И – чтоб не вдруг.
Октябрь 2001 г.
НОВОЕ – СТАРОЕ
Ж.
Я вымолю тебя у всех разлук
У расставаний, у смертей и жизней.
Я выбелю тебя до белых рук,
До тех берез в моей второй отчизне.
Я возвращу бессмертию билет,
Дающий право на свободный выход.
Я вымолю тебя у прошлых лет
И буду рядом, только очень тихо.
Мне боль твою своей не превозмочь,
Не отогреть холодных пальцев муку.
Я вымолю тебя на эту ночь
У Бога, сотворившего разлуки.
3. 06. 2003 г.
* * *
Мне подскажет закат,
С чем сегодня рифмуется Вечность.
Облака, облака
В недостроенном храме живут.
И как будто бы ждут,
Искупая свою быстротечность…
С этим словом рифмуется Вечность!
Как будто бы ждут…
Мне подскажет закат,
Не напрасны ль рассветные слезы.
Обернуться назад
Не позволит сплошной горизонт.
Сядет облачный фронт
Возле плачущей в небе березы.
Мои детские грезы,
Соломенный сломанный зонт.
Мне подскажет закат,
Где источник последнего слога.
Станут в призрачный ряд
Голоса, голоса, голоса.
Замолчат небеса,
Станут внятны намеренья Бога,
Тайна первого слога,
Луны золотая коса.
3. 06. 2003 г.
Сестрёнке
Лес. Ночь. Дорога.
Ты помнишь дорогу в лесу?
Тебя на руках отнесу.
И брошу. Навзрыд. У порога.
Путь дальних странствий.
Рыдать обо мне ни к чему.
В конторе у Бога найму
Попутчиков. По прейскуранту.
Ты – где? Близко.
Запахло осенней травой.
К тебе. От тебя. За тобой…
Где высоко, там же низко.
Лес. Ночь. Тревога.
Ты помнишь, как страшно в лесу?
Тебя на руках отнесу
И брошу. В луну у порога.
4. г.
* * *
Не хлам, а храм.
Не трон фанерный –
Святой отеческий престол.
Не монолог, а символ веры.
Не ложный выпад, а укол.
Так в чем же сцена сходна с жизнью?
Сравнить – не значит ли сравнять?
Плачь по исчезнувшей Отчизне
И дрожь, которой не унять
Не храм, а хлам.
Забытых истин
Драматургический бардак.
Под стук сухих картонных листьев
В вине не яд, а просто так.
Май 2003 г.
Ж.
Нерассказанных сказок осталось все меньше.
Неразгаданных снов не осталось почти.
Не сонетов венок, а несвязанный венчик.
И пластмассовый крестик на крестном пути.
Что за странная ночь у луны на пороге!
Что за странная жизнь на три взмаха крыла?
За порогом скрипят похоронные дроги,
Пристяжная хрипит, закусив удила.
Мы прошли слишком близко от радужной грани.
Мы прошли слишком близко от прошлых высот.
Однокрылый Хранитель в граненом стакане
Расхлебал всю вину и уныло поет…
Июнь 2003 г.
Если…
Если нету слов, как нет причины,
Чтобы день сосватал непогоду,
Если лунный ветер дует в спину,
Если жизнь – в объеме эпизода,
Если правит Дух Противоречья
И на солнце считывает пятна,
Если в каждом выстреле осечка,
Если сердцем жертвуют азартно,
Если это каждое мгновенье
Отражает хрупкость мирозданья,
Значит, снова чудо Воскресенья
Назначает Вечности свиданье.
21. 04. 2003 г.
Озерное
Ширина озерной глади.
Шелест старых колдунов.
Под водою бьются пяди
Затонувших городов.
У погоды нет природы.
В вазе шепчутся цветы.
У природы нет погоды –
Заколоченные рты.
По плачущим тучам скользит самолет.
На завтра назначен мой первый уход…
Где-то ухает русалка,
Обращая красоту.
Как разлюбишь – станет жалко,
Снова встретишь – так не ту.
Был когда-то, кем-то, где-то
Брошен в озеро алмаз.
Под забором стонет лето,
Проживая вечность в час.
По плачущим тучам скользит самолет.
На завтра назначен последний уход…
28. 07. 2003 г.
Вечный странник
По разлитой вокруг тоске
Угадаю я наше счастье
И опять вперед, налегке,
Вечным Странником с острой пастью.
Пусть дорога ведет в никуда, –
Угадаю твое желанье
Никогда не твердить «никогда»,
Оттолкнув от себя страданье.
По разлитой вокруг любви
Как по звездам гадать не стоит.
Подтяну на душе колки,
Обернувшись не вдвое, – втрое,
Спрятав слезы в горячем песке,
Бросив сердце в разломанной птичне,
устремлюсь вперед, налегке,
Вечным Странником… по привычке.
28. 07. 2003 г.
Троица
Я в поле расстелю перину
Из чистых трав, из буйных рос.
Сюда Господь пребудет с Сыном
В венце молниеносных гроз.
Мне все воздушные мытарства
Опишет Сын на пикнике.
Наследник Он в грядущем Царстве.
Хоть губы в звездном молоке.
Мне в чистом поле нету воли!
Перед свободой я в долгу.
Но Дух Святой летит над полем,
Ему навстречу побегу,
Глотну любви Его крылатой,
Сгорю в нечувственном огне
И зарублю на сердце дату,
Когда Господь пришел ко мне!
Я поле расстелю периной,
Взобью пречистою росой.
Сюда мой Бог пребудет с Сыном,
А с Ними – третьим – Дух Святой.
4. 08. 2003 г.
ХРИСТОВО ВОСКРЕСЕНЬЕ
Предпасхальное
У озера пахло, как в церкви,
пахло доверчивой пряностью…
может быть, это был запах свежего ладана.
Через приоткрытые двери рая было видно,
как ангелы готовятся к Пасхе.
Природа как бы между прочим
заглядывала в эту щёлку,
чтобы воссоздать легкий ангельский танец
в своем желто-сине-зеленом буйстве…
У озера доверчивый аромат ладана
сменился лягушечьим запахом тины,
но в этом тоже была весна.
Это тоже радовало.
Райская музыка не исчезла,
но стала едва различимой
для обычного человеческого слуха…
Когда у озера снова
запахло свежим ладаном,
Природа успела изрисовать синее небо
белыми облаками.
Через приоткрытые двери рая
слышался щебет ангелов.
Они готовились Пасхе…
11. 04. 2002 г. (19:36)
Оглашенные
Из Царских Врат вытекали
густые волны ладана. Вместе с благодатью.
Прихожане, зажав в руках свечки,
ожидали исповеди.
Звон кадила был похож
на мелодию тонких цепей,
опутывающих молчаливую Душу.
Она бродила вокруг храма,
шурша прошлогодней листвой,
не решаясь присоединиться.
Два толстых солнечных луча
пронизывали центральный купол,
дребезжащий старушечий хор вступал
в кварто-квинтовый конфликт, режущий уши.
Исповедовавшиеся, сложив руки на груди,
выстраивались в очередь на причастие.
Молчаливая душа
волновалась между порогом храма
и пронзительно-синим небом,
улегшимся на верхушки старого парка.
И вдруг из алтаря вылетел звон колокольчика,
покатившись по храму, подобно камню,
летящему с вершины горы Синай.
Он пролетел над головами верующих,
спрятавших лица в скрипучий храмовый пол,
и упал – прямо в молчаливую Душу,
присоединившуюся к оглашенным.
И наступила целая бесконечная
минута тишины,
объединившая в себе пронзительное синее небо,
золото храмового купола,
морозный весенний воздух
и молчание Оглашенной Души.
13. 04. 2002 г. (7:55)
Судимые
Выщипанные перья облаков
разбросаны по серому небу.
Его края тревожно испачканы кровью
рождающегося утра.
Холодного весеннего утра.
Сырой апрельский ветер кого бодрил,
а кого упорно запихивал
в спичечные коробки домов,
в теплые постели.
Тех, у кого все это еще осталось…
Около мусорных ящиков
вместе с мухами
деловито копошатся,
отгоняя бродячих собак,
две старушки.
У одной на ногах огромные ботинки
неопределенного цвета,
с подошвами, подвязанными бечевкой;
у другой на характерном лице
с сиреневым отливом
почти не заметно глаз.
Они не разговаривают друг с другом.
Шорох этого безмолвия тревожит.
На фоне рождающегося апрельского утра
это тревожит.
Небо над головой разрастается,
наливаясь синевой;
белоснежные облака вспениваются,
утекая в неведомое.
Вместе с тревогой.
На углу базара упоенно отплясывают
под хриплую псевдо цыганщину
две краснолицые молодухи,
а напротив, у церковной ограды
парадно выстраиваются нищие,
пропуская через себя прихожан.
Все это диссонирует с начальным запевом
Весенней Симфонии.
И – тревожит.
А в храме,
падая на Спасительный Лик с поцелуем,
дико кричит одержимая старуха,
закутанная в старый шерстяной платок.
Когда ее крик,
пробиваясь сквозь церковные толщи,
вылетает в апрельское утро,
его подхватывают на руки
солнечные лучи,
растворяя в торжественных аккордах
Весенней Симфонии.
Обрывки слов забытой фразы:
«ДА…НЕ…БУДЕТЕ…»
соединяются в одно.
И тревога проходит.
24. 04. 2002 г. (21:25)
Откровение
На рассвете
при пробуждении
очень захотелось верить.
Верить в Бога –
как в чьем-то детстве –
с искренним восторгом,
без постоянного ожидания…
Чтобы в белой ночной рубашечке
с кружевным воротником,
чтобы пухлые ручки сложены на груди,
чтобы молитва такая простая, со словами:
«Боженька… папочка… маменька…»,
и чтобы золотой крестик нашелся,
тот самый, крестильный,
нашелся вдруг в шкафу,
в резной шкатулке с эмалированными
ангелочками…
Где оно осталось, это детство?
И мое ли оно?
Помнит ли оно меня?
Осталось ли оно во мне?
Не оттого ли на рассвете
при пробуждении
мне часто очень хочется верить в Бога?
Верить как в детстве:
с искренним восторгом,
без постоянного ожидания…
А на каком-то другом рассвете,
в час, когда открывается
внутренний купол души,
чтобы сон и явь могли объединиться,
чей-то голос открыл мне,
что произошла
духологическая катастрофа:
«Спаситель Мира должен умереть…»…
27. 04. 2002 г. (9:25)
Великопостное
Сумрачный мир моей души
подобен свинцовому небу
в ненастное утро.
Вдруг откуда-то изнутри – смех,
и выплывает улыбка Чеширского кота.
Также и солнце все равно светит,
хотя бы его и скрывали тучи.
Также и в храме, загаженном торговцами,
все равно присутствует Бог –
в сумрачных огнях свечей,
в солнечном луче,
копошащемся в куполе,
в басовитых возгласах левитов.
Что продают торговцы,
захватившие Храм?
Они торгуют жертвой.
29. 04. 2002 г. (16:51)
Странноприимное
В монастыре шел ремонт.
Поэтому паперть перенесли напротив,
к городскому памятнику большевиков.
Странное соседство!
Наверное, поэтому
вслед за папертью к большевикам
перешли нищие:
они уселись рядком,
похожие на стайку воробьев –
такие же встрепанные,
такие же независимые друг от друга.
Только очень тихие.
Их необычное скопление
рождало странное чувство
со-причастности;
нищие ассоциировались все-таки
с прошлыми столетиями,
таким образом,
цепь истории не прерывалась,
время накладывалось на время,
формируя многомерное изображение.
На него можно было смотреть,
но в него можно было и попасть.
Это было еще более странное ощущение…
Внезапно, как по команде,
нищие поднялись с паперти
и также молча, как и сидели,
потянулись в обратную сторону –
от большевиков к монастырю.
В этом переходе
заключалось какое-то знание,
все они знали что-то.
Это вызывало интерес.
В глубине монастыря,
за дощатым забором,
возле пахнувшего хлоркой туалета
монастырские матушки выдавали
бесплатные обеды.
Странным было это единственное место,
где нищие протягивали руки
не к людям, а к Богу.
Захотелось присоединиться,
попробовать ощутить ту Единственность,
перед которой меркнут
все прочие человечески надежды,
мечты, расчёты.
Единственность того мгновения,
когда Господь в женском обличье,
в неизменном черном платке
протянет тебе тарелку супа…
01. 05. 2002 г. (10:11)
Явление
ПАСХА.
Светлое майское утро.
Вдруг прямо с неба –
пронзительный женский крик.
Оттуда, где облака пересекаются
с электропроводами,
стремительно летит на землю
женщина с ребенком.
Богородица с младенцем…
Светлое Христово Воскресенье…
Христос Воскресе из мертвых…
И больше ничего.
Светлое Христово Воскресенье.
И пронзительное синее небо.
И облака,
пересекающиеся с электропроводами.
И Богородица,
стремящаяся с небес на землю…
Вместе с младенцем.
15. 05. 2002 г. (7:39)
Собственное
Я снова еду в поезде.
Куда? Зачем?
«Сколько небес над головой,
Весь Божий мир с землей родной…».
Остановок нет. Не предвидятся.
«Сколько небес над головой…».
И действительно – сколько?
Попадем ли мы хоть на одно из них?
Будет ли весь Божий мир –
землей родной?
Кто знает ответы на все вопросы?!
Смертию смерть поправ…
«И то, что нам всего дороже,–
свобода ждет нас, верно,
ТАМ».
24. 05. 2002 г. (6:18)
ПОЭМА
Запев
Объятый тьмой Ершалаим –
Прообраз городов.
Спит не рожденный Насреддин,
Не слышал Будда зов;
Омыта плачем первых туч,
Вселенная течёт…
Творец – прекрасен и могуч –
Торжественно речёт:
– В окружность острого угла
Себя вложить я смог.
В когтях могучего Орла
Удержан первый слог.
Второй же слог, Срединный слог,
У Змея-Короля,
А третий спел Единорог
На красной ноте «ля».
Горит от страсти голова –
Я сам себя познал!
И возбужденные слова
Подряд шесть дней кричал.
Теперь дрожит в моих руках,
Устами шевеля,
Та, что я создал на словах, –
Вселенная-дитя.
Не зря предчувствия не лгут!
Не зря у сердца дрожь –
Ведь ты, мой первый детский труд,
Решительно хорош! –
Чуть видно. Прозелени след
Мерцает у лица.
То трижды юный лунный свет
Баюкает Творца.
Часть первая
Песня скульптора
Ай-а! Хо-Хо! Славный резец
Как продолженье руки.
Я в подражание, как образец,
Взял трепетанье реки.
Хай-о! Хо-Хо! С чем я сравню
Мрамора круглую грудь?
Увековечу, уединю
Формы скользящую суть.
Хай-о! Хо-Хо! В каждую часть
Грезы рожденья вложу.
Но почему страшно упасть,
Если в небо гляжу?
Ай-а! Хо-Хо! Камень, скажи,
Что ты скрываешь в себе?
Хай-о! Резец, не дрожи,
Крепче, уверенней бей!
Хор
Неужели сразу он не угадал?
Нет! Не подсказали небеса!
Мрамора встревожила краса,
Потому что Душу Мастер в ней узнал.
Мрамор
Мне больно! Сдирают покровы,
Как с луковицы кожуру.
Невольником, тайной влекомым,
Его назову поутру.
Творит он с отвагой опасной,
И с тайны сдирает покров.
Я камень, живой, но бесстрастный,
Я – мрамор, Я – Слово веков.
Хор
Мрамор – это Слово, сказанное Тем,
Кто из букв и слов творил миры.
Стань Ему подобным в образе игры,
Разожми стальные зубы стен.
Затвори все мысли в утренние сны,
Не пуская днем их на порог.
Человек бессмертен, но не так, как Бог.
Разве в этом нет Его вины?
Скульптор
Вижу! Боже, вижу!
Хор
Неужели чудо?
Скульптор
Светится сквозь камень чья-то красота!
Я ее открою!
Мрамор
Больно мне не будет?
А если ты ошибся?
Если я – не та?
Хор
Он работал и пел.
Иногда так бывает,
Что искусства, сливаясь,
Творят чудеса.
Скульптор
(поет)
Ах, в каменной клетке увидел я птицу,
Что с громом и молнией обручена.
Прекрасная Пери, речная царица, –
На мраморной ветке сидела она.
Ай, птица, ай!
Поскорей в небеса улетай.
Ах, клетку я поднял, как будто пушинку,
Сорвавши замок, словно тоненький прут.
Отдал я царице души половинку,
Но Пери платить мне не стала за труд.
Ай, Пери, ай!
Подожди, не спеши, не взлетай.
Я родину бросил и стал нелюдимым,
Утратив навек свой сердечный покой.
В горах поселился я с птицей любимой,
Где в клетке её содержал золотой.
Ай, птица, ай!
Подожди, посиди, не скучай.
Ай, Пери, ай,
Ты со мною побудь, помечтай!
(засыпает)
Хор
Он долго пел.
Закат сменил рассвет,
Он отсекал ненужный мрамор,
Чтоб Деву выпустить на свет.
И терпеливо ждал,
Что совершится чудо.
Но не заметил, как уснул.
Устал, трудами утомленный.
Мрамор
Он спит на каменной подушке.
Он спит, мечтая обо мне.
А я б хотела быть Пастушкой,
Что часто видит он во сне.
Нелегким будет пробужденье,
Он перестанет пить и есть.
Влюбиться в собственные тени!
У камня, верьте, сердце есть.
Скульптор
(просыпаясь)
Так, значит, совершилось чудо,
И ты вошла в подлунный мир!
Прелестный облик, врать не буду.
Привет, мой каменный кумир!
Как рукоплещут нам со сцены!
И я влюбляюсь, не шутя,
в моё рождённое дитя!
Или это слишком дерзновенно?
Прошу я из последних сил,
Молюсь вам, древние богини,
Чтоб кто-нибудь мою святыню,
Моё творенье оживил!
(падает без сознания. И даже Хор
не знает, как это прокомментировать).
Антракт
О, мой стремительный Создатель,
Многоречивый Господин,
Миров таинственных податель,
Иконописный Бого-Сын!
Изысканный Нерукотворец,
Познавший Бога без божбы,
Сыгравший собственную повесть
На тонких клавишах судьбы,
Творец невиданных Аркадий,
Нам путь расчистивший к звездам,
Ответь, мой гений, Бога ради:
– О, Господи! Ну как ты там? –
Вместо финала
Мы все еще спешим
Найти свою дорогу,
Затаптывая яростно
Следы чужих дорог.
До дальних рубежей,
Где спуск пологий к Богу,
По-прежнему стремим
Измызганных коней.
Мы все еще идем
В надежде на надежду,
Нам странен горизонт,
Неясно, что за ним.
И лишь архивный нимб
Сияет, как и прежде,
Трубит Иерихон,
Горит Ершалаим.
Спешим, идем, стоим
У Царских Врат свершений.
Заржавлены замки,
Ключи не подошли.
Ирония земли,
Смешенье поколений,
Негромкие слова:
– Ведь вы давно пришли…
апрель 2000 г.
МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ. ЗАРИСОВКИ. ФРАГМЕНТЫ
Крик чайки
– Говорят, когда кричит над морем чайка, она оплакивает последний полет Матери Всех Чаек…
Старая Чайка сидела на неприступном утесе и смотрела на море. Огненный диск опускал свои крылья в прохладную воду. Наступали сумерки, суетливая семья Старой Чайки успокаивалась, собираясь на ночлег. Неподалеку стоял Отец Чайка, привычно раскачиваясь на крепких лапах. Старая Чайка считала, что это ее сын, хотя не могла утверждать этого наверняка. Но она, а за ней и все остальные привыкли думать именно так. Скосив правый глаз, Отец Чайка наблюдал, как неторопливо приближается к нему его новая подружка, впервые ставшая в это лето матерью. Она только что пересчитала всех своих непоседливых детей, недавно научившихся летать, и была вполне счастлива.
– Старая Чайка спит, значит, скоро ночь.
– Она не спит – негромко обронил Отец Чайка. – Она грезит.
Он тоже не был до конца уверен, что является сыном Старой Чайки, но, по известным причинам, никому об этом не говорил.
– О чём? О чём она грезит?
– О Матери Всех Чаек, – нехотя буркнул Отец Чайка, прислушиваясь к шуршанию мокрых крыльев своей младшей дочери, которая только что опустилась на утес и шла к ним.
– Кто такая Мать Всех Чаек? – спросила она.
– Кто? Кто такая?– загалдела молодежь, обступая их со всех сторон.
– А ты сама спроси, – предложил Отец Чайка своей дочери.
Старая Чайка все слышала, и не дожидаясь, пока Молодая Чайка заговорит, торжественно произнесла:
– Я живу среди вас последнее лето. По завету в это лето я должна передать историю Матери Всех Чаек своей преемнице, прежде чем навсегда улететь с неприступного утеса.
Чайки замолчали, и казалось, что тишина дрожит в воздухе.
– Я решила передать эту историю тебе, девочка.
– О, бабушка, – прошептала Молодая Чайка.
– Ничего, ничего, детка. Когда ты пронесешь на своих крыльях все мои года, ты поступишь точно так же. Это завет Матери Всех Чаек.– Старая Чайка встала, расправила свои серебристые крылья.
– Очень давно на этом утесе жили морские птицы, не имевшие имени. Весь день они ныряли в море за рыбой, но никогда не могли насытиться. По ночам птицы прятались между камнями, потому что боялись темноты и черных морских волн. Они были так глупы и жадны, что даже не научились говорить. Однажды на рассвете в море разразилась страшная, невиданная буря Небо потемнело и совершенно слилось с огромными свинцовыми волнами. Птицы испуганно забились между камнями, прижимаясь друг к другу, а море ревело, выло на сотни голосов, выпевая дикую песню бури. Птицы трепетали от ужаса. Они крепко зажмуривали глаза, надеясь, что волны не смоют их с утеса. Но вот одна из них не выдержала, открыла глаза, потому что ей показалось, что море зовет к себе именно ее. Еще секунда, и птица бросилась бы навстречу хохочущей тьме, но тут на самом гребне большой волны она увидела белое пятно.
Старая Чайка замолчала, будто заснула. Сумерки вокруг утеса сгущались, чайкам стало очень страшно, совсем, как их далеким предкам в ту бурную ночь.
– Что это было? – спросила Молодая Чайка. – Какая-то неизвестная птица?
– Это был корабль. Корабль с белыми, как снег, парусами. Он плыл с острова на материк, чтобы попасть на королевскую свадьбу, и через час подошел бы к берегу, если бы не эта буря. Волны швыряли его, а ветер жадно обрывал белоснежные паруса. Корабль трещал по всем швам, он вот-вот должен был развалиться на части. Одна из волн вздыбилась до самого неба, и птице показалось, что это голова Морского Чудовища, жившего в холодных глубинах. Чудовище распахнуло страшную свинцовую пасть, чтобы проглотить корабль, как вдруг на палубе проступил сквозь туман тоненький девичий силуэт. Птица не поверила своим глазам: это была живая девушка, она протягивала к Чудовищу руки, будто заклиная его отступить, а потом словно взлетела над кораблем и ринулась в морскую пучину. Птица видел, как она несколько секунд парила над ревущими волнами, а потом рухнула вниз, и тут же растворилась в воде, превратившись в белую клочковатую пену. И тогда раздался такой резкий отчаянный крик, что песня бури в момент затихла. Маленькое сердце птицы без имени готово было разорваться от жгучей боли, она не выдержала, расправила крылья, полетела над морем, издавая крик, как две капли воды похожий на крик умирающей девушки.
Стая чаек, сгрудившаяся вокруг рассказчицы, горестно молчала. И только Молодая Чайка жалобно вскрикнула, сострадая погибшей.
– Да, да, – промолвила Старая Чайка. – Именно так все и было. С тех самых пор морские птицы обрели голос.
– И что же дальше, Мать Чаек? – робко спросила Молодя Чайка. – Что с тобой было дальше?
Мать Всех Чаек тепло посмотрела в глаза своей внучке, а потом повернулась к морю. Далеко за горизонтом огненный диск расправлял свои крылья, готовясь взлететь. Небо вокруг окрасилось в нежный розовый цвет.
В ту ночь все морские птицы погибли. Осталась только я. Наутро я знала, что зовусь Чайкой, и что у меня есть голос. Когда люди слышат его, они вспоминают маленькую храбрую русалку, полюбившую человека.
– А чайки? – подал голос Отец Чайка. Он стоял рядом со своей дочерью, сверкая серебристым опереньем.
– Они кричат, оплакивая последний полет Матери Всех Чаек. – Старая Чайка подошла к краю утеса и расправила крылья. – Чайки кричат, призывая рассвет и отгоняя ночные бури. Прощайте, дети!
Мать Всех Чаек взлетела над морем и устремилась навстречу огненному диску. Не сговариваясь, чайки закричали ей вслед…
Рибалки
1.
Уздовж недільного дніпровського берега немов межові стовбури стояли рибалки. Стояли, і всі, як один, закохано вдивлялися в кінчики своїх вудочок. Так вдивлялися, нібито бачили там щось важливе, незрозуміле не-рибалкам.
Ранку нездужалось: він похмуро натягував на посіріле тіло шматки хмарин і подекуди починав тихенько скавчати. Хотілося почесати його за вухом чи хоча б поколисати малече, але ці сльози були не для мене, – вони лилися до Батьківського Дня. Ранкові сльози лилися, а День все не приходив.
Я йшла вздовж Ранку, вздовж рибалок, намацуючи босими ногами теплу дніпровську воду. Я неквапливо йшла вздовж берега, бо мені було конче необхідно знайти одне Місце – не знаю, яке, але обов’язково заповітне. Щоб там привітно гомоніли сріблясті явори, щоб стрункі верби співали одвічні дівочі пісні, розплітаючи довгі зелені коси. Тільки в цьому заповітному місці я зможу забути всі слова, тільки там збагну Природне Мовчання.
Вже багато років я намагалася вивчити цей урок, але даремно. Та й скажіть мені, хто з нас, що вміє складати літери в слова, а слова – в яскраві життєдайні образи, ризикне відмовитись від цих магічних здібностей? Забути всі слова й опинитися голим посеред веселого світу, що має тисячі барвистих голосів? До того ж, хіба Слово не є символом всього Божеського?
Раптом на моє обличчя впали рясні сльози: то Ранок, почувши, що наближається Батьківський День, поспішав вихлюпнути йому свій біль. У безмежній блакитній вишині заворушився Небесний Володар; мені почулося в Його низькочастотному буркотінні: «Гей, жінко! Йди краще додому!». А, може, справді краще? Може моє місце дійсно там, де все слова відомі, всі світи витворені? Володар кинув блискавку мені під ноги, вказуючи вірний шлях, але замість того, щоб бігти світ за очі, я рішуче скинула одяг й подалася до Дніпра…
…Його гнучке непрозоре тіло чомусь пахло стиглими кавунами, його обійми були ласкавими і, водночас, страшними. Бо хто наважиться виміряти глибину Первісного Чоловічого? Хіба що жінка, але теж Первісна…
Розплющивши очі, я відчула, що стою на колінах по шию у воді. Переді мною знаходилось Те Саме Заповітне Місце! Невже я знайшла його? Невже все це насправді?! Я вийшла на берег, залишаючи на вологому піску сліди босих ніг. Мене радо зустріли сріблясті явори і співучі верби, які обвивали довгими зеленими косами могутні дніпровські плечі. Запанувала тиша…
Я відчула, як скрізь мене пройшов Батьківський День. Не зважаючи на мовчазних рибалок, він почав хазяйнувати; сонце, яке немов забуло прокинутись, підняло краєчок хмарини і подивилося на нас. Несила мені мовчати! Але у розмові з Днем не було ніякого сенсу: як могли ми порозумітись, коли він не мав потреби у спогадах? Ясний чи похмурий, День реалізував повноту буття кожну нескінченну мить, що не мала визначеної тривалості, і для цього йому не потрібні були слова. Від цієї думки мені зробилося заздрісно й тоскно.
Здається, Природній Світ не є остаточно людським. Ми існуємо поруч, але – окремо; Природа й Людина – паралельні світи. Біля цих яворів та верб, під супровід дніпрового співу, посеред зелено-жовто-блакитного буяння я почуваю себе прибульцем. Вони не помічають мене, коли я проходжу повз їх красу, занурена у власні думки. Плескіт води, шелест та скрип дерев, цвірінькання, клекіт пташок, – я не розумію цієї мови, хіба що не сприймаю її як сторонній галас. Ось там, за пагорбом, є велика галявина зі скошеною травою, на ній виросли дивні жовті багатоокі квіти з приємним лікарським запахом. Як нам порозумітися? Людина для квітів не існує, бо в них немає потреби розрізняти навколишній світ на окремості, а що квітка для людини? Я можу втрутитись у її життя – зірвати, вилучити з контексту, віднести додому і зробити живу істоту частиною свого інтер’єру. Ось і все «спілкування по-людськи», з суто естетичних міркувань! А що, якби ми розуміли одне одного, – чи спромоглася б я вбити квітку, яка говорить до мене?
2.
На протилежному березі відпочиваюча молодь стрибала у воду, супроводжуючи це реготом та дурнуватими криками. Один з межових рибалок на мить відірвався від вудочки і подивився на них: мабуть, радів, що його жадана риба не сприймає цих бурхливих проявів поверхневого буття. А в мене вже було напоготові чергове питання: що перше – вода для риби, як безумовне природне середовище, чи риба у воді, як матеріалізація її внутрішньої суті? Хто б відповів?
Біля мене під тоненькою вербою примостився вже трохи втомлений Батьківський День. На його колінах звивав кубельце Ранок з червоними від сліз очима і вологими губами. Поруч з ними всі мої питання здавалися як найменше безглуздими. Молоді веселощі з протилежного берега перелетіли через річку, щоб розтрощити тишу Заповітного Місця на маленькі шматочки, перетворюючи всю цю природну красу на декорацію. Гірка образа схопила мене за серце: тиша, мовчання – це є тоненька смужечка між Природнім Світом і Світом Людей, тоненька, але майже непереборна. Для того, щоб спілкування стало можливим, треба тільки навчитись бачити красу і чуйно прислухатися до неї, а для цього перестати розмовляти тільки з собою, чути тільки себе. Хіба це так важко? Подивись он на цю бузкову квітку: просто сідай та дивись, тоді рано чи пізно опинишся в її контексті. Велика фізична істота в контексті маленького природного явища! Не треба оцінювати, аналізувати, описувати, створювати навкруги який-небудь вишуканий дискурс, краще скажи: «Це квітка!», – так, як це робила Первісна Людина, опинившись на цій землі. Її ще називали тоді раєм. Але чомусь нас не приваблює «стан Адама», ми віддаємо перевагу вторинній культурній продукції і вважаємо це природним.
Під вербою сидів День, з-під прижмурених очей він дивився на Дніпро. Мабуть вони розмовляли між собою на все ще невідомій мені мові. На батьківських колінах лежав День, він солодко сопів та прицмокував губами. Молодь з протилежного берега кинула каламутити воду і розпалила вогнище, запахло смаженим м’ясом. Їм не було діло ні до філософії, ні до навчань, бо молодість – то найкращий час відпочинку од Вічності. Змістом і формою цього явища є Дія в чистому вигляді, що не має ніяких інших пояснень, окрім самої дії. Це один із способів життя, причому, можливо, найкращий.
…А мені треба було збиратися додому, назад у цивілізований стан, бо ранкове завдання виявилось черговим, невиконаним. Але Заповітне Місце було знайденим, і це дозволяло плекати надію повернутися.
Найкращими ж моїми друзями виявилися мовчазні межові рибалки: ніхто з них не привітався, а може й зовсім не бачив мене, і нікому з них не було діла до моїх думок. Бо всі вони мали й слухали свої. І досить.
Київ. Оболонь. 12. 08. 2002 г.
Пророк поквасився
Може це мені примарилось, а може й наснилось, але от що: нескінченим прадавнім степом йдуть троє.
Наймолодший – стрункий, мов тополя, з високим чистим чолом, а очі сіро-блакитні, як вранішнє небо, коли сонце ще тільки підіймається зі свого ліжка за обрієм. Отакий молодший, та ще й полуничний рум’янець на все лице.
Найстарший – маленький хитруватий дідусь з лагідною посмішкою з-під білих вусів. На його темному обличчі вони, здається, світяться, мов невдало нафарбовані. Дідусь спирається на величезний ціпок, завеликий для його росту, та час від часу перебирає сухими губами якісь слова.
Між ними Середній – кремезний чолов’яга з такими широкими плечима, що на них можна покласти цілий світ, з товстою шиєю жертовного бика, з ногами-стовбурами, які впевнено тупочуть по грудях Матінки-Землі.
Так вони йдуть на уклін до Босфорського Короля, а степ, немов стара собака, лащиться, тулиться їм до ніг.
Ось прийшли, поскидали високі шапки, вклонилися низенько. На величезному ложі Король повертає своє могутнє тіло з боку на бік, шукаючи певного місця, та не звертає на прибульців уваги. Через деякий час, який звичайній людині здався б напів вічністю, він рокоче:
– Ов-ва! Що це ви… всі разом?…
– Та сьогодні ж Свято, Отче-Брате! – відповідає Найстарший, та ще раз вклоняється низько, до самої Води.
– Вам би все свята!… Бешкетувати… – Босфорський гримить, скрипить м’язами, сердито повертається до них спиною і замовкає.
Почекавши ще деякий час, який звичайній людині здався б другою половиною вічності, прибульці гукають до Короля, як один:
– Прощавай, Отче-Брате!
– Йдіть вже собі…
Коли вони повертаються до степу, він радо кидається, огортає коліна, немов сто років не бачились. Золоте жито розстилається килимом, пташки вдаються до величального співу, але раптом чиста суха блакить вкривається блискавками, шлях стає навстріч, підіймаючись до самого неба, увесь степ стривожено гомонить. Промайнуло видіння, впала на землю тиша, і ось на дорозі з’явилася дивна людина: подивишся один раз – нібито старий дід з довгою скуйовдженою бородою, такою довгою, що під нею й тіла дідового не видно; подивишся другий раз – бачиш молодика в довгій білій сорочці, який на місці не можне встояти, все пританцьовує, бешкетує.
– Здорові були! Як ся маєте? – кричить дивна людина до прибульців, а вони посміхаються до нього, але шапок не скидають. – Ходили до Босфора? Ну й як там Старий, гнівається?
– А то ж, – відповідає Найстарший.
– Не набридло тобі дражнити Його? – питає Середній.
– Та нібито ні! – Наймолодший чує це і тихенько посміхається на таку зухвалість. – Та й щоб Він робив без мене! – продовжує Дід-Молодик. – Я для Нього – ознака часу. Не було б мого свята, звідки б Він знав, що світ поза Його межами все ще існує? Що правда, Йому це байдуже.
– Зрозуміло, – знову каже Середній. – Та хіба не можна святкувати якось інакше?
– Хіба то я? То людська плутанина. Ось послухайте, братчики! – Дід підіймає руки вгору, а Молодик закручує їх що вище. Цієї ж миті з усіх степових боків починають лунати далекі співи.
– Святкують добрі божі люди, молитви співають, а потім розійдуться по домівках і будуть казати, що сьогодні Пророк в воду поквасився, а тому купатися більше не можна. А Старий лається через то, що біля Нього крім рибалок нікого не лишається…
– Отакі тобі свята! – Наймолодший не витримує, регоче в голос. Вітер (де тільки узявся!) підхоплює його веселощі і несе по степу, вплітаючи сміх у золоте жито.
– Та ж ви на мене не сердитесь, братчики? – питає раптом Дід-Молодик.
– Чого б це! Ми ж тільки на свята й зустрічаємося разом.
– От і добре! – Закрутився курявою по шляху Дід-Молодик, полетів, виблискуючи, у блакитне небо.
– Прощавайте! Будьте собі здорові!
– Прощавай, Іллюшо! – що сили кричить Наймолодший. – До свят!
– До свя-а-ат!
… і знову прадавній степ без краю, без обрію стелиться до ніг Тріїці, яка неквапливо йде собі широким нескінченим шляхом. Отаке мені примарилось, а, може, й наснилось.
* * *
… Люди казали: «Пророк Ілля в воду поквасився, купатися не можна». З давніх-давен наші предки шанували найстаршого з пророків Божих, хитрого, бо зумів таки живцем попасти до Царства Небесного, та грізного, коли котиться по небу на своєму вогняному возі, залишаючи на переляканих хмарах клоччя білої бороди. Предки шанували Іллю, бо це в Його день Літо вперше зустрічалось з Осінню на шлюбній вечірці, до того ж пророк здавався їм рідним братом Перуна, великого слов’янського ідола. Наші предки шанували Іллю пророка, тому після його свята біля старого Дніпра залишалися самі рибалки – зосереджені, нерухомі, схожі на старовинних кам’яних баб.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 |
