не поужинав. Сколько было зерна, я же знаю, знают дети наши, все знают. Сколько вывезли из амбара, тоже знаем. Остатки на посевную остались. А что Семён поднял нас из навоза, да мы кушать стали человеческую пищу, так это тоже все знают. Во дворе быки Андреевы стоят с бричкой, кто купил? Семён. Палатка лежит на бричке. Кто купил? Опять Семён. Картошку купил Семён, огород вспахал. Поросят кто купил? Опять он. Договорились до того, что я ей сказала: «Ты, как хочешь, а я пойду и помогу, мне Семён плохого не сделал ничего. Он и сына моего женил. И могилу деверя с мужем нашёл – я хоть покричать схожу весной на место гибели, и то легче». Проснулись мы утром, да и опять сцепились, я думала, подерёмся с Матрёной. Наконец я не выдержала и высказала ей всё, что о ней думала. Я ей сказала: «Дурой ты была в детстве, дурой тебя и в замуж взяли, дурой ты и осталась, дурой и сдохнешь. Мало тебя покойник Тимофей чересседельником учил, да и не один раз, мало. Больше я ногой не ступлю на этот порог. Никогда к тебе не зайду. Сволочью ты родилась, сволочью живёшь, сволочью дни свои закончишь». И ушли мы с Ульянкой, а Андрей сидит, сопли жуёт, ни слова не сказал, ни вечером, ни утром. Значит и он так думает, как она. Вышли на улицу, а Надежда плачет за нами, следом идёт. «Не уходите, - говорит – мне стыдно». «А что тебе стыдно? - Я ей говорю – ты мне ничего плохого не сделала». А она заплакала и говорит: «Если не пойдёт со мной Андрей, я сама уйду к родителям, невозможно с Матрёной жить под одной крышей. И то не так, и то не эдак. Ужасно. С ума сошла Матрёна!» Вот такие пироги, Семён, так вот!

Настроение было подпорчено у всех, но была ясна теперь обстановка. Завтра с утра Бунчук вёз Татьяну, Ульяну, Иришку, Дмитрия, Емельяна и Анну. А Семён поехал верхом раньше. Бригада работала легко, с песнями. На второй день оставалось меньше работы, поэтому Ирину оставили дома, в обед подоить корову, да присмотреть за Гришей, а после обеда затопить баню. Вечером Семён привёз баранью заднюю ногу, женщины в пять пар рук сделали пельмени. Настроение позавчерашнего дня ушло вместе с паром из бани, когда к вечеру к усадьбе Молочайкиных подъехала бычья бричка и в ней сидели Андрей и Надежда.

- Мы с Андреем будем жить у наших, в Николаевке, - сказала Надежда, - а там с мамой Матрёной, невозможно жить.

Больше никто не обмолвился словом о Матрёне, ни вечером, ни в последующие дни. Калибровка семян прошла быстро, в пару дней. Очистили двадцать пять мешков пшеницы, затем очищали ячмень, овёс. Все отходы зерновые, сечку, семена сорных трав и оставшийся ячмень отвезли на мельницу. Осталось несколько мешков овса для лошадей. Семена, плуги, бороны грузили на брички, укладывали матрасовки и наволочки, одеяла. Четверо мужиков, за четырьмя парами быков на плуги. Девчата на лошадях боронить, Анна и Татьяна – кашеварить, дрова рубить. Иришку оставили дома. Сев прошёл в темпе, в сжатые сроки, земля была не иссушена ветром. Семян пшеницы хватило едва-едва. Больше, чем в прошлом посеяли ячменя и овса. Ворочались с заимки все в приподнятом настроении, рано, солнце только клонилось к закату. Большее дело сделано. Вспахать и посеять, вовремя. Разделили на пять частей размол, Емельян должен отвезти своей матери в Учарал, а заодно и себе в Антоновку к Пономарёвым. Андрей сказал, что повезёт всё в Николаевку к Новохатским с Надей. Дмитрий загрузил свою долю размола, сделал десяток тюков из сена прошлогоднего, поехал прямо на Каргалы в Антоновку, жена торопила его. Анна засуетилась было ехать с Дмитрием, но потом передумала, и поехали все вместе с Емельяном на Учарал: и Анна-тёща, и Татьяна-мать, и Ульяна-сестра. Вновь собравшись в прежнем составе на сенокос, немного поздновато, и на хлебоуборку. В двадцать третьем году урожай был добрый, несмотря на то, что посеяли чуть меньше пшеницы, чем обычно, взяли 360 мешков. Теперь каждый день считали: сколько отвезли мешков, и кто возил, и записывали в тетрадку. Чтоб не было разговоров лишних. Когда всё вывезли, Семён заставил всех подписаться под записями. Триста шестьдесят мешков, это восемнадцать тонн, а в прошлом году только тринадцать с половиной тонн, больше четырёх тонн прибавка урожая. Год был дождливый, тёплый. Осенью чуть подождали, пока не установятся цены на ярмарках и начали подрабатывать и возить. Теперь каждый приезжал со своей тарой, мешками. Сеяли, веяли, затаривали, взвешивали и складывали на бричку. Заполненную бричку 30 мешками накрывали палаткой, увязывали. И так поступали со следующей. Мешки не являлись оборотной тарой. Семён покупал мешки в прошлые годы сам, а потом пошли не нужные разговоры. За один подъём сразу взяли 120 мешков и третью часть. Следующий раз грузили по 25 мешков, начинающийся мокрый снег не давал выехать на санях, а на бричках было тяжело идти. Третий раз уже пошли после встречи нового двадцать четвёртого года. После крещенских морозов. Загрузили по 25 мешков на каждые сани и все четверо ушли на Семипалатинск. Удачной оказалась зима в торговле. Вернувшись с извоза, Семён был задумчив, не разговорчив, и всё читал вечерами газеты. Оксана часто наблюдала за мужем, что он не в себе, его мысли где-то далеко. Но в один из вечеров Семён разоткровенничался и сказал:

- Плохи дела, Оксана. Ленин болеет и очень сильно. Не дай Бог уйдёт из жизни. Так хорошо начиналось. Так пошло нормально. Уйдёт Ленин, а после него, кто знает, кто править страной придёт? Начнёт править страной, что чертям тошно будет, не только нам.

Слова Семёна оказались пророческими. 21 января 1924 года перестало биться сердце Владимира Ильича. Семён не выходил из дома. Лежал в постели. Пил отвар по сложной прописи, который ему делала Оксана. За неделю его лицо стало отёкшим, появились мешки под глазами. Каждый раз, когда Оксана заходила к Семёну в комнату, он начинал ей рассказывать, что встречал его на Финляндском вокзале с товарищами, он ещё речь говорил, а потом на броневике под прожекторами ехал… Умница был, заставить крестьянина работать, не каждый найдёт струнку, а он нашёл. Что нас ждёт теперь? Что-то придумают, обязательно пойдут в другую сторону. Нет вождя, нет пути. Новый ездовой будет править так, что заеды будут в крови, и задница, бита не раз.

Приняли в январе основной закон государства – Конституцию СССР. В ней говорилось, что СССР – это добровольное объединение равноправных республик. Пока республик было четыре: РСФСР, ЗСФСР, Украинская, Белорусская Советские Социалистические Республики. В последующие годы по мере роста хозяйства и национальной культуры образовались новые самостоятельные республики. В 1925 году в состав СССР вошли Узбекская и Туркменская республики, образовавшиеся на территории Туркестана. В 1929 году союзной стала автономная Таджикская республика. В 1936 году родились Казахская и Киргизская республики. В том же году Закавказская Федерация разделилась на три самостоятельные республики – Грузинскую, Армянскую, Азербайджанскую. В 1940 году, после возвращения СССР Бессарабии, оккупированной Румынией в 1918 году, и по их просьбе были приняты Молдавская, Эстонская, Латвийская и Литовская республики. Это, так сказать, наш экскурс в будущее. А пока шёл 1924 год, хоронили Владимира Ильича Ленина. Сад молодой с каждым годом поднимался вверх. В мае месяце, когда Семён приехал посмотреть на сад, то некоторые саженцы дали по несколько разрознённых цветов, которые по всем канонам садоводства уничтожались. Плоды ослабляли силы роста саженцев. Организованно прошла весенне-посевная работа на заимке, все племянники с желанием работали на севе. Урожай пшеницы в том году был получен около четырёх сот мешков, была увеличена и площадь посева, и хватило семян пшеницы. На корм животным так же сеяли ячмень и овёс. Продажа на извоз превысила уровень предыдущих годов. Так было и в последующие годы вплоть до 1927 года. Урожаи на заимке увеличивалась, жизнь улучшалась в семьях племянников и в семье самого Семёна Фёдоровича. Ирине было уже шестнадцать лет, Грише 5 лет, дочери Полине - четыре. Оксана опять была в положении.