Авраам Бен Авраам (стр. 2 )

«Благословите нас, Рабби», — попросил Валентин. — Нам предстоит долгое путешествие, и мы надеемся многого достичь».

«Я знаю, что вы покидаете Польшу. Доброе дело, совершенное вами для двух несчастных евреев, стоит вам родины. Благое деяние вам зачтется. Ищите правду, свет и добро — вот мое тройное благословение».

Когда монахи дошли до темной улицы, Зарембо заметил: «Странный народ эти евреи. Как только базарная площадь затихает, они все превращаются в праведных, мудрых и святых людей. Ты обратил внимание на проповедника и его слушателей у синагоги? Они ютятся в убогих жилищах, но знают мир лучше, чем наши странствующие монахи. А этот чудный свет в глазах рабби Элияу! Он знает мир, астрономию и математику лучше, чем все наши ученые».

«Что ты думаешь об их чувстве братства?»

«Разве ты не заметил? Пока нас считали евреями из Берлина, нас ненавидели, но в глубине души ощущали родство и близость с нами. Когда узнали, что мы с другой стороны, то ненависть превратилась в уважение, но взгляды стали холодными и отчужденными. Железный занавес разделяет два мира».

«Но рабби Элияу был чистосердечен и очень великодушен».

«Он удивительный человек, словно по волшебству, притягивающий к себе все лучшее, что есть в каждом. Многие «опалят себе крылья...» Я читал что-то подобное у древних греков. Могла ли тебе в голову прийти дурная мысль? Мог бы ты рассмеяться в его присутствии?»

«Нет. Он старый или молодой?»

«Я не знаю. Его глаза выражают живость, а складки рта — тысячелетнюю мудрость».

«Ты мыслишь глубоко, Валентин. А вот мне было тяжело выдерживать его властный, проницательный взгляд и четкие определения».

«Наш епископ говорит крайне пространно и необыкновенно обтекаемо», — иронично сказал Валентин.

«Представь, что будет, если какие-нибудь молодые евреи осмелятся войти в монастырь...»

«Подобный пример мы уже видели собственными глазами, — перебил Валентин. — Бедный еврей был избит прежде, чем он смог пройти за ворота».

«Какой странный народ эти евреи».

Париж

Прошло две недели с тех пор, как молодой граф Валентин Потоцкий и его друг прибыли в Париж. Они благодарили Б-га за случай, произошедший у церковных ворот, потому что он позволил сменить узкую длинную улицу в Вильне на огромный сияющий город на берегу Сены. Какое великолепие открылось им! Чего только ни видели их глаза и ни слышали их уши! Здесь, среди суматошного разнообразия людей, можно было легко скрыться от любопытных глаз.

Благодаря связям отца Валентин Потоцкий мог бывать в аристократических салонах. В причесанном, напудренном парике он наносил визиты самым влиятельным семействам города. Манера держаться и говорить, которую Валентин усвоил еще в родном доме, соответствовала здешним аристократическим традициям. Но в душе Валентин глубоко презирал все это. Простолюдин Зарембо сопровождал своего друга и, таким образом, тоже был принят в высшем свете.

Днем они учились в семинарии. В отличие от польской, французская церковь противостояла светской культурной жизни, поэтому, чтобы :защищать свои интересы, ей были необходимы знания в этой области. Потоцкого, потомственного дворянина, озадачивало каждое новое открытие. Воеприятие Зарембо было более поверхностным. Вдали от родины юноши еще больше нуждались друг в друге, и их духовная связь становилась крепче с каждым днем. Но все же они сильно разнились. Зарембо был убежденным националистом. В Польше он вступил в некую организацию, ставившую своей целью обретение независимости. Здесь, вдали от дома, его пыл только разгорелся. Валентин Потоцкий не разделял взглядов товарища. События последних дней в Вильне не оставляли его даже в снах. Испуганный взгляд спасенной им еврейской девочки глубоко врезался в сознание. Он представлял себе рабби Элияу и размышлял над словами, услышанными от него. Иногда он просыпался с головной болью, повторяя мысли, пришедшие ему во сне. Зарембо шутил: «В огромном и прекрасном Париже нет места для еврейских образов и древней мудрости».

На узкой улице, недалеко от Сены, был расположен маленький ресторан, где собирались поляки. Здесь они могли на родном языке поспорить, пофилософствовать и даже пожаловаться друг другу на трудную жизнь. Сюда часто приходили обедать польские дворяне и генералы — эмигранты, заплатившие за свободу своим благополучием. Одетые чернорабочими, они обсуждали здесь свои планы. Все знали о том, что этот маленький дом напрямую связан как с Варшавой, так и с Вильной; всякое действие, предпринимаемое поляками против русских, должно быть одобрено в ресторане. Здесь никто никому не доверял, потому что любой мог оказаться графом или генералом, или даже переодетым шпионом. И посетитель, нашептывая что-нибудь на ухо соседу, не переставал при этом следить за окружающими. Мошенники, авантюристы, ночные гуляки заходили в ресторан, надеясь на «хороший улов в его мутной воде».

Зарембо живо участвовал в спорах о политике, в то время как Валентин сидел, погруженный в раздумья; его не интересовала ни выпивка, ни выпивающие, ни их разговоры, а лишь хозяин заведения — бородатый еврей в ермолке с длинными вьющимися пейсами, одетый в длинный сюртук. Он сидел в углу один, сосредоточенно склонившись над толстой книгой, раскачиваясь и напевая грустную мелодию. Время от времени, когда его жена выходила на несколько минут, он нехотя поднимался и, не глядя на посетителей, подавал напитки, сыр, чай или сельдь. Даже не пересчитав деньги, он бросал монеты в кассовый ящик, как будто боялся, что они замарают его пальцы, а затем возвращался к своей книге. Хозяин не обращал внимания на вопросы посетителей и не замечал их непристойных шуток. Польский язык, на котором он говорил, был сдобрен ивритом, идишем и немного французским, его манера разговаривать напоминала Валентину о еврейской Вильне. Этого нелюдимого человека звали Менахем Лейб. Он не забыл взять свой Талмуд, когда вместе с женой и детьми спасался бегством из маленькой деревушки под Гродно. Крестьяне выбили стекла в окнах его дома, изорвали белье и распороли перины так, что казалось, будто все вокруг покрыто снегом. Почему они так поступили? Это объяснялось где-то в Талмуде, но Менахем еще не дочитал до этого места. Тем не менее у него было объяснение, состоящее всего из одного слова — галут — изгнание.

Париж остался чужим для Менахема Лейба. Он принадлежал к батей мидрашам Вильны, где прошла его юность. Как он оказался в деревне? Йоэль Шенкер пригласил его обучать Торе своих сыновей, и Менахем Лейб не отказался: после многих лет голода и нищеты ему хотелось сытости и покоя. У Йоэля была дочь. Впервые Менахем Лейб увидел ее под хупой, и самые первые слова, сказанные ей были: «Ты сим освящена...» Йоэль пообещал обеспечивать зятя, и Менахем Лейб поселился в комнате рядом с таверной, упорно продолжая изучать Тору. Часть его доли в Олам Аба (Грядущем Мире) отходила к Йоэлю, который пока что лишь утолял жажду пьяных крестьян, а не свою жажду к Торе. Йоэль умер в расцвете лет; он несомненно получил свою долю в Мире Грядущем, но в этом мире источник всего необходимого для его зятя иссяк.

Теперь Менахем Лейб оказался перед необходимостью сделать выбор. И — кто бы мог подумать — его жена проявила качества, достойные славных и благородных дочерей еврейского народа. Эта женщина, способная вышвырнуть за дверь пьяного крестьянина, заявила, что не допустит, чтобы ее муж унижал себя обслуживанием посетителей в баре. Она справится с делами сама, будет трудиться день и ночь, лишь бы он мог продолжить изучение Гемары. Единственное, что она позволила ему — это сидеть в маленькой лавке рядом с ресторанчиком. Местные евреи обычно заходили туда, чтобы купить селедку, сахар или масло. Это не отнимало слишком много времени и не унижало его достоинства. А ресторан? Там не было места ни Гемаре, ни Менахему Лейбу. В лучшие для него дни покупатели не появлялись, и он сосредоточенно занимался. Жизнь его жены Бейлы была трудной: она должна была присматривать за детьми, количество которых все множилось; ее заботой было сводить концы с концами. Бейла уважала своего мужа, гордилась им, ухаживая, как за беспомощным ребенком.

Все шло хорошо. Дети росли, одни — румяные и крепкие, как их мать, другие — смуглые и хрупкие, как отец. Казалось, что всю жизнь они проживут мирно в маленькой деревушке. Но однажды в их дом ворвались крестьяне, неистовствуя и яростно обвиняя Менахема Лейба в том, что он мошенник, вымогающий у них последние деньги. Они опорожнили все бочонки с водкой, а сельдь и тростниковый сахар унесли с собой. Они выбили стекла и сломали крышу дома. Благодаря милости Ашема Менахему Лейбу и его семье удалось спастись. Добрый помещик спрятал их у себя в саду. Крестьяне были настолько пьяны, что не заметили убегающих евреев.

Итак, алкоголь спас еврейскую семью; воистину, неисповедимы пути Г-сподни.

Менахем никогда не мог толком объяснить, как он попал в Париж. Это было трудно для понимания — что-то вроде отрывка из Талмуда. Менахем вспоминал пограничный караул, стрелявший в них, многие страны, многие города, где камни свистели над их головами, а воздух взрывался криками: «Проваливайте!» Бейла, словно генерал армию, вела свою семью через все опасности. Где бы они ни останавливались, она заботилась о том, чтобы была вода и пища.

И вот, наконец, Париж. Ашем не покидает свой народ. Везде есть евреи и шулы, и бейт мидраши. Кто-то посоветовал Менахему Лейбу открыть маленький ресторан и дал взаймы необходимую сумму. Бейла с радостью поддержала это предложение. Огромная вывеска, написанная на идише и польском языке, гласила: «Польский ресторан. Здесь говорят по-польски». У входа всегда стоял горячий чайник и несколько бутылок хорошего вина. Никто не мог пройти мимо. Сюда заходили поляки, евреи, литовцы, путешественники, эмигранты, миссионеры, шпионы и несостоятельные дипломаты. Они посмеивались над хозяевами, «странными поляками», но приходили снова: чай был ароматный и недорогой, и полиция их здесь не разыскивала. Менахем Лейб и не подозревал, что он — владелец тайного политического клуба. Все это было так далеко от него. Париж был для Менахема таким же чужим, как и маленькая деревня под Гродно.

Акилос освещает путь

Если бы молодой граф Потоцкий подошел к Менахему Лейбу с чашкой в руке, то последний налил бы чая, взял монету и бросил бы ее без слов в кассовый ящик, даже не взглянув на посетителя. Но Валентин подошел к нему с сэфером и поэтому был удостоен продолжительного пристального взгляда. Юноша впервые заметил, что серые глаза Менахема Лейба под нависшими веками излучали доброту и были красными от переутомления. Широкий лоб владельца ресторана напоминал евреев, которых Валентин встречал в Вильне. Озадаченный, Менахем Лейб пристально посмотрел на молодого человека: «Вы еврей?»

«Нет. Но я знаю иврит», — улыбнулся Валентин.

Еврей не понял. Тогда Потоцкий объяснил: «В семинарии мы изучаем иврит и Библию в оригинале. Это очень трудно для нееврея. Вы не согласились бы немного помочь мне?»

Изучать Тору с гоем? От этой мысли Менахем Лейб расстроился. Обычно из этаГо ничего не получается. Разве мало неприятностей у меня и без этого?

«Кто Вы? Откуда?»

«Я бедный студент, странник из Вильны».

«Вильна, — оживленно повторил еврей. — Вильна. Родина талмидей хахамим. Родина Гаона». Произнося последние слова, он слегка приподнялся.

«Вы имеете в виду рабби Элияу?»

«Разве Вам известно, кто он такой?»

«Перед отъездом из Вильны мы посетили его, и он уделил нам немного времени».

Менахем Лейб вскочил на ноги, его лицо раскраснелось: гою так повезло. Я, Менахем Лейб, никогда не был доста-

точно удачлив и не смог увидеть Гаона. Я должен сидеть здесь, в чужом городе, ловя обрывки разговоров на польском и французском языках, а там где-то...

Он провел Валентина и его товарища в свою комнату. Разве могли они говорить о Гаоне среди картежников и пьяниц?

Юноши снова и снова пересказывали все, что им было известно. Но Менахему Лейбу этого казалось недостаточно. Когда молодые люди не смогли вспомнить одну или две фразы, произнесенные Гаоном, он вскочил и начал расхаживать по комнате из угла в угол. Менахем был необычайно возбужден.

«Что с вами? Удостоились видет, ь и слышать Гаона и не можете вспомнить каждое слово, сказанное им, и каждое его движение!»

В тот вечер юноши по-настоящему осознали, кто такой Рабейну Элияу и его народ; что такое евреи и их Тора. Это понимание стало мостом, соединившим Вильну и Париж, святого человека, уединившегося в клойзе, и буфетчика в ресторане, Авраама и Моше с рабби Элияу и Менахемом Лейбом.

* * *

Каждый вечер они втроем встречались в маленькой комнате, чтобы при свете масляной лампы изучать Тору. Пожилой еврей из Польши был странным учителем. Когда молодые люди пытались показать свои знания грамматики иврита, он отрешенно сидел, будто не понимая, зачем ему пытаются доказать, что он жив. Какое ему дело до того, какой корень у этого слова и почему оно стоит именно в этой форме? Слово было таким же живым, как и он сам. Как же можно было разбирать по частям что-то живое? Но когда начиналось обсуждение стихов Торы, Менахем Лейб преображался; он выходил из оцепенения и как бы становился частью обсуждаемого вопроса. Он не заучивал и не объяснял пасуким, а жил в них, растолковывая суть разными способами. Он не был ни преподавателем университета, ни теологом, который мог оставаться безучастным, как сторонний наблюдатель. Менахем Лейб жил в стихе. Все тело

его дрожало, худое лицо загоралось, будто желтые листья на осеннем солнце. Никогда прежде не видели молодые люди столь сильной связи между человеком и книгой, а они повидали много людей и много книг.

Вот пасук Торы. Над буквами и под ними — огласовки и интонационные знаки. Так произносили и пели стихи Торы из поколения в поколение, тысячи лет с того дня, как гора Синай окуталась дымом.

Берейшит (в начале) — от рейшит (начало, первый). Торой, которая называется рейшит, Ашем создал небо и землю.

«Откуда Вы это знаете?»

«Откуда? Из святой Гемары, из Мидраша. Взгляните сюда, Раши тоже так говорит. Смотрите сюда и слушайте».

«Так, — подумал Борис, — значит, эти теснящиеся буквы — это Раши. Их так трудно разобрать».

«Рабби Шломо сын Ицхака, — пересчитал Валентин, — жил примерно в 1100 году, во времена отцов церкви, писавших комментарии к Библии».

«Полагаю, Готфрид Булонский жил в то же время, — вмешался Борис. — Я не думаю, что Раши считал его выдающимся современником. Он был предводителем крестоносцев».

Менахем Лейб никогда не слышал ни о каком человеке, разве что тот был связан как-либо с Хумашем (Пятикнижием) и Раши.

«Вы знаете, рабби (так юноши называли своего учителя), много еврейской крови пролилось в те дни».

Это было ему известно из молитв о прощении, которые читают в Элуле и из кинот (плачей) Девятого Ава. Но какое это имело отношение к Раши?

«Когда мы учимся, мы не меняем предмет, — решительно заявил Менахем Лейб.

«Что это за маленькие квадратные огласованные буквы, напечатанные сбоку?»

«Это Таргум Ункелос, точный перевод-комментарий Ункелоса, римлянина, перешедшего в иудаизм. Гемара рассказывает о нем. Вам надо обязательно послушать.

Его звали Ункелос. Некоторые говорят — Акилас. Кто теперь может знать наверняка? В те времена было много

римлян и греков, перешедших в иудаизм. Ункелос был родом из знатной римской семьи. Его дядей был римский цезарь Адриан. Однажды он спросил Ункелоса: «Чем ты обеспокоен? О чем задумался?»

«Я хотел бы объехать весь свет и заработать денег».

«Прекрасно, — одобрил император, — позволь дать тебе совет: покупай много дешевого товара, его цена обязательно вырастет».

Что же сделал Ункелос? Он отправился в бейт мидраш, упорно учился, перевел Хумаш и возвратился знатоком Торы».

«А что сказал дядя Адриан, когда услышал об этом?» — спросили заинтригованные юноши Менахема Лейба, рассказывающего так, словно события происходили у них на глазах.

«Что же ты купил?» — поинтересовался император.

«Я несу это в себе. Это Тора. Я — еврей и исполняю еврейские законы», — ответил молодой римлянин. Адриан начал кричать на племянника и проклинать его. Но Ункелос сказал ему спокойно: «Не ты ли посоветовал мне купить самый дешевый товар? Что же еще ценится в мире дешевле, чем евреи и их Тора? Я купил этот товар, теперь он повышается в цене, поднимая меня с собою».

«Был ли Адриан удовлетворен этим?»

«Он мог бы быть удовлетворен, если бы не советники, да будут стерты их имена. Они угрожали, говоря, что боги будут мстить за святотатство Ункелоса, и народ взбунтуется, если грешник не будет наказан. Ункелос был заживо сожжен на костре, но огонь, горевший в его сердце, по-прежнему согревает миллионы евреев и освещает их путь. Палач развел костер больше обычного, чтобы смерть наступила скорее и положила конец страданиям. Потом он сам прыгнул в костер, дабы освятить имя Ашема: Ункелос пообещал ему долю в О лам Аба!»

«Откуда вы знаете эту историю?»

«Откуда?» — Менахем Лейб подошел к буфету, заполненному бутылками, и вытащил оттуда Талмуд. Он раскрыл его и прочитал эту агаду, переводя слово в слово.

«Это случилось во времена Апостолов. Многие из них погибли ужасно!» — заметил Зарембо.

«Апостолы умирали, как евреи», — сказал Валентин, все еще находясь под впечатлением услышанного.

«Римляне не признавали христиан. Они терпели только подлинных евреев и иудеев-реформаторов, которые считались менее опасными».

* * *

«В этой истории поразительна не столько сама смерть, — задумчиво размышлял Зарембо, когда они остались вдвоем с Валентином, — сколько живость и убедительность происшедшего и по сей день».

«Цена товара поднимается и падает. Это судьба иудаизма, евреев. Низвергнутые в ад и вознесенные до небес, пигмеи и великаны, в зависимости от точки зрения наблюдателя. «Евреев сравнивают со звездами и песком», — говорит наш рабби».

«Ты помнишь того еврея и его дочь у ворот церкви? И величие людей, слушавших проповедника? Помнишь? Либо оклеветанные, либо благородные, иного не дано. А дом рабби Элияу? Что-то необычайно живое движет ими, возвышая или унижая их».

«И наш рабби в ресторане — символ своего народа, живущего между звездами и пылью».

«Странный народ, эти евреи».

Еретики

Самые возвышенные темы обсуждались в дальней комнате ресторана. Нечасто позволял Менахем Лейб отклоняться от намеченного. Он с неодобрением относился к философии и всякого рода умственной гимнастике. Когда юноши начинали хвалить какой-нибудь стих из Торы или толкования Мудрецов, всегда сдержанный учитель терял самообладание: «Вы когда-нибудь изучали свою мать, чтобы узнать хороша ли она, красива ли?» Он занимался с молодыми людьми так же, как это делали в годы его юности, когда Менахем Лейб сам был учеником. Они следовали от книги к книге, от Письменной Торы — к Устной. Он почти забыл о том, что они были другой национальности и веры.

Оставаясь наедине, молодые люди обсуждали каждое новое понятие, каждый термин, которые они недавно открыли для себя. Менахем Лейб не мог принимать участие в их спорах: он занимался исключительно изучением Торы.

«Мне кажется неестественным столь непоколебимое соблюдение заповедей, — высказал Зарембо свои сокровенные мысли. — Так много алахических правил, касающихся самых мелких житейских дел, и так мало основ веры. Не гаснет ли искра морали под грудой законов, обычаев, заповедей и запретов? Как можно жить, неся столь тяжкий груз?»

«Зарембо, взгляни на людей, соблюдающих заповеди. Они живут. Их жизни прекрасны. Нравственность укоренилась в них так же, как и в самих мицвот. Разве ты не понимаешь, что заповеди есть не что иное, как основа того, к чему мы прикрепляем ярлык «мораль».

«О чем это ты?»

«Я имею в виду законы Шабата. Например, нищий стоит у дверей дома состоятельного человека. И вот нас учат, как можно и как нельзя подавать ему хлеб. Нам не говорят:

«Дай голодному часть своего хлеба»; ведь каждый еврейский ребенок знает это. Нищий, всегда стоящий у порога дома, — классический пример, используемый для разъяснения законов Шабата. Таким образом алаха основывается на старейшем в мире кодексе нравственности».

«Ты разбираешься во всем значительно лучше меня. Именно поэтому я очень встревожен».

«Ты беспокоишься обо мне?»

«Разве ты не заметил, как нам не доверяют в семинарии? Мы слишком явно проявляем свою любовь к иудаизму».

«Ты имеешь в виду мой ответ монаху-доминиканцу Андреасу? Он всего лишь хотел доказать, что существует заповедь постоянно преследовать евреев, потому что Б-г изгнал их на многие столетия».

«Это как раз то, о чем я думал. Совсем необязательно было цитировать притчу рабби Акивы. Для монаха-доминиканца Талмуд ничего не значит; и кто такой для него рабби Акива? Давным-давно римляне убили этого раввина, а теперь, в наши дни, доминиканцы жгут Гемару».

«Зато какое сильное впечатление произвела притча на семинаристов!»

«Тем больше оснований у Андреаса не прощать нас. Теперь, размышляя над притчей, я понимаю, что она не совсем логична. Император спросил: «Если ваш Б-г любит бедных, почему он не обеспечивает их? Если он лишает людей пищи, какое право вы имеете кормить их? Может ли человек вести себя как радушный хозяин по отношению к рабам, которых изгнал царь?» Раввин в ответ рассказал историю о принце, которого изгнал отец, чтобы тот раскаялся. «Разве не вознаградил бы щедро царь любого, кто приютил его единственного сына?» Этот вопрос сводится к следующему. Люди — рабы Б-га или его сыновья? И никакого решения не предлагается».

«Римляне, возможно, и не нашли бы решения. Но евреи знают, что они сыновья Б-га».

«Андреас был в бешенстве от твоего ответа».

«Да, потому что ему нечего было возразить».

«Валентин... Может быть, было бы лучше не ходить больше к Менахему Лейбу?»

«Ты боишься, Зарембо?»

«Нет. Но ничего хорошего из этого не выйдет. Мы поступаем нечестно».

Валентин пристально посмотрел на своего друга: «Ты был помазанником света и истины. Тем не менее ты трепещешь перед светом, а путь истины называешь нечестным». «Я опасаюсь за твое будущее, Валентин». «Ты думал об Ункелосе?»

«Много. И о его дяде Адриане. И о графах, принцах и епископах. Твоя семья, Валентин, более сведуща в сожжении людей на кострах, чем в изучении Талмуда. Возможно, что они в этом деле даже опытнее самого Адриана». «Значит, ты хочешь отвернуться от света?» «Пока не поздно. Ради тебя. Мне-'то ничего не будет. Без тебя я просто нищий, которого никакой Адриан не станет разыскивать. Я могу жить как вздумается. Но ты — граф Потоцкий».

Валентин вспомнил глаза еврейской девочки из Илии. Это они приказали ему следовать своей судьбе. Так он пришел в дом Рабейну Элияу, и так он попал в Париже к Менахему Лейбу.

* * *

Несколько месяцев спустя двое еретиков были преданы церковному суду. Им грозили отлучением от церкви, если они откажутся публично покаяться и принять епитимью. Еретикам судебное разбирательство было безразлично: в душе они уже давно отреклись от церкви, и ее решения их больше не волновали. Они достигли таких успехов, что теперь могли изучать Талмуд с комментариями самостоятельно, знали много глав Мишны, усвоили талмудический образ мышления. Изучив Икарим, Кузари, Ховот Алевавот и многое из писаний Рамбама и Рамбана, юноши постигли основы иудаизма. Суд оставил их равнодушными, хотя там им пришлось нелегко. После трибунала Валентин и Борис отправились в ресторан Менахема Лейба, где так часто утоляли жажду Б-жьим Словом, и Потоцкий произнес: «Рабби, сегодня мы уже знаем достаточно, чтобы обратиться к практике — принять иудаизм, помоги нам».

Менахем Лейб давно позабыл, что их разделяла пропасть. Он побледнел, предчувствуя беду. Какой-то внутренний голос нашептывал ему, что теперь все изменится. Пришло время решать.

«Кто я такой?» — думал он.

Опасность нависла над ним, но он не мог понять, откуда она исходит. Что мог бедный польский еврей знать об этом?

Вместе с учениками Менахем Лейб отправился к Раву Ицхаку Перейре, чей страх перед инквизицией был наследственным. Он внимательно выслушал посетителей, а затем спросил, что же привело их к такому решению. Быть может, молодые люди хотят жениться на еврейских женщинах?

«Нет». Они были помазанными священниками и поэтому никогда не думали о женитьбе.

Священники? Рав содрогнулся от этой мысли. Каким антисемитским страстям я могу позволить разыграться, если помогу обратить одного священника, не говоря уже о двоих?! Доминиканцы в Париже очень могущественны. Их полномочия почти не ограничены, и влияние при дворе короля велико.

«Мы в изгнании, — печально произнес он нараспев. — Мы живем не в Голландии, не в Амстердаме».

Юноши все поняли. Вернувшись в ресторан, они простились со своим учителем. Его голос дрожал от волнения, тяжелые веки прикрывали глаза. Менахем Лейб Акоэн благословил молодых людей: «Еворхеха... Да благословит вас Г-сподь».

В тот же вечер Валентин Потоцкий и Борис Зарембо выехали из Парижа в Амстердам.

КНИГА II

Амстердам

В Голландии, и в Амстердаме в частности, евреи были свободны, в отличие от своих собратьев в других странах, которых в лучшие времена сковывали запретами и ограничениями, а в худшие травили и гнали открыто. Даже до того, как правители Голландии закрепили свободу в официальных документах, добросердечное отношение простого народа согревало евреев и давало ощущение истинной свободы.

* * *

В Элуле 5310 года, спустя шестьдесят лет после того, как Фердинанд ввел инквизицию в Испании, в те времена, когда костры аутодафе горели в Мадриде, Севилье и Лиссабоне, более десятка изможденных евреев в испанском платье постучались в дом на Еврейской улице в городе Эмдене. Позади у них осталось многодневное плаванье на парусном судне, во время которого моряки забрали то немногое, что у них было. Едва живые от истощения, не оправившиеся от звона колоколов и костров, пожиравших их собратьев, они просили лишь об одном: «Рабби, прими и признай нас. Мы — кающиеся сыны еврейских отцов, тайно учивших нас почитать Ашема. Но церковь зажала нас в стальные тиски. Нам удалось спастись. Прими нас!»

Учтивый человек невысокого роста, молча открывший дверь беженцам, рав Моше Ури с любовью принял несчастных. Их было слишком много для его маленькой квартиры, поэтому он открыл шул и бейт мидраш для беженцев. После непродолжительного отдыха рав переправил их из крошечного Эмдена, где каждый незнакомец был на виду, в большой Амстердам, жители которого были слишком заняты, чтобы обращать внимание на рабби и его спутников.

В нескольких квартирах рядом с Амстелем была основана первая еврейская община. Юношам, еще не вступившим в завет Авраама Авину, рав Моше, опытный моэл, сделал обрезание. Он учил Торе тех, кто был насильственно с ней разлучен, и они впитывали все новое, как будто уже слышали его ранее.

Наступили первые для амстердамской общины Дни Трепета. В глубоком подвале старого заброшенного рыбацкого дома, среди запахов гнили, смолы и рыбы евреи наспех соорудили шкаф для хранения свитков Торы и биму — возвышение, необходимое для праздничного чтения Торы. Новообращенные, одетые в белое, с бледными лицами, стояли вокруг рава Моше, который трогательно говорил о возвращении сынов к своим отцам. Слезы подступали к глазам слушающих, в ушах все еще звучало ужасающее потрескивание пламени, они до сих пор ощущали качку уносимого штормом парусника. Но все это исчезало, когда мощные волны радости поднимались из глубины их еврейских сердец. Гордое пение звучало громко, его было слышно даже на улице.

На Рош Ашана соседи впервые заинтересовались незнакомыми людьми и их странным языком, но, как только те ушли, о них позабыли. Однако, когда их снова увидели на Иом Кипур, подозрения разгорелись с новой силой. Кто знает, что на уме у этих чужестранцев? Соседи вызвали полицию: раз люди говорят по-испански и выглядят, как испанцы, то они вполне могут быть шпионами, ведь Голландия воевала с Испанией.

Дом был окружен.

«Эй вы, шпионы, выходите!»

Несчастных, бежавших из Испании, спасая свои жизни, подозревают в Голландии в том, что они испанские агенты. Вот вам типично еврейское счастье!

Полицейские были ошеломлены, увидев облаченных в белое «шпионов». И вот в который раз евреи дрожали перед полицией. Им был известен только один тип следователя — инквизитор. Неужели исповедальной молитве, которую они только что прочли, суждено стать последней в их жизни? Но рав Моше Ури знал язык этой страны. Он объяснил сержанту, в чем дело, тот был крайне удивлен и отвел рава к своему капитану, который, в свою очередь, отправил главу еврейской общины к одному из членов городского совета. «Испанцы» были отпущены, а рав Моше... приглашен на ближайшее заседание городского совета. Все от души поемеялись над «шпионской» историей. Мэр города от имени всех собравшихся сказал: «Если это все, что вам нужно, молитесь, сколько душе угодно. Молитва еще никогда не приносила вреда. Но мы хотим поставить одно условие: молитесь открыто, здесь не Испания, вы знаете».

* * *

Итак для первой еврейской общины в Амстердаме наступила эпоха полной свободы вероисповедания. Благодаря притоку эмигрантов и детям, которых Ашем даровал евреям во множестве, численность общины быстро росла. Двести лет спустя, когда Потоцкий и Зарембо появились в столице Голландии, имея при себе паспорта дворян и рекомендательные письма, в городе существовало уже три еврейские общины; в каждой был свой рабби, бейт мидраш и кладбище.

Огромной общине выходцев из Португалии, возглавляемой хахамом равом Давидом Исраэлем Элияу, принадлежал самый красивый и большой шул в Европе. Немецкая община, которая была ненамного моложе португальской, славилась своей ешивой. Эту общину возглавлял рав Арье Лейб Лёвенштамм, зять великого Хахама Цви. Кроме того, существовала община недавно прибывших польских евреев. Здесь Борис и Валентин почувствовали себя как дома. Они не спеша объехали весь Амстердам; за последнее время их бороды и пейсы отросли, и, когда они надели польские сюртуки, то стали абсолютно похожи на учеников ешивы.

Мышлением и манерой говорить они не отличались от других польских евреев, а в знании Торы — превосходили многих. Больше года молодые люди углубленно изучали Тору, привыкали к местным обычаям и уже почти забыли странный мир, из которого пришли. Прямодушие Валентина не позволяло ему продолжать этот маскарад. Он чувствовал, что обязан официально порвать с прошлым и всецело посвятить себя служению Истине и Вере, которую он сам выбрал. В польской общине не было человека, наделенного такими полномочиями, чтобы помочь обращению в иудаизм, поэтому друзья отправились к раву немецкой общины.

Они застали рава Арье Лёвенштамма за томом Гемары. Этот высокий седобородый человек приветствовал юношей так же, как всех учеников ешивы, многие из которых посещали его ежедневно. Он часто видел Бориса и Валентина в бейт мидраше и поэтому принял посетителей так естественно и просто, что молодые люди сначала не могли решиться изложить свою просьбу. Он спросил, что привело их к нему в дом, явно предполагая какие-то сложности в понимании текста Писания. Юноши поняли, что у них нет другого способа общения с Равом, кроме как посредством Гемары; в противном случае это было бы равносильно попытке проникнуть без ключа в закрытую дверь. Валентин вдохновенно процитировал высказывание мудрецов, соответствовавшее их ситуации.

«Рабби, имеет ли гой свою долю в Торе?»

«Мы знаем из слов Хазал (Мудрецов, благословенна их память), что даже идолопоклонник, изучающий Тору, может достичь уровня Первосвященника.

Но разве Гемара не провозглашает: «Ты зовешься адам (человек), но народы мира не зовутся адам!»

Противоречие в Гемаре. Зачем же написано так много томов, зачем столько еврейских ученых появилось на свет, для чего существует Лейб Лёвенштамм, если не для того, чтобы разрешить столь очевидное противоречие?

Рав проанализировал оба утверждения, разъяснил каждое в отдельности, сравнил их и противопоставил. Кроме того, он рассказал, что думает по этому поводу рабейну Элияу, Гаон из Вильны. Молодые люди были поражены, насколько же всеобъемлющей была духовная мощь иудаизма, если затворник, скромно живший в Вильне, был источником света, дошедшего до Амстердама! Поистине, дом еврея везде, где изучают Тору. Он не может быть чужестранцем.

Кроме того, рав Элияу дает ответ на вопрос, поставленный Валентином, и на основе лингвистического анализа.

Среди различных синонимов слова человек только слово адам не имеет множественного числа, потому что в нем заложена идея индивидуальности, будь то отдельная личность или отдельная нация. Только еврейский народ называется адам, потому что он единое целое».

«Мы бы тоже хотели принадлежать к адам».

«Что? Что вы имеете в виду?»

Юноши обо всем рассказали. Рав не верил, не мог поверить в то, что услышал.

«Но... как могут бородатые евреи с длинными пейсами... хотеть стать евреями?» Он решил посовещаться с хахамом из португальской общины, который лучше разбирался в этих вопросах, т. к. к нему с подобными проблемами постоянно приходили маранос. , грузный пожилой человек, с мудрыми глазами, выслушал юношей. Он не удивился, так как был убежден, что они также из испанских или португальских маранос. Рав не поверил им даже после того, как Валентин и Борис предъявили польские документы.

«Это не является достаточно убедительным, потому что маранос бежали и в Польшу, где становились графами и министрами, как и у себя на родине. Наверняка вы потомки маранос. В ваших жилах, должно быть, течет еврейская кровь», — и он повернулся к раву Лёвенштамму. — Таких людей мы просто обязаны обратить в иудаизм, для нас они просто баалей тшува — вернувшиеся. Тем не менее даже в этом случае мы придерживаемся стандартной процедуры предостережения геров перед обращением».

«Сначала мы должны убедиться в чистоте их намерений. Существует ли какая-нибудь сторонняя причина, по которой они решили переменить вероисповедание? Любовь к женщине, например?».

«Главная причина, — заговорил Зарембо, — это действительно любовь, наша огромная любовь к Б-жественной Истине, которая притягивает нас, как солнечный свет растение».

«Кроме того, — заметил рав, — мы должны предупредить искателей Правды о тяжелой доле евреев, что подобна участи одинокой овцы среди семидесяти волков».

«Но Великий Пастух охраняет ее», — заметил Валентин.

«Кто бы ни присоединился к Его стаду, он должен принять всю тяжесть ярма, называемого галутом».

«Да, нам известно об этом, — сказал Зарембо, вспомнив случай на улице Тумы. — И мы принимаем это». Потоцкий

кивнул в знак согласия, подумав: «Неужели я никогда не забуду ту испуганную еврейскую девочку? Неужели ее образ никогда не перестанет преследовать меня?»

«Ашем требует жертв от Своего народа. Тарьяг мицвот — шестьсот тринадцать заповедей и запретов; заповедей столько же, сколько органов в человеческом теле, число запретов соответствует количеству дней в солнечном календаре. Новый запрет — каждый день. Каждый рассвет заново соединяет нас с Хозяином Вселенной. Это отличает нас от всех других, связанных с Б-гом лишь семью заповедями».

Юноши это хорошо знали: они уже целый год прожили как благочестивые и усердно занимающиеся евреи. Итак, к раббаним присоединился третий рав, 1!то позволило им образовать Бейт-дин, который наблюдал за последними этапами: обрезанием и погружением в микву. В Португальской общине моэли были опытнее многих хирургов. Более чем за двести лет своего существования община приняла немало маранос, искавших пристанища в Голландии.

Так граф Потоцкий и Борис Зарембо стали кашерными, настоящими евреями. Валентин получил имя Авраам бен Авраам, а его друг — Барух бен Авраам.

Предначертание

Они достигли конца долгого пути, осуществили безрассуднейшую мечту. Позади лежала дорога, полная трудностей. Впереди ждали новые тревоги, значительно отличавшиеся от тех, что мучили их в годы душевных сомнений.