Утопия и социальный идеал (стр. 4 )

Особенно важна проблема средств достижения «идеального» состояния общества, цены, которую придется заплатить, и последствий этого. Ведь утописты не всегда бывают пророками без оружия, случается, что они находят и оружие, и армию, и в этих условиях утопия может стать опасной общественной силой. И часто становится.

Это со стороны общества. Но важна и проблема «цены» абсолютного утопизма для личности: саморазрушение человека во имя светлой идеи, когда личность превращает себя в орудие осуществления идеала (вспомним «Катехизис революционера» С. Нечаева).

Опасно и то, что утопии предполагают полное единомыслие. История показала множество попыток добиться этого – все они кончались устранением иных мыслей через истребление инакомыслящих.

Утопия, предполагая достичь совершенства, означает остановку движения, развития. «Утопист должен утверждать, что ''история'' длиннее ''прогресса''… и вместе с тем он должен утверждать разнородность двух отрезков исторического времени, – кривая поднимается, и за подъемом следует нескончаемое плато. Допустить однородность времени в данном случае означает самоубийство» [198, C. 86].

Имеет смысл обратить внимание и на предостережение тех, кто утверждает, что утопизм заложен в современной цивилизации глубже, чем это обычно предполагается: «Как и сталинская командная система, западная технологическая цивилизация избрала техноцентристскую идеологию в противоположность космоцентрической. Это всего лишь другой путь осуществления уже знакомой нам утопии об «организации» природы и общества по принципу «мегамашины» с максимальным исключением человеческого и вообще живого начала» [227, C.147]. Опасность технологической цивилизации связана «с ее беспочвенностью, универсальностью, способностью быстро подчинять себе другие культуры – уничтожаются возможные запасные варианты, которыми человечество могло бы воспользоваться в случае кризиса этой цивилизации» [Там же, С. 148].

Итак, современное обществознание утверждает, что любые, самые лучшие проекты при их реализации никогда не приводят к запланированному результату. Об этом, впрочем, еще в позапрошлом веке писал : «Жизнь осуществляет только ту сторону мысли, которая находит себе почву, да и почва при этом не остается страдательным носителем, а дает свои соки, вносит свои элементы. Новое, возникающее из борьбы утопий и консерватизма, входит в жизнь не так, как его ожидала та или другая сторона; оно является переработанным, иным… Идеалы, теоретические построения никогда не осуществляются так, как они носятся в нашем уме» [43, С. 142]. Уже не отдельные прозорливцы, а многие начинают понимать, что осуществляемые утопии чреваты трагедиями, и что сами по себе социальные преобразования не могут избавить человека от бед. Они могут накормить его, но не могут дать ему счастья. Современное мировоззрение, даже в утопических его моментах, уже не оперирует требованием «немедленного и полного счастья для всех», какое зачастую прокламировалось в классическом утопизме. Счастье – сугубо индивидуальное явление и совместными усилиями его не достичь. Совместно можно только стремиться создать условия, в которых каждый будет иметь возможность реализовывать свои представления о счастье.

Изменилось понимание обществом себя, своей истории. На место безудержной веры в возможность перестроить жизнь на началах разума утвердилось сомнение в возможности тотальной рационализации и, пожалуй, самое главное, в необходимости ее. Жизнь, в том числе и социальная, не укладывается в рамки рационального постижения и изменения. Всегда остается иррациональный остаток. И это не недостаток жизни и не недостаток разума, а, наоборот, достоинство того и другого. Понимание этого – важное достижение современной мысли.

Но тогда можно говорить «не об управляемом, а о направляемом развитии» [129, С. 19]. Исследование утопического сознания выводит нас к большой и сложной теме: в какой степени современное человечество способно познавать основы своего существования и контролировать их? Нас же интересует, каким в свете этой проблемы должно быть отношение к утопическому сознанию и его творениям?

Утопия отвечает неодолимым внутренним потребностям человеческого разума. Она встроена как необходимая часть в механизм функционирования общественного сознания и социальной жизни в целом, выполняя только ей присущую роль. Гибкость, вариативность, творчество и фантазия – вот что должно лежать в основе современного исторического действия, и всем этим требованиям отвечает утопичес-кое творчество, взятое в разумных пределах. Последствия его исклю-чения из «инструментария» общественного прогнозирования были бы негативными, ибо «предвидением односторонне конструируемых событий человек сам связывает себе руки» [117, С. 101]. Без дальних и сверхдальних, то есть по необходимости утопических прогнозов (как известно, вероятностный характер научного прогнозирования распространяется на высказывания о будущем на период от 20 до 30 лет, более длительный прогноз уже не квалифицируется как научный), человечество не может существовать. Иначе теряется перспектива исторического развития, возникает мысль о том, что «идеологическая эволюция человечества завершилась» [206, С. 138].

Принципиальную незавершенность, открытость человеческого существования и связь этого качества с утопизмом хорошо выразил Э. Блох: «Конкретно-утопическое представляет собой объективно-реальную степень реальности на линии фронта становящегося – в виде еще-не-существующей "натурализации человека", "гуманизации природы"» [194, С. 59]. Манхейм, противопоставляющий утопии науку, отмечает, что «полное исчезновение утопии привело бы к изменению всей природы человека и всего развития человечества» [116, С. 169].

Общепризнанной стала мысль, что утопия образует как бы резервный фонд культуры и социального прогресса. Утопическое сознание представляет собой оригинальный подход к социальным проблемам, это идеи, которые должны быть поняты и приняты сами по себе, а не только как зародыш других форм сознания или только дополнение к духовным исканиям. Это самостоятельный канал таких поисков.

На Западе уже произошло преодоление комплекса утопизма, более того, как отмечает известная исследовательница утопического сознания , даже возникает ощущение панутопизма современного западного менталитета [209, С. 90], утопической рефор-мации: утопический жанр становится широко распространенным типом организации духовной жизни. Появляются все новые утопичес-кие проекты (которые, кстати, и не скрывают своей утопической природы): Масуды, холотехнодемократия М. Бунге и т. д. «Мы нуждаемся в утопиях, чтобы планировать лучшее будущее, особенно в наше время, поскольку выживанию человечества угрожает перенаселение, истощение ресурсов, деградация окружающей среды, новые болезни, войны и фанатизм. Поскольку капитализм и фиктивный социализм, поддерживаемые устаревшей философией, привели нас на край глобальной катастрофы, мы должны найти третий путь» [28, С. 45]. Одновременно пересматривается история утопичес-кой мысли. В старых утопических трактатах видят уже не беспочвен-ные фантазии, а предвосхищение «нового мышления», столь необходи-мого XXI веку. Это происходит одновременно с реабилитацией и других, когда-то казавшихся безнадежно устаревшими областей общественного сознания – мифологии, магии, религии: все они содержат ценные моменты и способствуют складыванию новых стратегий жизнедеятельности общества.

Итак, «нельзя жить по утопии, нельзя жить без утопии» [17, С. 157]. Для нашей страны это особенно актуально, так как, с одной стороны, перед нами стоит задача преодоления тотально-утопического подхода к решению социальных проблем, соблазна ориентации на формирование единого для всех сознания. Но, с другой стороны, требует заполнения тот мировоззренческий вакуум, который образовался на месте изжившей себя идеологии. Невозможно объединить людей на платформе научных планов. Нам нужна национальная идея, которая объединила бы силы, привела к консолидации на основе надежды и веры. Это способствовало бы преодолению массовой ценностной дезориентации, прекращению войны «демократических гегемонов» с «косным большинством», избежанию нового непримиримого раскола общества. Поиск ее идет, и различные утопические проекты принимают в нем участие.

В свете сказанного самыми насущными становятся вопросы о границах утопизма и условиях его безопасности для социального целого. На какие основания опираться, чтобы избежать, по возможности, негативных последствий утопического миросозерцания и основанного на нем практического действия?

Прежде всего, у социального субъекта должно сложиться четкое понимание необходимости и неизбежности социального утопизма на настоящем этапе развития общества. Попытки избежать его, полностью отрешиться от этого способа подхода к действительности сами по себе утопичны и ведут только к смене одной утопии другой, причем этот процесс в таком случае остается скрытым от сознания субъекта, так как он сам закрывает на это глаза, старается не вдумываться и не замечать проблемы (как, в частности, произошло это с марксизмом).

Бесконтрольность утопии опасна для общества. Но тогда возникает вопрос: можно ли поставить превращенные формы сознания под контроль сознания? В теоретическом аспекте понятно, что мир «превращенных реальностей» есть тот барьер, который исследователю предстоит каждый раз преодолеть для того, чтобы постичь сущность скрытых в нем вещей [12, С. 157–158]. В обществознании сложился и продолжает развиваться комплекс методов исследования этой стороны социального целого, что и проявляется в работах по анализу самых разных форм превращенного и фетишистского сознания, на многое из которых мы опирались в своем исследовании, ограничивая их круг в соответствии с поставленными целями.

Но превращенность форм сознания знанием не устраняется. Поэтому более насущным представляется практический аспект. Ибо «человечество веками несло в себе множество биологических и социальных параметров, которые оно научилось интуитивно, подсознательно воспроизводить. Проблема, однако, сегодня заключается в том, что существенное усложнение жизни общества, рост его динамизма, нелинейное усложнение его внутренних связей приводит к тому, что сохранение этих жизненно важных параметров становится все менее возможным на чисто интуитивном уровне» [9, С. 49]. Все сказанное в полной мере относится к области утопического сознания. Рефлексия через утопию и одновременно рефлексия над утопией – так можно сформулировать эту задачу. Только в таком случае утопия будет выступать союзницей цивилизации. Это положение вписывается в более общее требование: «история неизбежно включает в себя развитие духовной и практической рефлексии, то есть способность видеть конкретно-историческую ограниченность самой рефлексии, возможную губительность этой ограниченности для общества и тем самым стимулировать развитие рефлексии» [7, С. 24].

Так в каких же условиях возможно взвешенное отношение к утопии и не только безопасное, но и полезное влияние ее на жизнь общества? Как показывает мировой опыт, такие условия создаются только в рамках демократического, правового государства. «В правовом государстве меняется характер утопии, поскольку она перестает быть идеологическим оружием тоталитарной структуры. Утопия получает рациональную и социальную сбалансированность и равноудаленность от центров видимой власти, становится властью невидимой, то есть идеологической сетью гражданского общества… Утопия в позитивном смысле начинает описывать границу между возможным и невозможным, а потому прекращает быть заблуждением даже в своей чисто иллюзорной форме» [136, С. 289].

Учитывая все это, а также различая классический и неклассический виды утопизма, нельзя согласиться с утверждением, что «утопия есть нечто противоположное демократии» [228, С. 26; 39, С. 230]. Утопия возможна без демократии, демократия невозможна без утопии. Иррациональные, превращенные формы отражения социальной действительности неизбежны на любом этапе развития общества. Но если в «закрытом» обществе они могут не осознаваться или игнорироваться (тогда к прочим иллюзиям добавляется иллюзия ясности сознания), то «открытое», демократическое общество предполагает возможность проговаривания всех направлений мышления, в том числе и утопических.

Марксово требование «прозрачности общественных отношений» как условия ликвидации отчуждения и фетишизма до некоторой степени выполняется в современном демократическом обществе в смысле определенного, достаточного для относительной стабильности общества контроля над собственной деятельностью. Но механизм его состоит не в прямом контроле за экономической сферой, как предполагал Маркс, а в опосредованном – через политическую в первую очередь сферу, через деятельность демократически организованного государства. Хотя говорить об успехах в преодолении отчуждения и фетишизма и в этих случаях рано (слишком сложна и трудна задача), и в наше время можно говорить только об определенных перспективах в направлении решения этой задачи [95, гл. 8]. Для нашего общества эта задача особенно трудна. В свете рассматриваемой проблемы следует отметить опасность отрицательного влияния утопизма именно на современном этапе, когда не оформленная и не включенная в общественную структуру иррациональность данного типа сознания проникает в политику, где она чревата «негативной демократизацией» [117, С. 60–61]. Тогда как в других условиях иррациональное начало, заложенное в утопии, ценно, когда действует как мощный импульс для достижения рациональных целей, способствует созданию культурных ценностей. Значит, в ряду других проблем, решаемых в настоящее время, перед нашим обществом стоит важная задача: овладеть культурой полагания идеала, что в первую очередь означает создание таких условий, когда различные способы идеалополагания свободно развиваются и соперничают. Нам необходимо «множество субъидеологий, субъутопий и научных дисциплин, исследовательских полей, школ и практик внутри единой идеологии национального согласия» [136, С. 291].

Какими же общими принципами должно руководствоваться общество в своей преобразовательной деятельности? В этом смысле заслуживает внимания вариант, предложенный К. Поппером [162]. Он противопоставляет безудержному и опасному утопическому проектированию метод поэтапной инженерии, заключающийся в отказе от планов единовременного глобального переустройства общества снизу доверху. Преобразования должны касаться только отдельных сфер общественной жизни, проводиться очень осторожно, с учетом возможных непредвиденных последствий и с перспективой их исправления. Метод этот основывается Поппером на различии между рационализмом и иррационализмом в подходе к пониманию общества. Первый основан на доверии к разуму человека, признании возможности ошибочности принимаемых решений и готовности к диалогу, так как возможность увидеть ошибки, наметить пути к их исправлению появляется только при сопоставлении разных точек зрения на одну и ту же проблему. Подобный подход включает признание необходимости участия самых больших масс людей в подготовке и принятии решений. Противоположный же подход – иррационализм – не доверяющий разуму человека, выносящий факторы, влияющие на судьбу общества, за рамки рационального мышления, а иногда и за рамки общества вообще, приводит к выводу о необходимости руководства обществом со стороны немногих, избранных, так как они обладают мудростью, или им открыта божественная истина, или есть еще что-то, что позволяет им претендовать на власть в обществе. Тогда по необходимости эта власть будет абсолютной и неограниченной (ведь больше никто не способен понять, что необходимо обществу), а значит, бесконтрольной и безответственной. Она исключает возможность критики и обратной связи с управляемым объектом. Все это ведет к насилию, принуждению, неизбежным жертвам и в конечном счете неминуемому разрушению общества, основанного на таких принципах. Этот способ подхода к обществу уходит в прошлое вместе с традиционным обществом, основанным на неизменном воспроизводстве своей жизни.

Перекликающиеся с этими мыслями, весьма плодотворные идеи высказывал еще в начале XX века русский философ . Он говорил, что демократия должна быть основана не на вере в непогре-шимость большинства, а на отрицании всякой непогрешимости. Она предоставляет каждой человеческой личности право на соучастие в решении вопроса об общественном благе. Писали об этих проблемах , и другие мыслители. У нас имеется богатая отечественная традиция, которую нужно осваивать.

Помимо утопического полагания общественного идеала современное общество ориентируется и на другие способы его полагания – научный, религиозный, философский. Как складываются отношения между этими областями?

Современная наука, все в большей мере включая в себя ценност-ные аспекты, способствует отказу от утопических претензий на тоталь-ное управление природными и социальными процессами, поэтому появляются такие направления, как идея ко-эволюции , «философия нестабильности» И. Пригожина и др. Идея универсального эволюционизма, выдвигаемая современной наукой, предлагает искать «способы, позволяющие реке эволюционного развития оставаться в своих берегах» [129, С. 25], т. е. избегать войн и революций, столь опасных в современных условиях. При этом неизбежно сближение естественного и гуманитарного направлений, поиск в общественной жизни компромиссов, способных снять социальную и экономическую напряженность, рост роли «нравственного императива» и «институтов согласия». Терпимость, принятие множественности «картин мира» распространяются и на утопию: она признается как катализатор человеческой мысли и активности.

Целому ряду мыслителей полагание общественного идеала видится возможным только в русле религиозного сознания, как соотнесение ограниченных человеческих возможностей с божественным совершенством и напряженным стремлением к нему. На этой точке зрения стоят , , А. Швейцер и др. В современном мире религиозный способ полагания общественного идеала развивается в русле обоснования общечелове-ческих ценностей, идеи высшего единства человечества. Об этом говорят как изменения внутри традиционных конфессий, так и появление и распространение новых нетрадиционных религиозных концепций (Агни Йога, бахаизм и др.).

Большая группа мыслителей (, К. Маркс, Ф. Энгельс, М. Вебер, К. Поппер и др.) считают возможным выдвижение общественного идеала в русле трезвого отношения человека к себе и результатам своей деятельности на основе анализа длительного исторического опыта. При этом, полагают они, необходимую дистанцию между должным и сущим, относительным и абсолютным можно обозначить и поддерживать и без принятия религиозной веры за основу мировоззрения. Философия своими средствами принимает участие в поиске новых мировоззренческих ориентиров.

При этом нарастает понимание, что только в единстве всех этих направлений возможно достижение успеха. Утопическое сознание приглашается ими к сотрудничеству, партнерству и, тем самым, гасятся его негативные, опасные для общества тенденции.

Современное общество подходит к осознанию того, что «не земной рай, как вечная награда за употребленные ранее усилия, а неустанный труд, как долг постоянного стремления к вечно усложняющейся цели – вот что должно быть задачей общественного прогресса» [141, С. 47]. Главное условие неутопичности любых построений, касающихся будущего, – не возводить в абсолют временную, ограниченную форму человеческой жизни, как бы привлекательно она ни выглядела для нас в настоящем. И необходимо помнить, что смысл нашего развития не раскрывается в познании – мы сами призваны создать этот смысл.

Произведенный в данном параграфе анализ позволяет сделать вывод, что исторические реалии конца XX–начала XXI веков, переход передовых стран к постиндустриальной фазе развития, привели к изменению характера социального утопизма, появлению наряду с классической новой, неклассической его формы. Вместе с этим изменился и способ его бытования в социальном целом и, соответственно, отношение к нему со стороны общества: негативизм, страх сменились заинтересованностью и стремлением к сотрудничеству. Общая направленность современного мировоззрения ведет к сближению всех способов идеалополагания, что способствует проявлению и раскрытию позитивных тенденций социально-утопического творчества.

2.2 Утопические тенденции социалистического идеала

Утопические тенденции в большей или меньшей степени свойственны практически всем направлениям современной общест-венной мысли, например, либерализму [См.: 165], консерватизму [194, С. 143–151], но наиболее актуальным, особенно для нашей страны, является вычленение их в социалистических и коммунистических концепциях и теориях, поэтому на данной проблеме следует остано-виться особо. Оставив в стороне проблему исторического начала социализма как общественного идеала, непосредственно не входящую в задачу работы, возьмем его основные компоненты как данность: равенство, коллективизм, совместное производство на основе общественной собственности и освобождение человека от всех форм порабощения.

В полемике по проблемам социализма выделяется лагерь безусловных противников этой идеи. Ф. А. фон Хайек в своей книге «Пагубная самонадеянность: Ошибки социализма» утверждает, что социализм при внедрении его в практику может выступать только разрушителем общества. По мнению фон Хайека, его защитниками являются люди, переоценивающие интеллект и недооценивающие органичность, естественность общественного развития. Из наших соотечественников считает стремление к социализму самоубийственным для общества.

Но большая часть мыслителей подходит к проблеме взвешенно, выделяя в социализме как утопические, так и реальные моменты. говорил о социализме: «Его значение состоит не в том, что он дал абсолютную формулу общественного идеала, а в том, что в некоторых практических своих основаниях он был выражением известной исторической необходимости, относительным, но насущным требованием времени» [140, С. 519]. призывал: «Пророчества не уничижайте. Надо услышать пророчество и в социализме и не уничижать его непониманием или предубеждением» [27, С. 232]. Эта тенденция была продолжена многими отечественными и зарубежными мыслителями. Они понимали, что стремление исключить социалистическую мысль из арсенала мировоззренческих идей само по себе утопично: ведь невозможно ликвидировать ту общественную потребность, которая стоит за ней. Это равносильно желанию убрать одну из составных частей противоречия, оставив при этом другую, приемлемую, положительную.

При этом проблема утопических тенденций социалистического общественного идеала решалась разными авторами неодинаково. , например, усматривал «неправду» социализма в его экономизме, обращенности только к материальным сторонам жизни человека. и считали, что существенной стороной является как раз подчинение материальной стороны нравственному требованию, ценностному подходу к действительности. Именно это, по их мнению, составляет ядро утопичности социалистического идеала и основу его трагической противоречивости. Именно эта, вторая точка зрения, представляется наиболее убедительной.

В контексте анализа утопических сторон социалистического идеала проблема влияния марксизма на мировую, европейскую и особенно отечественную историю заслоняет все остальные варианты этого течения, поэтому закономерным будет обращение к анализу именно этого учения. Поскольку мы не властны над идеями, содержащимися в общественном сознании, не можем по своему произволу изъять их оттуда или, наоборот, внедрить, то дело, наверное, не только в содержании этих (утопических, в частности) идей, сколько в среде и способе их бытования.

Марксизм, как интеллектуальная система, был наследником оптимизма Просвещения и сциентизма XIX века, закономерным следствием и результатом философской, экономической и политической мысли европейского общества и оказал на его развитие большое влияние. «Без марксистской и вообще всей социал-демократической мысли капитализм не стал бы тем, чем он является в настоящее время. Как и любая другая динамичная и развивающаяся система, цивилизация включает в свое развитие момент собственного отрицания и критики, преодолевая который, она только и обретает способность к саморазвитию» [192, С. 45].

В европейских условиях, находясь в идейном противоборстве с другими течениями и направлениями общественной мысли, марксизм способствовал развитию общества. В России, в условиях другой экономики, социально-политического уклада и менталитета, эффект его влияния оказался иным. Но прежде чем обратиться к данному вопросу, необходимо разобраться: какие теоретические аспекты марксизма имеют отношение к утопизму? Отметим сразу, что целиком оценивать марксизм как утопию (как это делают К. Мангейм, А. Камю, и ряд современных отечественных авторов) оснований все-таки нет. К. Маркс как ученый и философ давно занял свое место в истории мировой науки, и на аргументах в пользу этого останавливаться не будем.

Почему же, будучи ученым-аналитиком, Маркс, тем не менее, занимался проектированием будущего? Конечно, здесь присутствовали и вненаучные моменты – личные, политические и пр., но, думается, есть все основания согласиться с той точкой зрения, что учение Маркса о коммунизме вытекает из всей его общесоциологической концепции человеческой истории. Он провозглашает и развивает идею освобождения человека, идею, которую выработала вся западноевропейская мысль. Причем Маркс эту идею подхватывает и разрабатывает не в ценностном, а именно в логико-теоретическом ключе. И на эту философскую подоснову научного коммунизма справедливо указывают исследователи. «Из современной Марксу и Энгельсу действительности эмпирически ''вывести'' такое будущее невозможно. Коммунистический проект – продукт теоретико-метафизического творчества» [45, С. 12].

О теоретичности марксистских построений – представлений о будущем – говорит и четко выраженная рефлексия по поводу этой проблемы. Как подмечает Е. Шацкий, у Маркса прослеживается понимание того, что идеал – это одно, социальный диагноз – другое, а опирающийся на диагноз прогноз – третье.

Из всех многочисленных критических высказываний Маркса и Энгельса об утопизме вытекает, что эта критика направлена не против самой идеи создания образца хорошего общества, сколько против метода, которым чаще всего пользовались прежние утописты. Маркс и Энгельс всегда подчеркивали, что не хотят произвольно конструировать некое совершенное общество, а стремятся только путем критики наличной действительности выделить в ней те тенденции, которые изменят ее в желаемом направлении. Поэтому они никогда не давали подробных картин-образов будущего общества, считая это невозможным и ненужным.

При этом необходимо учесть, что сам статус идеала в марксизме иной, чем в утопизме: это указатель направления, вектор, а не универсальная норма. Основоположники марксизма утверждали: «Коммунизм для нас не состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с которым должна сообразовываться действительность. Мы называем коммунизмом действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние» [119, С. 34].

Главное, что разделяет марксизм и утопизм – историзм первого и антиисторизм второго. Марксизм не говорит об окончательном снятии противоречий, поэтому его представления о коммунизме не похожи на статичный идеал утопизма. Развитие не останавливается, не прекращается поступательное движение общества, но происходит переход на качественно новый уровень. Снятие прежних противоречий означает только появление новых, но возникающих на иных, накопленных предыдущим развитием основаниях.

Парадоксальность, даже трагизм марксистской философии состоит в том, что она одновременно была попыткой осознания, критики и освобождения теоретического мышления от порабощаю-щего влияния превращенных форм практики, и в то же время, социально и гносеологически детерминированная своим временем и своими обстоятельствами, оказалась все же жертвой этих форм.

Критикуя идеологию как ложное сознание, Маркс свое учение выдвигал как неидеологическое и опирался при этом на пролетариат, как на тот элемент современного ему общества, который может служить основой для появления научного мировоззрения. Но идеализированно воспринятый пролетариат в реальности не может быть классом неидеологичным. Сам по себе, в реальном историческом контексте, он является классом экспроприированных мелких и средних собственников, поэтому подвержен зависти к частной собственности, тяготеет к казарменно-коммунистическим проектам переустройства несправедливого по отношению к нему общества. Претензия на прямую связь непосредственного участия в производстве с истин-ностью восприятия действительности оказалась необоснованной.

В гносеологическом аспекте эта позиция приводит к тому же фетишизму, который господствует в отвергаемом буржуазном обществе, но противоположно направленному – антитоварному. И логика построения картины будущего идет по принципу взятия настоящего с обратным знаком: если старое общество основано на частной собственности, то в новом должна быть общественная собственность, если старое общество разделено на классы – новое должно быть бесклассовым, социально однородным, если в старом обществе велика роль государства, то в новом должно быть общественное самоуправление.

Тогда на первом этапе становления этого нового общества собственность принимает форму всеобщей частной собственности, социальная однородность – орабочивания всего общества и т. д. То есть старая форма отчуждения сменяется не свободой, а новым вариантом отчуждения. Таким образом, попытка немедленной практической реализации теории ведет к «попятному движению от науки к утопии» [180, С. 64].

Только не надо забывать, что критика современного ему общества, буржуазной цивилизации ведется у Маркса с позиции признания безусловной ценности и необходимости для дальнейшего развития общества всех его достижений. И, как верно отмечено, «в нецивилизованном обществе такая критика, обоснована ли она марксизмом или каким-либо другим учением, может легко обернуться (и обернулась) отрицанием самих основ цивилизованной жизни» [192, С. 46].

Именно утопические тенденции марксистского учения были усилены в его «русской» интерпретации. Этому способствовал целый ряд обстоятельств. Прежде всего такие условия, как всесилие государства, неразвитость гражданского общества, запрет политической деятельности. Это привело к тому, что марксизм не получил нормальных условий для своего критического осмысления со стороны других течений общественной мысли, не был ограничен ими (как это случилось на Западе).

Рассматриваемые тенденции марксизма имели не только внутреннюю логику, но во многом складывались под мощным давлением утопического настроения масс. Для них понятие, точнее даже слово «социализм» послужило воплощением неопределенных идей о справедливом обществе, стало их обозначением. И в таком виде само могло стать мечтой, целью и идеалом. В предреволюционные и первые послереволюционные годы размах утопических ожиданий в нашей стране был очень велик. «Души людей беззаветно раскрывались навстречу будущему, настоящее расплывалось в розовом тумане, прошлое уходило куда-то вдаль, исчезая из глаз» [173, С. 200].

В сознании русского общества того времени существовал разрыв между настоящим и будущим, т. к. «сегодняшняя» жизнь была настолько безысходной, что нормальное «завтра» из этой безысходности никак не вытекало, зато отчетливо виднелось «послезавтра», воспринимавшееся как чудесное преображение. Характерным для него было раскольническое отношение к существующей власти как к злой силе, склонность к идеям мессианского характера и т. д.

Для теоретических сторон русского мировоззрения также было характерно утопическое злоупотребление категорией «идеала», злоупотребление правом «морального суждения», оценки. В отечест-венной духовной традиции индивидуальный человек был подчинен идее соборности, т. е. совместности, непосредственной коллективности. Эсхатологизм, нравственный мессианизм в сочетании с правовым нигилизмом сближают русскую религиозную философию с утопичес-кой традицией. Эти черты вошли в резонанс со схожими тенденциями в марксизме. И еще, как справедливо отметил , марксизм подвергся у нас «народническому перерождению, только миф о народе был заменен мифом о пролетариате» [19, С. 68].

Нужно еще учесть и то обстоятельство, что редуцирование, упрощение идеи при переведении ее с теоретико-философского уровня на уровень политического лозунга (до революции) или официальной государственной пропаганды (после революции) весьма сильно искажает ее содержание (недаром говорил об «идиотизации» социализма в России).

Таким образом, два потока слились воедино: склонность интеллигенции к революционаризму и народные чаяния на достижение лучшей жизни. Так что справедливы слова исследователя: «У России не оказалось иммунитета к прыжку в утопию и это не следствие внешнего давления. Это коренное, медленно, веками складывающееся свойство. Оно существовало уже в прошлом…» [160, С. 334]. На сложный синтез религиозного и светского утопизма накладывались новые идеологические пласты. И в настоящее время только еще началась работа по осмыслению того, каким же действительно было общественное сознание и настроение того времени.

В послереволюционное время руководящее ядро партии, складывающаяся советская бюрократия для упрочения своего положения, отчасти сознательно, отчасти стихийно, подвергли этот сложный синтез интерпретированного марксизма, народничества, народных утопий дальнейшей переработке. «Становление ''культовых'' тенденций на какой-то ступени развития неотвратимо трансформирует ''предмарксизм'' в ''псевдомарксизм''» [197, С. 69]. Кульминацией этого процесса стал «Краткий курс истории ВКП(б)». В общих чертах логику происходящих изменений можно обозначить так: происходило вытеснение народной утопии официальной, а последняя, в свою очередь, окаменевая, превращалась в миф. Таким образом, «русский марксизм оказался еще одной иллюстрацией марксовой теории ''превращенных форм''» [192, С. 21].

Революционная нацеленность на воплощение идеала способствовала тенденции отрицания капиталистических форм организации социума и возвращению к патриархальным нормам жизни. Происходило постепенное преображение идеала равенства и братства всех угнетенных в рабскую зависимость от грубой коллективности. Деформация прошлого, культ вождя, шпионофобия свидетельствуют о нарастающей мифологизации общественного сознания.

Влед за эпохой расцвета утопического жанра в 20-е годы (произведения А. Чаянова, А. Толстого, А. Грина, анархические манифесты, «вавилонские» мотивы творчества пролеткультовца А. Гастева) у нас наступили времена фактического запрета на утопию, даже в такой ее форме, как научная фантастика. В 30–40-е годы утопический жанр фактически исчезает, делается невозможным под прессом идеологической цензуры. Печатающиеся в это время произведения под грифом «фантастика» содержат в основном однообразные описания технических изобретений или освоения Арктики. Процветает «социалистический реализм».

Характерная для этих времен догматизация и мифологизация обществознания в принципе не совместимы с утопией и либо исключают ее, либо искажают до неузнаваемости. Это является отражением тех социально-политических условий, в которых разрастающийся тоталитаризм подавлял в обществе все, что имеет отношение к сомнению, инакомыслию, приводит к подрыву веры в незыблемость и абсолютность существующего порядка [См. подробнее: 183].

Все области духовной жизни нашего общества, представления о его прошлом, настоящем и будущем подверглись искажению и дефор-мации с целью представить строящийся социализм воплощением того общественного идеала, к которому стремились массы людей. И тут, как проницательно заметил Е. Шацкий, изначальный революционный утопизм может способствовать этому процессу. «Мы боролись за свободу и справедливость. Старому строю мы противопоставили идеал, стало быть, наш новый строй – идеальный строй. Так утопия перерождается в апологетику» [225, С. 143]. Получается, что цель достигнута и остается единственная задача – защита «дивного нового мира».