Утопия и социальный идеал (стр. 3 )

Итак, в основе размышлений европейского человека об идеальном, совершенном устройстве общества лежит главная проблема: отношения человека и общества, гражданина и государства. И решаться эта проблема может по двум основным направлениям: решение проблемы власти и решение проблемы собственности. Мы можем выделить идеалы власти и идеалы собственности. Конечно, утопии всегда стремятся создать целостную картину совершенного, желаемого состояния общества. Поэтому в рамках любого утопического проекта обе эти проблемы так или иначе просматриваются, но, как правило, одна из этих сторон абсолютизируется, на ее основе подвергается утопической переработке весь проект переустройства общества. В нашей отечественной литературе по анализу различных видов утопизма основное внимание всегда уделялось проблеме собственности, организации производства и распределения, разрешение вопросов власти и управления всегда оставалось в тени, и это не позволяло нарисовать достаточно объективную и полную картину утопического творчества.

Итак, попытаемся рассмотреть основные утопические проекты второго типа в свете разрешения ими этих двух основных проблем, которые только в диалектическом единстве составляют два берега единого русла европейской цивилизации.

В разрешении проблемы власти утопическими мыслителями можно выделить такие основные направления:

1. Первое направление утопического прожектерства может быть названо бюрократическим, ибо предполагает, что государство (или какие-либо структуры, выполняющие его функции) в той или иной форме осуществляют управление деятельностью людей. Томас Мор отрицательно относился к современному ему государству, называл его «заговором богатых», презрительно отзывался о «судебном крючкотворстве» и рассказывал про жителей Утопии: «Законов у них весьма мало. Ведь людям с такими установлениями достаточно самых малочисленных законов» [131, С. 273]. А затем нарисовал картину патриархальной, простой и правящей по «естественным» законам, но весьма жесткой власти. Последующая история показала, как опасна самая благая воля (правителя, государства, всего народа), не ограниченная законом. В дальнейшем было создано множество вариантов общественного устройства, основанного на данном принципе: от мягких форм управления (например, у Сен-Симона или Фурье) до достаточно жестких абсолютистских форм (такой проект мы можем найти в «Русской правде» ). Все они гарантом справедливости полагают различным образом организованную верховную власть.

2. Демократические утопии. Истоки этого направления мы можем наблюдать еще в античности. У софистов мы находим теорию, в которой государство представляется собранием равноправных граждан, обеспечивающих свою безопасность и ограничивающих свою естест-венную свободу. Более подробно, на большем историческом материале эти вопросы решались в трудах таких мыслителей, как Гоббс, Локк, Ламетри, Дидро, Гельвеций, Гольбах и др. Далеко не все они были утопистами, но утопические моменты в их построениях мы можем выделить. Наиболее ярким представителем этого направления является Жан Жак Руссо. «Всякая власть от бога, но от него и всякая болезнь; значит ли это, что запрещено приглашать врача?» [174, С. 155] – вопрошает мыслитель. И провозглашает: «Ни один человек не имеет естественной власти над себе подобным». Исходя из этого, он выдвигает идеал истинной демократии: суверенитет народа и прямое народовластие. Теоретическими последователями утопических тенденций Руссо были Госселен, Мерсье (автор романа «2440 год»), более близкими к практике – деятели якобинской диктатуры Робеспьер, Марат, Сен-Жюст, Кутон. Под влиянием этих идей Великая француз-ская революция в «Декларации прав человека и гражданина» провоз-гласила: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах». В России с близкими идеями выступали , , декабристы (конституция Никиты Муравьева).

3. Марксистская идея общественного самоуправления отрицает политический характер управления и настаивает на отмирании государства. Отвергая право как буржуазный институт, последователи Маркса «упустили» возможности демократии как единственного способа минимализировать вероятность тирании.

4. Анархический утопизм: идеи М. Штирнера, , . Своеобразный вариант анархизма – через личное самосовершенствование – создал . -родцев, анализируя основания этого учения, отмечает, что анархизм имеет логику развития в сторону абсолютного индивидуализма в ницшеанском духе, и потому он доводит утопическую мысль до того предела, далее которого некуда идти, за которым обрываются самые искания общественного идеала.

По отношению к проблеме собственности можно выделить такие направления утопической мысли:

1. Эгалитаризм. Ламетри, Дидро, Гельвеций, Руссо отрицали возможность существования общества, основанного на обществаенной собственности. «Уважайте хижину, где бедняк живет свободно. Никогда не нападайте на право собственности. Священная даже для королей, она поддерживает равновесие законов общества» [Цит. по: 130, С. 358]. Так писал их последователь С. Марешаль. Это равновесие, по их мнению, нарушает крупная собственность и ее следует уничтожить. Собственность, нажитая личным трудом, – основа самостоятельности и независимости человека.

2. Проекты кооперативных или смешанных форм собственности создавали такие мыслители, как Сен-Симон и Фурье. Как и философы XVIII века, они считали, что человек по природе эгоистичен, стремится к собственному счастью, а оно для него «заключается прежде всего в обладании богатством». Уравнение в доходах, по мнению Фурье, будет мешать росту производительности труда и доходы в проектируемых им фалангах мыслитель предлагает распределять соответственно трем «производственным данным» – капиталу, труду и таланту, что приносит удовлетворение всем участникам. Он даже установил примерные пропорции вознаграждения: 4/12 по капиталу, 5/12 по труду, 3/12 по таланту.

3. Проекты, отрицающие частную собственность. Вслед за Мор утверждает: «…распределить все поровну и по справедливости, а также счастливо управлять делами человеческими невозможно иначе, как вовсе уничтожив собственность» [131, С.164]. Представители этого направления утопизма весьма многочисленны: Кампанелла, Верас, Мелье, Морелли, Дезами, Пийо и др. В отличие от Платона они распространяют этот принцип на все общество без изъятия, отрицание частной собственности исходит не из абстрактной идеи, а с точки зрения угнетенных трудящихся масс. Но эта собственность не является и непосредственно общественной, в большинстве выдвинутых проектов она, скорее, может быть названа государственной: все находится в распоряжении центральной власти, и уж она «по справедливости» (как ее понимает утопист) распределяется между гражданами-работниками. При этом, естественно, возникает опасение: «как получится всего вдоволь, если каждый станет увертываться от труда? Ведь у него нет расчета на собственную выгоду, а уверенность в чужом усердии сделает его ленивым» [131, С. 165]. Надежды на разрешение этой трудности возлагаются на внешние принудительные меры.

4. Социалистические и коммунистические проекты в различных вариантах кладут в основу своих построений общественную собственность.

Таким образом, в рассмотренных вариантах утопических проектов производится абсолютизация различных тенденций общественного развития, осуществляется их перебор и тем самым выявляются заложенные в них возможности.

Третий тип утопии, включающий современные неклассические утопии, мы будем рассматривать отдельно, более подробно характеризуя особенности современной ситуации и обусловленные ими черты современного утопического сознания. Отметим только, что на современном этапе утопия «учла» исторические уроки: стала более открытой развитию, более близкой человеку.

Три выделенные нами типа утопизма соответствуют трем основным стадиям развития европейского общества, основным формам социаль-ного процесса: первый тип, утопия «золотого века», появляется при переходе от патриархального, родового строя к рабовладению, частной собственности, эксплуатации, неравенству, отчуждению и является следствием и выражением «шока наступающей цивилизации». Второй тип утопизма, от раннехристианского до коммунистического, приходится на период производства, основанного на личной и вещной зависимости. И он является отражением и отрицанием основных недостатков и противоречий этого периода истории. Третий, современный нам тип утопизма, отражает реалии сегодняшнего состояния общества и связан с ценностями постиндустриального состояния.

Многообразие утопических построений велико, и само утопическое творчество весьма разнородно. Можно выделить три основных уровня существования социальной утопии:

1. Народная утопия, то есть те утопические построения, представ-ления, которые создает сам народ, которые стихийно рождаются в повседневной жизни и особенно в процессе массовых движений. (Английская страна Кокейн, немецкая Леденцовая гора, русское Беловодье и т. д.)

2. Литературная и социально-теоретическая утопия, создаваемая усилиями писателей, философов, проповедников – словом, деятелей культуры.

3. «Официальная утопия» – совокупность социально-утопических идей, лозунгов, проектов, программ, провозглашаемых официальной инстанцией (, партии и т. п.) в качестве национальных идеалов и целей.

Лучше всего исследован второй уровень социального утопизма, ему посвящена большая часть всех научных работ, значительно реже исследователи обращаются к первому и третьему уровням и совсем редко встречаются (по крайней мере, в отечественной литературе) исследования, где были бы совмещены все эти пласты утопического творчества.

Выделение этих уровней утопизма связано с основными уровнями постановки идеала:

1. Идеал в форме мечты угнетенных масс о счастливом будущем, где нет эксплуатации, а труд справедливо вознаграждается или вообще отсутствует (народные утопии «невидимого града», «страны обетованной», «золотого века» и т. п.). Здесь идеал выступает в виде яркого чувственного образа, имеющего выраженную эмоциональную окраску. На этом уровне отчетливо видна предрациональная, предлогическая природа ценностных ориентаций широких масс. Это всегда стихия фантазии, воображения, карнавальной свободы.

2. Идеал в форме идеи. Это переход идеала с уровня социальной психологии на уровень теоретического сознания. Здесь идет процесс очищения идеала-мечты от эмоциональности, мифологичности. В мечте выделяется основное, центральное звено и обобщается в виде идеи, которая может выступать целью социально-теоретической деятельности людей и фактором, организующим такую деятельность. В идее – в адекватной или неадекватной форме – отражается основное противо-речие действительности, которое заинтересованная социальная группа желает разрешить в свою пользу, например: идея равенства, идея обязательности труда для всех. Такая идея берется в качестве исход-ного принципа, вокруг которого затем разворачивается теоретическое построение, т. е. переход на следующий уровень.

3. В теории идеал выступает как система идей. Идеал-теория в снятом виде содержит в себе идеал-мечту и идеал-идею.

Литературные, социально-теоретические и официальные утопии возникают на втором и третьем уровнях постановки идеала. Они выступают как попытка прояснения рациональными средствами того содержания, которое разлито в народном менталитете. Но это особого типа рациональность, отражающая и осваивающая мир специфическим образом.

Утопическое сознание имеет внутреннюю логику развития, периоды подъемов и спадов, тесно связанные с состоянием всего общественного сознания, отражающего процессы изменения общества. говорит о пульсации утопий и на примере исследуемой им американ-ской утопии показывает четыре волны подъема, соответствующих крупным изменениям в американской истории. В нашей литературе есть много работ по отдельным периодам и видам отечественного утопизма, но нет такого обобщающего, крупномасштабного исследования всего русского утопизма.

Циклы развития утопии связаны с функционированием социальных идеалов. В периоды социальных потрясений, новаторские, революционные периоды дистанция между действительностью и идеалом сокращается, он кажется достижимым. Социокультурное время сжато и быстро – не случайно революции называют «локомотивами истории». В периоды спокойного, постепенного развития время растягивается, а дистанция между идеалом и действительностью увеличивается. Соответственно пульсирует и утопическое сознание. Поколение революционеров, совершивших революцию, верило, что их дети уже будут жить при коммунизме: «через 10-20 лет будет жить в коммунистическом обществе... поколение, которому теперь 15 лет» [104, С. 314, 316]. В нашей стране такое представление искусственно поддерживалось и сохранялось, что в конечном счете превратило понятие «коммунизм» из мечты в фикцию.

Судьба утопии не ограничивается ее теоретической проверкой. Непосредственная встреча утопии с жизнью может происходить в двух основных вариантах: воплощение утопии как локальный социальный эксперимент и утопизм в крупномасштабных социальных движениях.

Об экспериментальных попытках создать «живую утопию» написано немало [17, 83–86, 93, 183], таких опытов в разное время и в разных странах производилось много, продолжаются они и сейчас. Но общую закономерность этого явления исследователи уже вывели: как правило, чисто социально-утопические образования непрочны, они быстро распадаются. Гораздо более долговечными являются религиозно-утопические образования (например, Гуттерское братство насчитывает несколько веков своей истории), но в них в качестве скрепляющего момента присутствует религиозное сознание.

В истории крупномасштабного социально-исторического движения (на материале истории Европы) можно выделить три крупных этапа:

1. Народные движения. Влияние утопических моментов заметно в таких явлениях, как карнавалы, еретические движения (особенно милленаристские и хилиастические) средних веков: секта беггардов в Нидерландах, Германии, Англии (XIV век), гуситские войны в Чехии (XV век, особенно революционное крыло – табориты), крестьянская война в Германии (XVI век, анабаптисты). Вдохновляющими их идеалами были идеалы «золотого века» и раннехристианский идеал: участники этих массовых движений стремились воплотить идеал равенства людей, справедливо разделить имущество или вообще сделать его общим (Мюнстерская коммуна).

2. XVIII-XIX века. Эпоха Великой французской революции: якобинство можно рассматривать как попытку воплощения в жизнь руссоистской утопии прямого народовластия. Недаром кто-то из исследователей назвал Робеспьера правой рукой Руссо.

3. XX век. Октябрьская революция и большевизм как попытка воплощения социалистической утопии собственности. Здесь парой «мыслитель – деятель» выступают Маркс и Ленин.

Как любая крупномасштабная схема эта является в достаточной мере условной и огрубляет, упрощает реальную историю. Но она полезна для иллюстрации того положения, что в истории нашли свое воплощение все основные типы утопического полагания идеала, то есть все они были проверены жизнью и оказали на нее большое и неоднозначное влияние.

Потребность в утопии не иллюзорна. Наряду с религией, превращенными формами из области экономической жизни утопия выступает способом социального самосознания, создает возможность регуляции и саморегуляции общественной жизни. Как происходит эта регуляция по каналам утопического сознания можно выяснить, обратившись к рассмотрению его функций. Функция – это способ удовлетворения данной общественной потребности.

Главной является потребность в гармонизации человека с условиями его общественного бытия. В ситуации отчуждения эта потребность не может быть практически реализована, поскольку стихийные общественные силы господствуют над человеком. Поэтому она реализуется иллюзорно.

Утопическое сознание основывается на признании принципиаль-ной возможности гармонии человека, общества и природы. Оно создает этот образ гармоничного мира как достижимую цель, идеал. Так осуществляется нормативная функция, или функция полагания общественного идеала. Она является центральной для утопического сознания, остальные функции так или иначе «завязаны» на ней, проявляются в ней и через нее.

Познавательная функция безусловно подчинена нормативной, поскольку гносеологические моменты в отношении утописта к жизни подчинены ценностным, обслуживают их. Утопия относится к видам вненаучного знания, которые дополняют и расширяют картину мира и могут предвосхищать при этом научные открытия. Недаром Ламартин назвал утопии преждевременными истинами.

Через полагание общественного идеала, противопоставление его наличной действительности осуществляется критическая функция утопического сознания. Критика эта при всей видимости теоретической доказательности имеет эмоциональную подоснову и проявляется особенно в тех условиях, когда возможность прямой критики существующих порядков ограничена.

Имеется у него и социально-организующая функция. Утопическое сознание и конструируемые им утопии могут оказывать весьма сильное влияние на социально-исторический процесс. «Атлантида, Утопия, Океания, Икария, эти вымышленные государства, как это ни странно, оказали на развитие государства и современной цивилизации больше влияния, чем многие реально существовавшие в истории государства» [5, С. 295]. Это влияние идет либо прямым путем, когда утопии выступают в качестве программ действий больших или малых групп, либо косвенным, когда образы утопии выступают в качестве источника идей или вдохновения. Варианты ориентации деятельности людей при этом могут быть различны – от самосовершенствования или просвещения до революционной активности.

Психотерапевтическая или компенсаторная функция утопии особенно ярко проявляется в критических, переломных ситуациях общественной жизни. Неразрешимым общественным диссонансам утопия противопоставляет надежду, мечту. И тем самым дает человеку возможность жить и действовать, а не опускать руки. «Утопия есть антитрагический выход из трагедии» [153, С. 65].

Этот набор функций представляется необходимым и достаточным для характеристики сущности утопического сознания, т. к. отражает все стороны его деятельности в социальном целом.

Предложенный в данной работе вариант типологизации не может претендовать на исчерпывающую полноту охвата конкретно-исторического материала, но может быть полезен как принцип его организации.

2 ГЕНЕЗИС И СОЦИАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ

СОЦИАЛЬНОГО УТОПИЗМА

2.1 Смена парадигмы: от утопии классической

к неклассическим вариантам

Когда же в жизни общества появляется утопическое сознание? Его появление можно связать с возникновением центральной для него категории – общественного идеала. Первобытное состояние исключает критическое отношение общества к самому себе и формирование отчетливо выраженного общественного идеала. Можно говорить о своеобразном пред-идеале: он выражается в «заветах предков», в архетипе сознания рода и направляет не на развитие, изменение общества, а на его стабилизацию, воспроизведение в неизменном виде. Производство первобытного общества является простым воспроизводством, основанным на точном повторении прошлого опыта. Потребность в сохранении механизмов деятельности сильнее потребности в их совершенствовании. Там, где род является целью самого себя, не может быть идеала в полном смысле этого слова. Будущее может представляться социальному субъекту только как количественное нарастание желаемых черт настоящего. Нет социального расслоения общества, нет противоречия интересов, поэтому не может быть в сознании идеи о преодолении абсолютности наличного бытия. Мифологическое мировоззрение с его представлениями о действительности как вечном и всеобщем круговороте исключает историзм в подходе общества к самому себе. Классическая мифология – иной тип превращенности, чем современные нам формы.

Но уже и в рамках мифологического мышления появляются первые представления о том, что некогда люди жили лучше, чем теперь. Более всего известна нам идея «золотого века», связанная с именем Гесиода. Она была изложена им в поэме «Труды и дни», а затем подхвачена многими другими авторами. Но такое представление о прекрасном прошлом существовало не только в древней Греции. Счастливо и беззаботно жили, по поверьям майя, первые поколения людей. Вплоть до войны асов с ванами гармоничен мир скандинавской мифологии. В китайских легендах «золотой век» связан с именами правителей Яо и Шуня, а в Египте – с правлением Осириса и Изиды. У аборигенов Австралии существовали предания о привольно живших предках. Библейский миф о рае и изгнании из него представляет собой не что иное, как своеобразную редакцию идеи «золотого века».

Все эти мифы возникают на стадии разложения первобытно-общинного способа производства и родового строя и отражают сложные, трагические для людей того времени общественные процессы, по сравнению с которыми стабильная жизнь отмирающего рода могла казаться счастливой порой. Первые представления о лучшей жизни были обращены не в будущее, а в прошлое и, наверное, иначе пока быть не могло. Это еще не утопия, но возможность для ее появления, намек на нее. Возникновение условий и предпосылок появления утопии, а также формирование первых утопических построений хорошо прослежено на материале античности [См.: 218, 219].

Параллельно первые попытки критически осмыслить общество и человека складываются в рамках религии. То есть социальный критицизм и вытекающая из него задача противопоставить критикуемому состоянию общества нечто совершенное, идеальное появляются как бы в двух ипостасях – религиозной и светской, хотя в реальной жизни разделить их довольно трудно, они сплетаются, выражаются друг через друга, находя воплощение первоначально в легендах, сказаниях и прочих порождения массового сознания, а затем и в искусстве, философии и других специализированных формах сознания.

Утопия, проходя длительный исторический путь развития, менялась, приобретала одни черты, теряла другие, то, что раньше было главным, отходило на второй план, а те моменты, который казались несущественными, приобретали первостепенную важность.

Рассматривая утопию в ретроспективном плане, можно выделить два основных крупных этапа в ее развитии: «классический» (утопии первого и второго типа) и неклассический» (та утопия, которая сложилась ближе к середине XX века, третий тип утопии). Мы вводим это разграничение для того, чтобы подчеркнуть близость по многим основаниям утопий первого и второго типов и существенное отличие от них утопий третьего типа.

Разновидностей классического утопизма много, но им всем присущи такие черты, как закрытость, статичность, мелочная регламентация и проработка всех деталей изображаемого идеала, ориентация на общее и игнорирование индивидуального, уравнительность. В основе деятельности утопического сознания лежали те особенности, которые были присущи всему этапу классического рационализма с его абсолютизацией разума, предметным характером мышления, признанием единственности истины и принятием принципа предустановленной гармонии. Рассмотрение общества с внешней стороны и декартовский гносеологический индивидуализм вели в рамках классической утопии к позиции демиурга или правителя конструируемого мира.

Конечно, следует отметить, что классическая утопия не оставалась неизменной. Во всех ее разновидностях прослеживается общая логика развития: от отдельного города к союзу городов, острову, государству и, наконец, к распространению утопического проекта на всю человеческую цивилизацию; от стоической модели умеренного и потому легко достижимого счастья к большему учету свободы человека, личного неравенства, но непременно со стремлением к социальному равенству; перемещение акцента с моментов распределения (при оставлении в тени вопроса о том, откуда берется желанное изобилие) на моменты производственно-технические, трудовые. Изменения в воображаемом мире происходят по мере изменения реального мира.

Но изменение реального мира приводит к тому, что появляются новые способы видения его, складываются новые методологические парадигмы. Это влечет за собой изменение способов продуцирования и воображаемого мира тоже. Характер утопии в XX веке существенным образом изменился. Большое влияние на складывание нового типа утопизма оказало естествознание. В наши дни, когда физики говорят о принципе недетерминированности Гейзенберга, обусловленности средой Шредингера, прерывности Бройля, поля ненаблюдаемости Эддингтона и т. п., старое представление о социальном мире, в том числе утопии, становится менее жестким, объективистским, более свободным, творческим, неоднозначным [См.: 194, С. 230]. После Дарвина человеку пришлось пересмотреть свое место в мире, задуматься о глубоких корнях своей природы и этологических основах своей активности. В обществознании К. Маркс способствовал изменению взглядов социума на свои основания. Вебера невозможно стало говорить о безусловной благотворности рационализации социальной жизни, а З. Фрейд показал, каким глубоким и непреодолимым является противоречие между цивилизацией и человеческим счастьем.

Подытоживая все это, можно говорить о складывании нового неклассического типа рациональности [См.: 111]. На первый план отношения человека к миру выходят не контроль и господство над окружающим (человеком, обществом, природой), а коммуникация, диалог, отказ от идеи тотального управления. Все это как отражение и выражение изменившейся социальной практики привело к появлению неклассической утопии. При этом классический утопизм никуда не исчез, только видоизменился, принял новые названия и формы. Это сосуществование проявляется в наличии двух основных направлений современного нам утопизма: утопий научной организации и утопий человеческой самоорганизации.

Первые, к которым можно отнести, например, технократические утопии (или проекты, содержащие элементы такого утопизма), бихевиористские модели, ближе к традиционным утопиям своей склонностью считать внешнюю организацию решающим моментом в достижении гармонии. Они связаны с именами Д. Белла, Г. Кана, Б. Скиннера. Вторые отражают тенденцию к изменению понимания самого принципа классической утопии: то, что для современников Кампанеллы было «городом Солнца», для нас больше похоже на тюрьму. Акцент переносится с материального на духовное. Главное не внешние условия для благополучия, а самочувствие человека. Появляется такой новый тип утопии, как «эупсихия», в котором намечаются программы стабилизации и раскрепощения душевного и духовного мира личности с помощью социальной терапии.

Внимание современной утопии сместилось с общества на человека. И оказалось, что дело не только в формальном социальном равенстве и материальной обеспеченности. То, что раньше считалось идеалом, стало для некоторых обществ результатом, идеал же, счастье, совершенство отодвинулись снова к горизонту, стали опять недосягаемы для людей.

Весьма изменилась структура утопических образов: если раньше утопия представляла собой детальное описание, то теперь идеал менее проработан, оставляет ощущение незавершенности, недоговоренности. Он открыт для роста и эволюции. Можно говорить о проникновении элементов историзма в утопию.

Классические утопии были утопиями-максимумами. Они ставили планку предельно высоко. Притязания нынешних утопистов значительно скромнее. В современном мире даже появился термин «практопия» (его ввел в научный оборот А. Тоффлер). Степень дистанцированности образа желаемого будущего от реальной жизни стала меньше, то есть для современности характерна утопия-минимум. Исконно утопическая формула «прекрасного нового мира» сменилась компромиссной формулой «мира лучшего, чем наш» или даже полуапокалиптической формулой «мира, который выживет».

Нависшая над человечеством угроза катастрофического вырождения в условиях нынешнего экологического неблагополучия в мире привела к появлению «экоутопии», в рамках которой разворачивается глобальное научно-культурное проектирование.

Появились новые виды утопий, с виду на утопии вовсе не похожие: утопии-предупреждения, дистопии. Но негативный утопизм, создавая образы обществ, которых не желает, которых боится, преследует ту же цель, что и позитивные утопии – утверждение необходимости счастья. Просто стало яснее, что дорога туда опасна, на ней много ложных тропинок и указателей. Самым знаменитым произведением этого жанра стал роман Дж. Оруэлла «1984». Писатель показывает мир, превратившийся в сплошной концлагерь, переставший говорить и мечтать о лучшем будущем. В фантастической Океании все слова утопического ряда – свобода, равенство, братство – вытравлены из мышления и языка, а мечты и сны о «золотой стране» караются смертью как «мыслепреступление».

И, наконец, утвердился такой жанр, который, казалось бы, поставил задачу покончить с утопией – антиутопия, которая полагает, что заранее спланированное счастье для человека оборачивается чем-то противоположным. Антиутопия – это карикатура на позитивную утопию, произведение, которое задалось целью высмеять и опорочить саму идею совершенства, утопическую установку вообще. Если утопия выступает как критика существующего общества, то антиутопия – критика критики, критика утопического подхода к действительности. При слове «антиутопия» в нашем сознании сразу возникают имена О. Хаксли, Е. Замятина, А. Зиновьева, А. Кабакова, то есть современных нам писателей. Но жанр антиутопии появился в литературе гораздо раньше: в конце прошлого века в своем творчестве поставил дилемму утопизма и антиутопизма (жить по мечте невозможно – выходит принудительный муравейник, но и без мечты жить невозможно). А еще раньше, в первой половине XIX века, написал небольшой рассказ под названием «Город без имени», где показал неизбежное саморазрушение общества, построенного на последовательно проводимом бентамовском принципе пользы. То есть мысль об опасности идей, «командующих» жизнью, возникла гораздо раньше того времени, когда она стала достоянием широких слоев общества.

Предмет изображения этого жанра – реализованная утопия, утопический мир не с рекламно-парадной стороны, а с изнанки; здесь как бы восстанавливаются разделенные утопическим сознанием противоположности, акцент делается на то, что не замечалось, игнорировалось, поэтому колорит ее мрачен и горек. Из этого одни исследователи делают вывод, что антиутопия вообще подрывает идею утопизма, свидетельствует о ее искоренении в сознании общества [39], другие, большинство, отмечают, что при всей жесткости критики антиутопия не отменяет утопию, а только корректирует ее рамки [17, 211, 216]. То есть, если раньше утопия ограничивалась в основном извне, со стороны других форм общественного сознания, то теперь борьба идет на ее территории. Можно говорить о проникновении элементов рефлексивности в утопическое сознание.

Четких границ между негативной утопией и антиутопией зачастую провести невозможно. Нередко затруднительно однозначно истолковать замысел того или иного произведения. Например, творчество -Щедрина и А. Платонова: они и показы-вают разрушительность утопической мечты, и выражают тоску по лучшему миру, и критикуют окружающую действительность. Так что точнее было бы говорить о жанре «метаутопии», где спор декретирующего воображения, с одной стороны, и неверия в него, с другой – так и остается неразрешенным.

Важным моментом в развитии современного социального утопизма является его возрастающее взаимодействие со сверхсоциальным утопизмом, интерес к которому в наши дни все растет. На представления о наилучшем общественном устройстве оказывают влияние теургический утопизм , теософский – Е. Блаватской, А. Безант, космистский – , идеи Тейяра де Шардена и возникающий за ними фантастический проект «общего дела» . Это связано с общей глобализацией подхода человека к миру и к самому себе, пониманием того, что общество не замкнутая система, а вписано в мир, значит, ограничиться только его переустройством невозможно.

Итак, сопоставив классическую и современную утопии, можно подвести итоги этого сравнения. Е. Шацкий, используя терминологию Ф. Ницше, дает весьма образное описание этой ситуации. Он говорит, что классическая утопия была аполлоновской, она искала правил, порядка, умеренности, старалась установить гармонию на основе неизменных принципов и выведенных из них обязанностей. Новая утопия может быть названа дионисийской. В том смысле, что упраздняет любые принципы, провозглашает триумф свободы и непосредственности [225, С. 185].

Необходимо отметить еще одну особенность современной утопии, используя на этот раз терминологию самого Е. Шацкого. Он все утопии делит на эскапистские и героические. Первые считают то общество, в котором существуют, безнадежным для исправления и свой идеал ищут вне его в пространстве, времени или во вневременном порядке. А вторые предлагают переустройство либо всего мира в целом, либо хотя бы какой-то его части, ибо полагают его небезнадежным, имеющим какие-то здоровые начала. Как представляется, можно справедливо утверждать, что современный опыт научил нас: «каждый умирает в одиночку», но выжить можно только всем вместе. И дело, наверное, не в количественном соотношении утопических проектов, а в том, что общее стремление современной утопии направлено на переустройство всего человеческого общества объединенными усилиями: можно вспомнить проект «санации» общества, предложенный Э. Фроммом, проекты Римского клуба.

Концепция деидеологизации является отражением этого понимания необходимости «единого мира». В противостоянии «классового» и «общечеловеческого» акцент переносится на вторую составляющую. Это, естественно, не означает ликвидацию всех и всяческих отличий, приведения всех интересов к одному знаменателю. Но мысль об общем основании бесконечного многообразия всех существующих социальных групп и обществ постепенно пробивает себе дорогу, являясь пока в большей степени идеалом, чем непосредственным руководством к действию. Какую же роль в этом движении к новой целостной общечеловеческой картине мира, к новому глобальному мировоззрению может и должна сыграть утопия?

Важная роль утопического сознания в жизни общества осознана и признана. В XX веке как западной, так и русской мыслью была проделана большая работа по анализу утопического сознания, его влияния на жизнь общества. И западное, и наше сознание пережило период страха перед утопией, отрицания ее. Были при этом выявлены многие отрицательные стороны утопизма. Критика его велась с разных сторон.

Советские ученые, отчасти в соответствии с социальным заказом, отчасти на основании ортодоксально-марксистских представлений, делали упор на ненаучность, ложность утопических построений: «социальный утопизм имеет место лишь там, где налицо неприятие науки об обществе, непонимание или упрощение диалектики общественного развития, отход от нее» [81, С. 22]. И, исходя из такой установки, ими выдвигалась задача «вытеснения утопии более высокими формами социального мышления» [169, С. 90].

Незашоренные дореволюционные и послереволюционные русские мыслители, западные теоретики дали более глубокий анализ недостатков утопического мышления и выявили их основания. Они главное внимание обратили на стремление утопистов к предельной рационализации человеческого бытия, к пониманию общества не как сложного, естественно развивающегося организма, а как механизма, который можно разобрать, исправить и снова собрать. «Утопическая социальная инженерия находится в фундаментальном противоречии со сложностью человеческого бытия» [24, С. 242].

Далее они отмечали, что утопии основаны на ложной концепции природы человека, ибо, как правило, предполагали, что призванием человека является достижение счастья. Но это еще в XIX веке оспорил : «И с чего это взяли все эти мудрецы, что человеку надо непременно благоразумно-выгодного хотения. Человеку надо одного только самостоятельного хотения, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела» [51, С. 113]. подметил: «после Достоевского… невозможен уже возврат к старому рационалистическому гуманизму» [21, С. 54]. И, быть может, проницательнее всех выразил эту черту человеческой природы христианский философ : «Не для счастья рожден человек, и не к счастью должен он стремиться, но к духовному росту, который совершается лишь ценою борьбы, страданий, испытаний. Не счастье, но блаженство, духовную радость, не сонное благополучие, но горение и парение духа способны насытить душу человека» [27, С. 231]. Логика же утопической мысли приводит к стремлению осчастливить людей во что бы то ни стало, даже против их воли, но «принудительное добро не есть добро, оно перерождается в зло» [21, С. 58]. Религиозно-философская мысль глубоко постигла натуру человека, в ее рамках были резко сформулированы мысли о трансцендентности абсолютного идеала, невозможности и ненужности его онтологизации: «Правды на земле не было, нет, не будет и не должно быть: при человеческой правде люди забудут божественную истину», – утверждал [Цит. по: 21, С. 269].