Люди казали: «Пророк Ілля в воду поквасився», а ось вчені стверджують, що клімат на нашій голубій кульці змінюється, тому старовинні прикмети більше не діють. Вони не вірять у пророчі прогнози, бо їх не можна довести ні метеорологічно, ні кліматично, – ніяк. Вчені мужі, зайняті великими справами блакитно-зеленої кульки, не шанують Іллю, бо що їм до січового міхурця міфологічного пророка?!
Люди казали: «Пророк Ілля в воду поквасився, купатися не можна», а сучасні городяни ніби-то про це й не чули. Втомлені серпневою спекою, вони тягнуться до Дніпра галасливими пташиними зграйками, втискують у нього спітнілі тіла та ще й лають Старого, що він раптово зробився зеленим-зеленим, ніби його хтось пофарбував. Вони не шанують пророка Божого, бо не знають, що під час Його свят Осінь приймає Літо в свої солодкі та смертельні обійма. Не знають вони також і того, що Ілля – рідний брат прадавнього Перуна, якому молись на берегах тоді ще зовсім молодого Босфору їх предки. Не шанують сучасні городяни Пророка Іллю, не знають і знати не хочуть. У них – літня відпустка.
04. 09. 2002–6. 08. 2003 г.
Щастя і таке інше…
Що таке щастя?
Мені чотири чи п’ять років, прокидаюсь у порожній батьківській кімнаті, лізу на широке підвіконня. Дуже хочу побачити, яка цього ранку пора року. А за вікном… Великий Боже! За вікном все таке біле, блискуче, таке блискучо-біле, як в моїй картонній книжці про Новий рік. За ніч випало багато снігу, я чую через вікно, як він хрумкає під ногами перехожих, як чиргикають лопати, якими двірники збирають його і формують у рівненькі замети. Зима, новий рік – це щастя! І ще я дуже хочу бути двірником…
Що таке щастя? Мабуть, це така річ, про яку пам’ятаєш. Тільки не треба казати, що пам’ятаєш після того, як втратиш! Хіба можливо втратити дитинство, білий сніг на галузках дерев, велику святкову ялинку на сусідній площі?…
А от ще: мені знову чотири чи п’ять років, я гостюю у бабусі в будиночку біля річки. Вдень мене поклали спати на широке металеве ліжко з гульками на чотирьох стовпчиках. Лежу собі на м’якій перині, мов пташеня у рідному кубельці. Кімната сповнена сонячних променів, але це не заважає, бо я вже прокинулась, лежу тихенько, прислухаючись до цокотіння годинника, який висить на стіні. «Цокі-цокі, цокі-цокі», – веселий промінь вскочив на годинник і намагається вхопитись за маятник. «Цокі-цокі, цокі-цокі», – можливо, він хоче тільки погойдатися, але мені страшно: що, коли проміння зламає маятника, годинник зупиниться й запанує тиша?
Відсутність часу завжди супроводжується великою тишею, посеред якої чути, як шалено стукотять маленькі дитячі серця. Я вже знаю!
«Цокі-цокі, цокі-цокі», – промінь погойдався, побавився, посмикав маленькими рученятами білі фіранки на вікнах та побіг собі далі. «Цокі-цокі, цокі-цокі», – годинникова пісня заповнює всю кімнату, і мені знову страшно, я міцно замружувала очі, ховаючись від звуку, поглинаючого простір мого будиночка. «Цокі-цокі, цокі-цокі», – зараз годинник припинить співи, проб’є три рази і до кімнати зайде бабуся. Я чую її кроки у сусідній кімнаті, де маленькі вікна, низька стеля і справжнісінька пічка, у який палає веселий вогонь.
О, моє страшно щасливе дитинство! Що я можу зробити для тебе сьогодні? Хіба що відтворити у собі ще декілька щасливих малюночків…
Що таке щастя? Мабуть, це те, що відчуваєш. Та хіба можливо відчувати пам’ять? Сенсорні слідочки, відбиті на ефемерному тлі людського існування – може це й є таємнича формула щастя? Слідочки схожі на літери, вони складаються у щось невимовне: «Той, хто шукає – не знайде, хто бачить – не побачить, слухає – не почує…». Будеш шукати – щастя сховається, немов дівчинка-пустунка; будеш вдивлятись – побачиш мерехтливе віддзеркалення власних очей; прислухаєшся – почуєш відлуння сліз та сміху і більше нічого. Де ж ти, щастя, де? Можливо, тільки потім, коли руки втомлено впадуть на порожній дощатий стіл, коли серце забажає жалю, можливо тільки тоді на якусь коротку летючу мить прийде відчуття того, що щастя залишилося там, у вільному просторі пошуку. Запам’ятай це відчуття і потім кажи усім: «Я бачив це. Я знаю, що таке щастя».
Чому? Liberti
Чому люди не літають, як птахи? Розкинути б руки-крила та злетіти у небесну височінь, і щоб у вільному ширянні – нікого, тільки крила, вітер та Бог. Liberty!
Чому люди не плавають, як риби? Пірнути б у прохолодну воду, опуститися у річну глибину та бавитися посеред кущів водорості. Liberty!
Чому люди не існують, як квіти? Прокинутися б ранком, повернути кольорове обличчя до юного усміхненого сонця, відчуваючи, що той ранок – перший. Чи то – останній. Ні, краще за все, – єдиний у житті. Liberty!
Ба ні! Людина існує тому, що мислить, мозок дорожчий їй понад усе. Жінки народжують дітей, чоловіки – думки. Дитинко, всі ми час від часу трошечки мертвонароджені!
…Кожного ранку я приходжу до Дніпра, щоб побачитись з юним богом – Сонцем. Він посміхається річці, посміхається деревам, квітам, він посміхається і мені, але проходить кілька днів, перш ніж я зважусь відповісти – невміло, нерішуче. Та ще й розгублено, бо не знаю, що з цим робити.
Бывшие люди
Стать бывшим человеком легко. Для этого не обязательно умирать, достаточно потерять что-нибудь дорогое, например, образ жизни. Это многомерное понятие включает в себя все, с чем человек отождествляется, начиная от названия зубной пасты, марки сигарет, мягко вертящегося кресла в кабинете, заканчивая пухлой записной книжкой, в которой все телефоны востребованы. Или продолжительными аплодисментами. Когда все милые сердцу привязки внезапно теряются, человек, этот голый король, ощущает себя ограбленным. Восприятие Собственной Персоны как маскарадного костюма, пришедшего в негодность несмотря на тонны нафталина, мало кого приводит в восторг: бывший человек категорически не оптимистичен. На самом деле, попробуйте представить, что все годы надежд, труда, побед, а порой и поражений – иллюзия, что эта прожитая жизнь никогда не была вашей. Что вы почувствуете? Бывший человек – явление неуютное.
Вначале каждый считает своё прижизненное посмертие событием случайным, связанным с известной слепотой судьбы; затем свыкается с ним как с достаточно постоянным несчастьем. Потеряв обычный круг общения, он упорно создает себе новый, состоящий из фантомов, из Тех, Кто Виноват. Днем и ночью бывший человек говорит с ними, доказывает, творит их образы, которые по-прежнему любит или начинает ненавидеть. Границы прежнего существования распыляется, в создание новой иллюзии вкладывается много темперамента и правдоподобной страсти. Мир бывших людей – это театр теней, он всегда трагичен, хотя и утратил свое первозданное величие.
Бывших людей не следует путать с бомжами. Люди, отождествившие себя с помойкой, живущие под порогом социальной лестницы, как правило, самодостаточны. Организуя пародийный мир из остатков нашего быта, они вполне бесстрастно, а иногда и доброжелательно наблюдают за потоком персонифицированной суеты, протекающей мимо. Мы же стыдливо стараемся не замечать своих зрителей. Каждый бомж имеет реальный шанс стать философом, поменяв бочку на железный мусорный ящик, но далеко не всякий бывший думающий человек – интеллигентный.
В каждую эпоху наступают времена, когда бывших людей становится очень много. Падая с лошади истории, то ли личной, то ли общечеловеческой, бывшие лихие наездники с тоской глядят на тех, кто оседлывает ее перед стартом или продолжает нестись на ней во всю опору к финишу. Первым они завидуют, вторым – злорадно сочувствуют, и при этом практически всегда пьют. Может быть, это то немногое, что связывает их как с бомжами, так и с персонами.
Мне нередко приходилось вступать в круг бывших людей, на время становится его энной частью, разделять их страсти и застолья. Это не было детективным внедрением, не было писательским любопытством, просто стать
бывшим человеком легко. И для этого совершенно не обязательно умирать.
28 сентября 2002 г.
О чЁм говорили в Рон-Син-Эле
В начале было Время, и Время было символом Безымянного. Говорят, сам Безымянный был Временем, а началось все с того, что Он заключил договор с людьми и отдал им Время на хранение. Но – одно дело, что было в начале, и совсем другое, с чего все началось, хотя для большинства это малосущественно. Понимают это различие разве что Хранители Времени, но ведь они не совсем и люди, потому что Маги – это Те, Кто Знают, а тот, кто действительно знает, кто знает действительное, уже совсем не человек…
Так говорили в Рон-Син-Эле, древнем городе, разбросавшем свое каменное тело вокруг высокой горы Дан. Гора была покрыта непроходимой лесной чащей, а к вершине вела одна-единственная дорога, на подступах к которой стоял Тельмах – замок правителей Рон-Син-Эля. В городе говорили, что они-то и есть Хранители Времени, хотя никто не знал этого наверняка. В роду Тельмахов из поколения в поколение рождался только один принц-наследник и, что удивительно, день его рождения всегда совпадал со смертью старого Тельмаха, правителя Рон-Син-Эля. Поэтому каждый раз за одним и тем же столом приветствовали новорожденного и поминали усопшего, городские колокола соединяли траурные звоны с праздничными, а горожане, перемешивающие слезы со смехом, называли эту музыку «рон-син-эльским звоном». Когда супруга правителя выезжала из замка. Чтобы посетить ярмарку на городской площади, и все могли видеть признаки приближающихся родов на ее прекрасном, немного печальном лице, то в городе говорили: «Скоро зазвучат рон-син-эльские звоны!» и знали, что так и будет.
Всё это могло бы показаться странным любому приезжему, не знакомому с обычаями Рон-Син-Эля, но в город никто и никогда не приезжал. Гора Дан, величественная и неприступная, стояла посередине голой равнины, настолько бескрайней, что, казалось, остального мира вне её не существует. В городе так и говорили, что весь мир и есть эта равнина с горой Дан, стоящей в её центре с самого начала всего или, как еще говорили, «в начале начал», не задумываясь о том, есть ли между этими двумя выражениями какая-нибудь разница.
Гора Дан была настолько высокой, что вершина ее, как опять-таки говорили ронсинэльцы, упиралась в небо. Легенда эта возникла из-за того, что где-то наверху, там, куда не долетали даже самые мощнокрылые птицы, наблюдалось постоянное сияние. Те, кто решался обойти Дан и кому удавалось вернуться в ту же точку, утверждали, что на вершине горы есть круглая площадка, окруженная немеркнущим светом, и что именно туда ведет единственная дорога, охраняемая древним Тельмахом. Именно по этой дороге, один-единственный раз, в день своего совершеннолетия поднимался принц-наследник, чтобы принять посвящение в Хранители Времени от Самого Безымянного. Там наследник узнавал условия договора, заключенного самым первым Тельмахом, и. подтвердив незыблемость всех его статей, возвращался вниз уже не принцем, а полноправным Правителем Рон-Син-Эля.
И еще говорили в городе, что в день, когда вершина Дана погаснет, Времени больше не будет…
СКАЗАННОЕ СБЫВАЕТСЯ
Говорить-то говорили, но мало кто верил в то, что самая древняя легенда, возникшая еще в начале начал, вдруг станет явью. Единовременное существование в рождении-смерти, которое в иных мирах, если бы только они могли существовать, разделялось на промежутки, называемые жизнью, позволяло ронсинэльцам не ощущать Времени как такового. И это не удивительно, ведь их город с самого начала располагался у подножия Времени, его улицы, дома стояли в оцеплении на границе Времени, ничего иного они не знали, значит, этого и не было. И все-таки предсказание сбылось, и свет на вершине горы Дан погас.
Это случилось в ту ночь, когда бесследно исчез правящий Тельмах, не оставив после себя наследника. Это случилось в тот миг, когда рождение и смерть не просто разделились, разорвали свое единство, а когда их просто не стало. Это случилось в то утро, когда…
На самом деле что-то начало случаться на один ронсинэльский звон раньше. Когда городом правил Великий Тельмах. В тот день колокола прозвонили такую музыку, которую никто и никогда не слышал: «Супруга правителя разрешилась от бремени! Великий Тельмах не умер! У правителя родилось двое сыновей!». Было отчего потерять голову! До сих пор в Рон-Син-Эле не было проблем с правом наследования, но настоящим принцем мог стать только один из близнецов, и это было ясно всем. Однако, кто же из них первый? Кто из них – Перворожденный, как титуловали каждого принца-наследника до совершеннолетия? Говорили, что об этом знает только сам Великий Тельмах, потому что он лично, небывалое дело, – сам лично принимал роды. Зачем он это сделал, никто не знал, а вот супруга его после рождения сыновей тихо угасла, и об этом в городе много говорили, такого тоже раньше не бывало. После смерти старого Правителя его жена всегда воспитывала Перворожденного до его посвящения…
Эти и другие разговоры утихли после того, как Великий Тельмах назвал перворожденным сына Тельму, а второй стал титуловаться просто «принц Дий». День их двойного рождения сделался Самым Главным Праздником города, знаком особого отличия Безымянного, однако, многих горожан появление нового праздника, нового рождественского звона неосознанно насторожили, заставляя чего-то ждать.
Это случилось в день совершеннолетия принцев-близнецов. Великий Правитель по традиции должен был сам подняться с наследником на вершину Дана, чтобы Безымянный подтвердил существование древнего договора, объявил все его пункты и назвал Тельму Дваждырожденным. Впервые между Безымянным и наследником вставал правящий посредник, и этот поворот у многих вызывал волнение, вносил сумятицу в безмятежное, безвременное существование ронсинэльцев, ожидание было очень и очень тревожным.
Непререкаемый авторитет Великого Тельмаха сделал свое дело: по обычаю ровно в полдень он и Тельма отправились в путь к вершине, оба молчаливые и смертельно бледные. А вернулся Наследник один, нет, не совсем один, а с телом мертвого Тельмаха. Возможно, они не прошли и полдороги, могло быть и так, что Тельма не стал Дважды рожденным, но об этом в городе ничего не говорили. Просто в этот же день принц Тельма стал правителем Рон-Син-Эля и, прослушав рон-син-эльские звоны, занял кабинет отца в древнем замке своих предков.
( г.)
Мысли о театре
(из заметок разных лет)
* * *
Успех? Что это? Достается только трудом. Мы не фанаты – мы циники. Наши старики были фанатами, создавали свой театр. Зря ли деятеля искусства называли Жрецом? Устарело ли это?
Фанат – Лесь Курбас, фанаты его сторонники. Актеры – Иуды, всегда готовые продать ради новой роли. Но они были фанатами. Это было легко в те годы, в тех условиях. Нам, благополучным, нелегко. Духовный голод страшнее физического. Чем утолить этот голод? Мы привыкли его забивать: наскоро перекусили, и все. Нельзя воссоздать тех условий. Мы привыкли все получать бесплатно – и в этом наш цинизм. Мы критикуем, не стремясь исправлять.
Плохие учителя – с этого все начинается. А ведь Станиславский, Немирович, Курбас были великими самоучками. Обычно говорится: «Это ведь гении, а мы нет, то есть, с нас и спросу нет». А подумать, что мы делаем, чтобы исправить недостаточность театральной школы? Ничего. Люди неуспокоенные вызывают в театральной среде недоверие и смех, им ничего не прощают. Почему? Потому что при общей аморфности с ними трудно. Это постоянный укор. «Кто, если не мы!» – пафос такого призыва нам чужд. Всегда можно отговориться: а вдруг кто-нибудь, да найдется. И хотя никто не мешает нам самим искать и совершенствоваться, но все надеемся на кого-то.
Сплошные вопросы. Но поставить вопрос и поискать на него ответ – это уже действие, шаг вперед.
(1990 г.)
* * *
[К замыслу постановки «Маленьких трагедий» А. С. Пушкина].
«Пир во время чумы» – «трагический балаган для солиста и кордебалета». Трагедия – это Жизнь. Балаган – это Смерть. Именно так, а не наоборот. Жизнь всегда идет впереди человека, а Смерть – за спиной. Когда человек не успевает за ходом Жизни, Смерть подталкивает его в спину. Человек, мучительно стремящийся продлить жизнь ради осуществления всех желаний, неумолимо подгоняет собственную смерть. Поэтому жизнь его трагична, а смерть – балаганна. Этим вызвано появление двух условных, лубочных фигур: Жизни (в белом) и Смерти (в черном). Жизнь каждого из героев трагична, а смерть – балаганна, поэтому Жизнь должна быть мрачной, а Смерть – улыбаться.
По сути же дела, Жизнь и Смерть – одно целое, имя которому – бессмертие. Со времен первого отпадения человека от Бога они разделились на две части. Для того, чтобы сделаться бессмертным, человеку нужно сознательно умереть при жизни. Для пирующих смерть – это конец всему, для Вальсингама – начало. Перед тем, как уйти в бессмертие, он хочет подарить людям, уставшим от своей жизни, надежду. И эту надежду дает смерть.
Даже Христу, чтобы обрести зримое бессмертие, необходимо было умереть физически.
(1992 г.)
* * *
(Из письма к матери от 5. 10. 1992 г.)
… Когда я летом задумала делать Пушкина, то все-таки и не подозревала, в какую въеду сложную работу. … Спектакль действительно может получиться любопытным и совсем не традиционным. Афишное название у него будет приблизительно следующее: «Пир во время чумы», трагический балаган для солиста и кордебалета. Солист – Сергей Брагин [1], кордебалет – …(все остальные, без деления на роли). Собственно, в этом названии и содержится суть замысла: четыре центральных роли – Председателя пира, барона Филиппа, Сальери и Дон Гуана – играет один актер (бедный Брагин!), все же действие происходит на и во время пира, ну, а сам пир – во время чумы. А поскольку это Чума, то все эти пирующие – мертвецы Это пир мертвецов. Временами они пробуждаются и многие столетия подряд разыгрывают одни и те же истории о человеке, который восстал на Бога, возжелав обладать безграничной властью над жизнью, но не сумел совладать даже с собственными страстями – и погиб. Что-то в этом духе.
Спектакль начнется с «Пира» и им же и закончится, так что «Пир» будет сыгран дважды, и Председатель в финале поменяется. Мысль такая, что пир во время чумы продолжается. Довольно мрачненькая картина, правда? Но дед [2] мне вчера объявил, что трагедия, по определению Аристотеля, – это очищение ужасом, так что я спокойна. Когда я изложила Ольге [3] первый вариант этого замысла, она посмотрела на меня с грустным восхищением и спросила: «Губаренко, почему ты всегда берёшься за то, что ещё никто не делала или делал очень давно?» Дед смеялся, когда я ему это пересказала, и заявил, что это – характер, причем – губаренковский. Мои же дорогие артисты посмеялись насчет того, что у меня ни один спектакль без мертвецов не обходится. А Ольга и тут оказалась в первых рядах, потому что она еще в Шекспире выходила у меня в сцене склепа мертвецом. Веселый я человек!
Что до всех остальных дел, то пока я не запущу Пушкина, обо всем остальном не может быть и речи, это ясно. … Тем более, что к январю, как я понимаю это дело, у меня должен быть готов клавир «Вия», к которому Беляцкий приступает после зимних каникул [4]. А хочет он ни больше, ни меньше, чем что-то в духе украинской рок-оперы. Вот так! Видать, «Вий» – это у нас семейное [5], так что опять же – веселые мы люди!
сегодняшний актер – какой он [6]?
Вот и наступил долгожданный двухтысячный. Для детворы – ёлка, фонарики, новогодние подарки, сладости, а для студенчества – зимняя сессия. Для кого-то она первая, для кого-то преддипломная, последняя вольная, за которой маячит работа как окончательный выбор судьбы. И пойдут они, юные, полные сил, надежд и желаний добиться чего-то своего, где-то оставить свой след… Впрочем, так было раньше, некогда. Сегодняшняя молодежь выходит в жизнь решительнее, смотрит на всё рациональнее, трезвее. А что же актеры? Те, которые только закончили или вот-вот закончат институты и растекутся по театрам. На что они ориентируются? Может ли актер, пусть даже ультрасовременный, существовать без внутреннего романтизма, который Станиславский определял как «жизнь человеческого духа»? А если не может, то где же ему взять душевную приподнятость, способность бескорыстно дарить себя зрителям, готовность отдать театру свою жизнь, ничего не получая взамен? Вопросы отнюдь не праздные, учитывая то, что молодой актер скорее всего придет в театр, объявивший себя производством, своего рода организацией по сбыту более или менее дешевых продуктов культуры. Именно такова основная масса провинциальных театров, и именно в них придут вчерашние студенты. Если вообще придут…
Спрос на молодых в театрах есть, особенно на юношей. При этом молодых, как правило, заваливают работой, особенно там, где спектакли выпускаются поточным методом, с расчетом на кассовость. Среди самых разноплановых ролей время от времени попадается хорошая, большая роль. Если молодой актер, вчерашний студент, успевает «переварить» ее, то получает либо газетную, либо денежную компенсацию за свой неблагодарный труд. Так проходит несколько лет. Вместе с опытом в виде сценических штампов приходит уверенность в своей необходимости театру, чаще всего не осознаваемая как всего лишь необходимость в некоей тягловой силе. Когда же прозрение наступает, актер уходит, и это вовсе не веселый каламбур.
Покидая свой театр, такой актер далеко не всегда переходит в соседний театр в том же городе, либо переезжает в другой театральный город. Очень часто молодые бросают искусство, или же продолжают им заниматься на уровне откровенной денежной халтуры. Зависимость театрального искусства, как искусства публичного, от социальных потрясений, происходящих в обществе, очевидна и закономерна, но трудно отделаться от ощущения, что театральное пространство Украины сужается. Это особенно тревожно в условиях информационного голода, когда театральные работники практически ничего не знают о работе коллег из других городов, когда прекратились творческие командировки, приходят в упадок профессиональные средства информации.
Свято веря, что Театр как высокое искусство ни в коем случае не исчезнет, хочется подумать, что же желать сегодняшнему актеру и что он может сделать – сам для себя? И что такое собственно актер – профессия, призвание, зов души, на который способен откликнуться далеко не каждый? Суммируя высказывания великих театральных Метров, можно сказать, что актер – это жрец, посвященный в таинства духа. Это маг, способный заставить зрителей сопереживать истории и людям, никак к ним не относящимся. Актер – это человек-зеркало, в котором зрители видят свое отражение таким, каким оно действительно есть, а не таким, каким им хотелось бы себя видеть. Все это, конечно, по большому счету, в идеале. В реальности стены театрального вуза покидает молодое резвое существо, более или менее внешне привлекательное, говорящее относительно внятно, более или менее поставленным голосом, даже испытывающее что-то вроде священного трепета, выходя на сцену, но при этом…
Профессионализм в искусстве стоит дорого, времени на него затрачивается немало – во всех областях, кроме театра. Восприятие искусства как служения свойственно всем художникам. Но если у музыкантов, живописцев, скульпторов подобное восприятие вырабатывается в результате профессионального долговременного обучения, то для актеров посвящение в профессию до известной меры должно предшествовать обучению. Было бы прекрасно придумать для актеров что-то вроде клятвы Гиппократа и принимать в театральный институт только тех, кто осознанно согласился посвятить свою жизнь служению. Но разве этого можно требовать от 17-16-летнего юного создания, для которого жизнь все еще представляется увлекательными кадрами из приключенческого фильма?
В последнее десятилетие сместились многие оценки и в обществе, и в театре как искусстве социально наиболее зависимом. Необходимость зарабатывать деньги, желательно большие, постепенно становится всеобщей установкой, формирующей все отношения. Спрашивается: до служения ли тут? Учитывая мизерность актерских зарплат, стоит ли вообще говорить о высоком? Вот и получается, что после утомительной беготни по заработкам, требующей порой предельного напряжения, актеры выходят на сцену, чтобы расслабиться в компании замечательных коллег по профессии. И постепенно начинает пахнуть любительщиной, против которой боролись все известные театральные реформаторы. При этом забывается, что театр – штука мистическая, а потому мстительная, не прощающая небрежности и равнодушия. Как говорили древние: незнание не освобождает от ответственности.
Ещё несколько лет назад молодому актеру можно было задать вопрос: «А что, собственно, ты собираешься нести со сцены своим зрителям?» И увидеть на его лице вместо ответа немного растерянную, но, тем не менее, задумчивую улыбку. Сегодня задать такой вопрос даже язык не повернется. Получается, что кризис в обществе и кризис театра идут рука об руку?
Легенда об Элевсине
– Истинно, благословенные боги провозгласили прекраснейшую из тайн: смерть приходит не как проклятие, а как благословение для людей. –
Элевсинская эпитафия
Театр – одно из самых загадочных явлений в культурологическом планетарном пространстве. Кто явил его на земле, кто придумал? Что роднит древнегреческую сцену и коврик -Данченко? И если их духовная идентификация возможна, то в чем разница? Откуда испокон веков присущая человеку жажда лицедействовать, которую иные считают сродни преображению?
Меньше всего этими вопросами склонны задаваться те, кто в театре работает. Они гримируются, выходят на сцену, множат собственные облики, и совершенно не тревожатся никакими гносеологическими проблемами. Они только критикуют. Современный театр критиковали Д. Дидро, Г. Крэг, Е. Гротовский. Русские мастера сцены написали сотни страниц, произнесли десятки речей о плачевном состоянии театрального искусства, о необходимости его срочной реорганизации. В основе подобного недовольства, с одной стороны, вечная жажда обновления, так или иначе присущая Homo Ludens’у, с другой, – не менее древний спор о первопричинах, о первородстве, ведущийся между человеком и … человеком же, в виду невозможности дискуссии с Всевышним. Материя и Сознание столь же непримиримы, сколь неразлучны. Любая театральная система существует на узком «между» – жизнью человеческого Духа и его материализацией. Именно поэтому «ничто не ново под луной», и перспективная линия эволюции заранее свернута в точку, не имеющую пространственно-временной локализации.
И все-таки тайна рождения театра, тайна его удивительной жизнестойкости продолжает волновать. Сколько раз его объявляли умершим, сколько хоронили, а он снова и снова возрождался, являя свой неповторимый облик, зеркально отражающий мировые лики. И возрождался каждый раз из мистерии, в самые темные эпохи подменяя собой священнодействие. В недрах театральной среды существует легенда о происхождении из Элевскинских мистерий древнегреческого театра. «Отец трагедии» Эсхил, родившийся и проживший большую часть жизни в Афинах, был изгнан оттуда якобы из-за разногласий с афинянами. Но по другим источникам его изгнали после разглашения элевсинских тайн в одной из не дошедших до нас пьес.
(2000 г.)
Из дневниковых записей
29.10.2000 г.
У меня очень мало легких стихов, в основном, тяжелые, даже если светлые. Значит, сама я тяжела. От чего бы это? Не оттого ли, что веду двойное существование, живя искаженной жизнью отца и какой-то своей?
Какая-то часть моей судьбы – стремление к клановой принадлежности, стремление (бывшее) утвердиться в ней. Я хорошо помню эту необходимость, то ли навязанную воспитанием, то ли уже ставшую и моей. Точнее, это целый процесс. Желание, подпитываемое семьей, быть фигурой, а не чем-то сугубо индивидуальным. Наверное, из-за этого я не хочу втравлять в это сына. В результате вышло, что Ирина Губаренко есть, а меня самой по себе – нет. Это, должно быть, смешно. К сорока годам мое существование «по образу и подобию» Губаренко зашло в тупик. Слава Богу, хоть я успела это заметить.
Кем же мне теперь быть, если меня нет? Как быть никем?
Силы, бушевавшие во мне в молодости, были силой подражания установленному образцу. Не удивительно, что теперь нет никаких сил.
Получилось глубочайшее неприятие, чуть не до ненависти, того, кем я стремилась стать. Меня даже на похоронах раздражали дифирамбы, которые общество распевало отцу. Теперь ясно, что все правильно, ведь он – первичный.
Не исключено, что единственное, что я еще могу делать сейчас, – это стихи. Ведь Губаренко их не писал. Возможно, что от внутренней катастрофы меня спасал дед, составляя противовес этому моему помешательству (временами буйному) на образе отца. Стихи, без сомнения, от деда.
Никогда не думала, что все это так серьезно. Может быть, из-за этого я так до конца и не приняла для себя Бога и веру, что на глазах были эти вот шоры Бога-Отца, при чем с двойным лицом? Отсюда, конечно, и мое нежелание менять фамилии ни в одном из браков, которые и браками-то не были, а какими-то игрушками.
Все эти разборки все же не до конца честные, так как не очень ясно, перед кем нужно быть честной. Теперь уже даже не скажешь, что перед собой, поскольку это перед кем? Мне сегодняшней эта честность нужна в ограниченных пределах, ибо я никак не отвыкну писать для потомков, а думать иначе – не умею.
Сегодняшняя мысль, что спектакль «Старосветские помещики» [в Харьковском украинском драматическом театре им. Тараса Шевченко] – некий карикатурный вариант моих семейных иллюзий, – не так уж беспочвенна. Шестопалову и Р. Кириной не удалось, хотя они вроде сами такие же, то есть пара без детей, сыграть двух людей, для которых совместное пребывание в жизни было единственным смыслом существования. Гоголь это четко подметил, а режиссер – нет, да и у актеров многолетняя привычка лицедействовать помешала. Их бессмысленный ночной лепет может и должен быть трогательно смешон, поскольку он бессмыслен для постороннего взгляда, даже и приязненного. Это должно быть чистое существование, чистый процесс «здесь–сегодня–сейчас», без привычной перспективы.
Cis! Понятие перспективы в живописи. Это ли не перспектива правдоподобия? Некое закономерное расположение объектов, создающее определенную иллюзию чего-то. Иллюзию правдоподобия. Это надо обдумать. Возникает много мыслей.
Искусство любви – это разворачивание иллюзорной перспективы любовной игры. Сейчас мне на этом трудно сосредоточиться, устала.
«Старосветские помещики» потому-то и возможны на сцене, что актерская игра (как суть) и любовная игра сходны: он бесперспективны – безвременны (здесь-сейчас – это время, свернутое в точку) и бессмысленны. Это не состоялось, потому что все было поставлено в искусственные условия сценографии и режиссуры. Попробуем назвать статью «Милые лицедеи».
Ушла спать.
Три часа ночи.
Спать вышло плохо. Разбудил сон, что я где-то в Киеве, отчего-то похожем на Москву. Веду спор с двумя своими руководителями о диссертации, будто бы они оба украли мои идеи. Один – старше, плотный и низенький, более спокойный, он будто бы украл частность, а второй молодой – саму идею. Это будто Т., но в ином облике, скажем, более современно стильном, брюнет и очень агрессивен. Я рву и мечу, что ничего не буду писать, раз они такие сволочи, а они говорят, будто я дилетант, и мои идеи ложные. Рядом со мной моя Подруга, она на моей стороне и подталкивает не сдаваться, а у меня физическое недовольство от того, что она рядом. Точнее, раздражение, что она на более активной позиции, чем я, выходит на физическом уровне. Мы все будто бы у окна, выходящего на площадь, и там вдруг яркая вспышка света – то ли фейерверк, то ли теракт, и тут я просыпаюсь…
Хорошенький фрейдистский сончик! Стала думать, отчего в снах знакомые люди иногда меняют облик? Тут что-то есть. И если облик, а также частично манера поведения меняется, то зачем все это приписывается знакомому лицу? Надо помедитировать про это.
Потом, чтобы отделаться от слоя семейно-научных воспоминаний, ассоциаций, сочинила стих.
Взрослая загадка
Приятно помыслить в ночной тишине,
О той, с кем так мило беседовать мне:
Она обаятельна, только держись!
Мы с нею приятели целую жизнь.
Обхватна, объятна, с крутым юморком,
Она мне приятна, причем целиком.
С такой не страшна мне любая кровать,
Я даже на коврике стану с ней спать.
Нет спору, признаюсь, она ведь умна.
Любая такою гордится страна.
Мы с нею похожи, две капли воды,
Везде за собой оставляем следы.
Ей око за око воздам не шутя,
Ведь с ней мне морока: совсем, как дитя!
В нее я слегка и чуть-чуть влюблена,
Но вот бы дознаться, какая она?
Лезут в голову мысли об израненном каузальном теле христианской, а, значит, нашей культуры, как о первом теле, пославшем сигнал опасности, который услышал З. Фрейд. Затем – ментал. Обдумать. Это после прочтения К. Юнга «Психология типов». К психоанализу приплела фэнтази, в связи с разладом каузального и ментального тел, что сходно с разладом Сознательного и Бессознательного. Древние из всех этих книг – это явное Бессознательное, которое боится Сознания. Но кто тогда герой? Разобраться, так как это герой последнего времени. (Звучит, как название романа).
Надо вернуться в детство и восстановить модель семьи.
Сноски, ссылки, комментарии
МЕНЯ ХОРОНИЛИ В СРЕДУ
Сноска для…
Меня хоронили в среду. Я и при жизни не особенно любила этот день, хотя… Возникает вопрос: любить или не любить день недели только из-за того, что его именуют «средой»?
Сноска для интеллектуалов: недели, дни – это времяизмерение человеческой жизни. Качественные характеристики им приписывают люди, сами же по себе они абсолютно нейтральны, поэтому могут наполняться любым содержанием.
Умный ответит, что не стоит, дурак не поймет вопроса, а я скажу так: стоит, если это уже случилось.
Еще при моей жизни каждую среду в Конторе непременно случалось Производственное Совещание. Это было нечто, похожее на заседания комсомольского оргбюро, если кто-то помнит, что это такое.
Сноска для тех, кто не помнит: в отдельном кабинете заседают крепкие товарищи, решающие жизненно важные вопросы. Лица серьезные, проблемы острые, табачный дым – коромыслом, всем не до смеха. Во главе стола самый крепкий Товарищ, единолично решающий те же жизненно важные вопросы.
При жизни меня всегда тянуло выйти вон из такого кабинета, да кишка оказалась тонка. Или гипноз синдрома собственной важности действовал. Видимо, именно поэтому я выходила вон из жизни в среду.
Сноска для непосвященных: «чувство собственной важности» – термин К. Кастанеды.
Сноска на сноску: тем, кто не знаком с Карлосом Кастанедой, уже ничем не поможешь.
Болтаясь на границе небытия, я не особенно надеялась увидеть на своих похоронах милых, расстроенных коллег, поскольку меня хоронили в среду.
Сноска для пока что еще живых: на границе небытия бытие практически не просматривается. В данном случае слово «видеть» – стилистический прием автора.
Мне жаль было оставаться без них в этот день, поскольку таких коллег, как у меня, надо еще поискать! В других местах. А лично я при жизни работала в театре.
Сноска для тех, кто не в курсе: театры бывают большие и маленькие, однако, в любом случае это либо семья, либо коммунальная квартира. Начинала я свою трудовую жизнь в небольшой дружной семье, а закончила в коммуналке, в чулане под лестницей, как печально знаменитая прачка Жервеза.
Сноска на сноску, для тех, кто подзабыл: Жервеза – мать литературной кокотки Нана, начинавшей свою карьеру в парижском мюзик-холле.
Театр, в котором я работала еще во вторник, не был мюзик-холлом. Почти сто лет тому назад в помещении, которое он теперь занимает, находился бордель. Во всяком случае, так утверждают местные предания, и в последние месяцы жизни я практически уверовала в то, что люди приходят и уходят, а домашние духи остаются.
Сноска для тех, кто с этим не сталкивался: бордель – это место, где публичные женщины отдаются мужчинам за деньги. Происходит это организованно, планомерно и под руководством: пришел, заплатил, получил. В каждом театре, с большой или с маленькой буквы, актеры живут публично, любят публично и получают за это деньги. Маленькие или большие – зависит от размера театра, а то, что живут, – это уже природа.
Меня хоронили в среду. Поскольку «хоронили» – глагол прошедшего времени, то у меня оставалась еще возможность помыслить. Крошечная, практически неуловимая, но оставалась. Откуда в человеке неистребимая потребность в публичности? Многие умы пытались расколоть этот крепкий орешек, да немногие остались после этого в живых. Например – я.
Сноска для тех, кто не пробовал: разгадывая вечные загадки, всегда рискуешь.
Болтаясь на границе небытия, можно было бы и не заниматься философией, но согласитесь: в среду! В день собственных похорон! Кто бы мог устоять перед подобным искушением?! Тем более, даже смерть на миру красна!
Сноска для тех, кто совсем уж ничего не помнит: это старая русская пословица.
Меня хоронили в среду, а во вторник я совершенно публично рассчиталась с жизнью. Единственной мыслью, способной меня остановить, было то, что этот, пусть жизненно неважный, но факт, завтра поднимут на Производственном Совещании, однако, не помогло и это. Болтаясь на границе небытия, я мыслила о том, что можно было бы внести в это событие чуть меньше публичности, сделать его интимнее. «Смерть на миру красна»…
Что ж такое публичность? Это когда тебе в состоянии полного «не могу» вдруг приспичило раздеться. При всех.
Сноска для тех, кто еще не разобрался: одеться или раздеться – два действия одинакового порядка, особенно, когда речь идет о духовном, и уж тем более – физическом. Состояние полного «не могу» нередко совпадает с моментом появления на свет.
Ты делаешь Это и становишься острым. От страха, от боли, от восторга или от страшно болезненного восторга, – не имеет значения. Важен сам факт остроты, режущей боли Русалочьих ножек, запредельной натянутости каната ницшеанского Плясуна.
Сноска для тех, кто окончательно запутался: острота – антоним тупости, Русалочка – героиня сказки , Плясун (или Акробат) – персонаж книги Ф. Ницше «Так говорил Заратустра».
Все это Игра по большему счету. Попробуй острие публичности, и ты станешь актером. На сцене, в жизни или глубоко внутри себя, не имеет значения, а эквивалентом денег всегда могут стать тумаки и пощечины, отпускаемые Пьеро.
Меня хоронили в среду. Опытные люди утверждают, что возможность «отторчать» собственные похороны практически исключена, но для меня эта последняя острота должна была стать вершиной собственной публичности. Публичности, недожитой при жизни, извините за тавтологию.
Сноска для тех, кто никогда этим не интересовался: тавтология – научный термин, обозначающий особое расположение языка, когда он ритмично болтается во рту, ударяясь об одни и те же зубы.
Сноска после сноски для интеллектуалов старой закалки: «отторчать» – сленговое слово, которым обозначается множество различных действий, объединенных получением максимального удовольствия от присутствия при некоем событии.
Меня хоронили в среду. Не зная, кто из моих милых, расстроенных коллег разделит со мной этот день, я так или иначе ждала Двоих. Без них мое последнее публичное выступление можно было бы заранее считать провалом. Любимая женщина и любимый мужчина – активные участники финального акта внутренней драмы моей жизни. Она, Он и Я – неклассический любовный треугольник, столь публично схлопнувшийся до малюсенькой точки после слова «конец».
Сноска для тех, кто не читает женских романов: в знаменитой работе доктора Зигмунда Фрейда «Я и Оно» два местоимения, загруженные психоаналитическим содержанием, представляются как парная структура человеческой психики. (Прим. автора точность формулировки – моя). Подставляя под среднеродовое «Оно» конкретных «Он» и «Она», можно прийти к заключению, что вечное стремление человека к спариванию является физическим отражением его психических процессов. При реконструкции возможного числового соотношения «Я-Она-Он» открываются новые перспективы в развитии фрейдовского психоанализа.
Сноска после сноски для тех, кто плохо посещал уроки физики: свойство пространства схлопываться в точку хорошо известно ученым. Результатом трансформации любовного треугольника является геометрическая конфигурация «точка на плоскости». Точку ставлю я, плоскость оставляю другим.
Финальную сцену мы сыграли по всем сценическим правилам: мой Любимый – профессиональный актер; Любимая – профессиональный театровед, мечтающий о балете; Я… А что же тут я?
При жизни у меня было три розовых желания: петь тенором, дрессировать диких животных и родить ребенка.
Сноска для тех, кто думает, что разбирается: петь тенором и родить ребенка можно практически одновременно. Я тому доказательство. Завещаю свой опыт любому психоаналитическому обществу.
Ребёнка я родила от Любимого, вокализы пела Любимой, а хищников укрощала в себе, рискуя быть разорванной прямо на арене. Публично.
Болтаясь на границе небытия, я мыслила: удалось ли мне сделаться профессиональной в своих желаниях? Пока я с публичным наслаждением пела тенором, мои Любимые оказались в одной постели, оттянувшись там под мое надрывное исполнение арии «Смейся паяц над разбитой любовью».
Сноска для тех, кому музыка – лишний шум в ушах: Паяц из оперы Р. Леонкавалло красивым тенором рыдал над своей разбитой любовью, а потом взял да и прирезал ее. В состоянии оперного аффекта.
Единственный ребенок буквально в мой последний прижизненный вторник кричал, что ненавидит меня. За то, что я вокализировала перед Любимой в те дни и часы, когда была ему очень нужна.
Что касается хищников, то они просто выломали клетку и бросились на зрителей. Совершенно случайно оказавшихся моими милыми озадаченными коллегами.
Круг замкнулся! На самом острие публичности я стала голым непрофессиональным королем. Даже на границе небытия это угрожало мне натуральным катарсисом.
Сноска для особо умных профи: катарсис (греч.) – это состояние не только оперного аффекта, в котором хищники сами по себе превращаются в агнцев. Зрители плачут, герой умирает. Все происходит абсолютно публично.
Меня хоронили в среду. Болтаясь на границе небытия, я ждала Любимых. Моя финальная физическая мизансцена была выставлена, трубы готовы заиграть мелодию моей лучшей арии, и вот, наконец-то! Их скорбные фигуры: Он ведет Ее под руку, как внезапную вдову… или нет… сверху границы небытия подробности не просматривались.
Сноска для своего прижизненного «Я»: надеюсь, Она как следует почистила траурные перышки! Хочется думать, что Он в том самом черном костюме, который так Ему идет!
«Пусть Гамлета поднимут на помост, как воина!…» – вот оно, моё публичное острие!
Сноска для тех, кто не ходит в театр, не читает классику, не верит в загробную жизнь: «Гамлет» – пьеса В. Шекспира, утверждавшего, что весь мир – театр, а люди в нем – актеры. Правда, многие из тех, кто читал классику и ходил в театр, утверждают, что не было самого Шекспира.
И вот тут-то со мной случилось! На границе небытия была самая настоящая среда! День, который я и при жизни… В «Гамлете» трупов было гораздо больше! И Офелия, кстати, утонула! И сам Гамлет никогда не пел тенором!
На границе небытия изрядно болтало. Кажется, в жизненно неважном «вчера» мой коллега, наговаривающий погоду по радио, не предвещал на сегодня ничего радужного. Все оказалось много публично и мало профессионально.
Меня хоронили в среду. В Конторе уже начиналось Производственное Совещание, и мне очень захотелось, чтобы случился вторник. При моей жизни.
Осень 2003 г.
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
Ирочке – мама
Дотла себя сжигать – таков удел творца.
Тому, кто носит бремя творческого дара,
Не жить, как все, не загасить пожара,
Примером быть необщности лица.
Кого Господь перстом Своим отметил,
Быть притчей во языцех суждено,
В нездешние миры распахивать окно,
Где трудно нам дышать, и с ног сбивает ветер.
Творцов не нам судить людским судом.
Кто посвятил себя служению искусству,
Кто разуму предпочитает чувство,
Идет наперекор и напролом.
В круг избранных кого ввела судьба,
Тому не знать покоя ни минуты,
Переводить бумаги груды,
Чтобы зачелся каждый день за два.
Огонь погас. Зажжется ли опять?
И вновь душа от страха изнывает.
Родится ль новый стих – поэт не знает,
Вперед помчит Пегас, иль устремится вспять?
В азарте трудно устоять и состояться,
Легко растратить драгоценный дар,
Принять за вдохновение слепой угар,
И слабостям людским на милость сдаться.
Ведь каждый раз предательская Муза
Лукаво манит в райские чертоги,
Чтобы внезапно бросить на пороге,
Как хлам пустой, ненужную обузу.
Едва забылся – и с коня упал,
Вдруг оступился – с пьедестала сброшен,
И путь былой забвеньем запорошен,
Заглохла музыка, окончен бал.
И прозвучат финальные аккорды
Неведомо, в какой момент и час.
Хрипит до смерти загнанный Пегас,
Рыдает тенор: «Morta! Morta!»
Сентябрь 2005 г.
СОДЕРЖАНИЕ
И смерть по-прежнему обман. 3
ИЗ ПОЭТИЧЕСКИХ ОПЫТОВ ЮНОСТИ.. 8
Тихая песня. 8
Маленький певец. 9
Два фрагмента из рок-оперы «Солярис» по повести Станислава Лема 10
Колоколенка. 11
В больничном коридоре. 13
Песни-зонги из спектакля. 14
«Принц и Нищий». 14
Король пошел купаться. 14
Если ты понял, что жизнь не пустяк, 14
В шахматной короне шахматный король. 15
Ко мне сегодня пришел мой двойник, 17
Пей, мой мальчик, ты вцепись в бутылку, 17
Сон приходит на порог. 18
Беги отсюда, друг, мы проиграли всё, 19
Отбросив к черту лень и грусть, 19
СТАРЫЙ ПОЕЗД В НОВЫЙ ВЕК.. 21
Все мы – дети прошедшего века, 21
Зима… И кажется, что снова. 21
Только не надо выделяться. 22
Память сердца. 23
Смерть наступила в ноябре. 24
Сонет. 24
Призыв. 25
После прочтения…... 26
Зеркальное. 27
Рассвет. 27
Я обретаю тонкий смысл. 28
Тебя удерживать не стану, 29
Моя любовь. 29
Я постигаю жизнь посредством рифм негладких, 30
И градом новых слёз. 31
Накинь покровы тайны.. 32
А мне все чудится, что ты войдешь в трамвай. 33
Мне не хватает тишины, 34
Встреча. 35
Т. П. 36
Нам знать дано лишь то, 36
Это все придумано не нами. 36
Так долго длилась эта малость, 37
К А.. 37
К себе. 38
Моему городу. 39
ПОСЛЕСЛОВИЕ К УХОДЯЩЕМУ.. 41
Пришло – прошло. 41
Прими себя как оправданье. 42
Мечты о вечности. 42
Грядет конец тысячелетья – СИЛА! 43
Из переписанного заново. 44
Ю. Г. 45
Только себе. 46
Анти – гимн. 46
Эскиз к поэме. 46
Гражданину Помпеи. 47
Русский этюд. 48
Молитва матери. 49
Больше ты не придёшь. 49
И вновь отбрасывает тень. 50
КАНУНЫ.. 51
Подходит срок, но нету сил. 51
Когда так трудно рифмовать, 52
Л. И. 52
Мысль изреченная есть ложь, 53
Другу. 54
Два отрывка из…... 55
Кто принимает одиночество, 57
Парафраз. 58
Гороскоп. 58
Тайна рождения. 59
Яблочный спас. 60
Ради нас – зажигаются звёзды! 60
А. С. 61
Совестью мучаюсь…не по душе эта мука. 62
Из вены высосу вину, 62
Этот тающий иней. 63
Эскиз. 64
Старшему сыну. 65
Уход в поэзию – прыжок в немую пропасть. 66
Почти экспромт. 67
УРИВКИ З МОГО «КОБЗАРЯ». 68
Шекспірівське. 68
Старовинна ся пісня…... 68
Колискова. 69
Живе на світі казка, 69
Харкову. 70
Вечірня. 71
Віршик. 72
Так собі…... 72
Подарунок. 72
Пасе своїх Небесний Християнин. 73
Шумерія, Межгір’я, Вавилон, 73
РОМАНСЫ И ПЕСНИ.. 75
Не успеваю, 75
Шутливая песенка. 76
И все же хочется понять, что происходит, 76
Романс без музыки. 77
Пьеро. 78
Я возьму твой вечер за плечи. 79
Я не люблю уезжать, 80
Крошка-малютка. 81
Был месяц май. 82
В стиле Вертинского. 83
Ах, принцесса моя, 83
Красный бантик маленькой кошечки, 84
Я хочу овладеть. 85
Жестокий романс. 86
Ковёр. 87
Осень. 88
Старинный романс. 89
Вальс 30-х годов. 91
Кокетливый вальс. 92
СТИХИ ПРИЛАГАТЕЛЬНЫЕ. 93
Походная. 93
Рождественское. 94
Настроение. 95
Демон. 95
Детское. 96
Закатное. 97
Аристотелевское. 98
Синонимическое. 99
Театральное. 99
Ассоциативное. 100
Вся жизнь – игра! Хохочет Космос, 101
Рождество. 101
Пробуждение. 102
Ремарковское. 102
Предрассветное. 103
Весеннее. 104
Грустное. 105
Планетарное. 106
ПУТЬ ВОЛШЕБНИКА.. 108
УРОК ПЕРВЫЙ.. 108
Как пахнут липы! 108
Облако плывет и не знает: 109
…а ноги – горы, 110
Ты – в этих словах, 111
УРОК ВТОРОЙ.. 112
Большая перемена. 113
УРОК ТРЕТИЙ.. 116
Душа моя, где Ты?. 116
Повествую истину пространно. 117
Когда рассвет зовет тебя домой. 118
УРОК ЧЕТВЁРТЫЙ.. 119
Рассеянно опять ищу себя, 119
УРОК ПЯТЫЙ.. 121
Вот дом сознанья моего, 121
Смыкалось мудрости кольцо. 123
Сладкое слово «Свобода», 124
Давайте изменим привычки, 125
УРОК ШЕСТОЙ.. 127
Небесный океан в обрывках облаков, 127
УРОК СЕДЬМОЙ.. 129
У Овечьего источника эвкалипты-пастухи. 129
Просьба всех, вышедших из себя, немедленно вернуться обратно! 130
НОВОЕ – СТАРОЕ. 133
Ж. 133
Мне подскажет закат, 133
Сестрёнке. 134
Не хлам, а храм. 135
Ж. 135
Если…
Озерное. 137
Вечный странник. 137
Троица. 138
ХРИСТОВО ВОСКРЕСЕНЬЕ. 140
Предпасхальное. 140
Оглашенные. 141
Судимые. 142
Откровение. 144
Великопостное. 145
Странноприимное. 145
Явление. 147
Собственное. 148
ПОЭМА.. 149
Запев. 149
Часть первая. 150
Антракт. 154
Вместо финала. 154
МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ. ЗАРИСОВКИ. ФРАГМЕНТЫ.. 156
Крик чайки. 156
Рибалки. 160
Пророк поквасився. 165
Щастя і таке інше…
Чому? Liberti 171
Бывшие люди. 172
О чЁм говорили в Рон-Син-Эле. 174
Мысли о театре (из заметок разных лет) 178
Из дневниковых записей. 188
Сноски, ссылки, комментарии. 193
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ.. 202
Ирочке – мама. 202
Литературное издание
ПОЭТИЧЕСКИЕ МЕДИТАЦИИ
Стихи. Рассказы. Зарисовки
Ответственный редактор М. Черкашина-Губаренко
Редактор Л. Гнатюк
Художник-дизайнер А. Белов
Компьютерная вёрстка И. Кириличев
Сдано в печать 4.10.2005. Формат 60х84/16. Усл. печ. л. 12,26.
Уч.-изд. л. 9,15. Бумага офсетная. Печать офсет.
Гарнитура «Таймс». Тираж 500. Зак. № .
Украина, 01042, г. Киев-042, а/я 134.
Тел. +38 (0
Свидетельство о внесении субъекта изд. дела
в Государственный реестр издателей,
производителей и распространителей изд. продукции
Серия ДК № 000 от 01.01.2001 г.
Отпечатано: типография»
Свидетельство ДК № 000 от 01.01.2001 г.
[1] В тот период – ведущий артист харьковского ТЮЗа.
[2] Роман Алексеевич Черкашин (1906–1993), режиссёр и театральный педагог, отец матери Р. Черкашиной-Губаренко.
[3] Ольга Двойченкова – актриса харьковского ТЮЗа.
[4] «Вий» по пьесе М. Кропивницкого с музыкой Ирины Губаренко много лет с успехом шел на сцене харьковского ТЮЗа.
[5] Речь идет об опере-балете «Вий» отца , с успехом поставленном в Одесском оперном театре в 1984 году. В создании либретто оперы-балета участвовала мать Ирины
[6] Данный текст представляет собой машинописную рукопись неопубликованной статьи.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 |
