Авраам Бен Авраам (стр. 5 )

«Нас интересует один человек. Мы напали на его след. Он связан с владельцем ресторана, которого только что здесь похоронили. Судя по вашей реакции, вы кое-что знаете об этом. Хотите заработать кучу денег, соглашайтесь работать со мной».

Авраам почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Усилием воли он заставил себя успокоиться и ответил: «Я полагаю, что мог бы с Вами договориться. Но прежде мне необходимо съездить в гостиницу, где я остановился, и уладить некоторые дела. Мы можем встретиться через два часа. Где?»

«В маленьком кабачке у рыболовной верфи».

«Прекрасно. Тогда увидимся через два часа».

Авраам бросился в гостиницу и, быстро собрав вещи, направился по узкой тропинке полем к ближайшей деревне. Там он остановил крестьянскую повозку и доехал до Версаля. День и ночь он двигался то пешком, то в повозке или на корабле, пока не достиг Богемии, за дружескими горами которой многие евреи укрылись от доминиканских инквизиторов.

КНИГА III Свет спасения

Прага

В Праге наступали новые времена. Тревожные ветры перемен сотрясали стены гетто еще в дни правления Марии Терезии и позднее, когда Иосиф Второй стал осуществлять свои реформы. Евреи, служившие кайзеру при дворе, были посредниками между гетто и окружающим его миром. Человеку, сидевшему на раввинском троне, надлежало быть осторожным и решительным, его глазам видеть то, что произойдет в будущем, а сердцу — быть полным любви к своему народу. Таким и был рав Ехезкель Ландау, один из глав общины, редкий человек в еврейском мире, одно присутствие которого оказывало на людей огромное влияние. Его необыкновенное красноречие покоряло, вдохновляло и возвышало слушателей. Почитаемый общиной, он пользовался уважением правительства и Императрицы. Подобно стене, объединяющей и разделяющей одновременно, он стоял между гетто и окружающим миром. С одной стороны, он призывал общину выполнять свой долг перед империей, проявляя благодарность за терпимость по отношению к евреям. А с другой стороны, он мудро оберегал внутреннюю жизнь общины, защищая ее от новых веяний.

Авраам, все еще удрученный событиями в Париже, сидел за столом против рава Ехезкеля Ландау и внимал каждому его слову. Этот «ливанский кедр» воистину был настолько переполнен заразительной бодростью, что наделял силами слабого. При общении с ним не возникало ощущения его абсолютной святости или отдаленности от мирского, как в присутствии Виленского Гаона. Рав Ехезкель был воплощением аристократической выдержки, славой Еврейского Дома, его надежной опорой. Будучи в курсе всего, что происходило в еврейской жизни, он со знанием дела обсуждал проблемы, возникавшие в Берлине, Гамбурге, Польше и на Ближнем Востоке. Словно раскрытую книгу, читал он жизнь еврейского народа. Он мог смеяться и шутить, как рав Йонатан Эйбешютц, мог вспылить, подобно раву Яакову Эдмену, а мог быть загадочно молчалив или взвешивать каждое слово мудрости, как Гаон.

Несмотря на то, что рав Ехезкель не достиг высот, покоренных упомянутыми гениями, сочетание этих качеств и уместное их применение ставило рава, по мнению Авраама, выше всех остальных. Уже была выслушана большая часть рассказа, и глаза собеседника наполнились слезами, когда он услышал о трагедии Менахема Лейба. Рав заметил: «Понастоящему великие и святые люди никогда не бывают знамениты, никогда не становятся вождями или учителями. Они разбросаны тут и там, неизвестные, неузнанные. Менахем Лейб, спасший души от тьмы, а потом отдавший свою, был одним из тридцати шести тайных праведников. Ангелы встретили его».

«Но, рабби, разве я не был обязан спасти его, узнав, что им нужен был именно я, а не он?»

«Вы бы не спасли его. Две благородные души были бы потеряны. Вероятно, у Вас иное предназначение».

«Когда-то я думал, — мрачно сказал Авраам, — что моей задачей является упрочение мира между евреями. Этот путь изобилует препятствиями. Возможен ли успех? Может быть. Если Прага, Амстердам, Франкфурт и Вильна объединятся».

Они стали говорить об Альтоне. За пределами Альтоны-Гамбурга-Вансбека ни один город, кроме Праги, не придавал большого значения раздорам в Трех Общинах. В Праге помнили рава Йонатана молодым даяном (судьей), покорявшим еврейские сердца классическими драшами и завоевавшим души мудростью Торы. Он с успехом мог бы занимать «трон» рава Ехезкеля Ландау, если бы не обстоятельства, которые привели его сначала в Мец, а затем в Альтону. Его имя по-прежнему связывали с Прагой; его так и называли во всем мире — рав Йонатан из Праги. Прага гордилась своим равом Йонатаном, когда прославились его труды, и Прага страдала, когда он страдал. Все, за небольшим исключением, были на его стороне, считая, что рав Йонатан обвинен необоснованно, а все претензии к нему вызваны лишь ревностью, завистью и подозрениями бессовестных людей, нашептывающих слова раздора раву Яакову Эмдену.

Еще живя в Ямполе, рав Ехезкель Ландау стремился уладить конфликт. Он день и ночь занимался анализом причин конфликта, изучал проблему со всех сторон и, наконец, пришел к заключению: «Амулеты, служившие основой для аргументов и контраргументов, были написаны неверно: с позиции рава Яакова Эмдена их можно понять даже как богохульство. Это доказывало, что рав Йонатан не мог написать их. Он великий человек, истинный хахам, и тот, кто оговаривает его, оскорбляет Тору и одного из ее величайших мудрецов. Он, рав Йонатан, должен отречься от амулетов, и мир будет восстановлен».

Рав Ехезкель и его коллеги в бейт-дине надеялись, что этот компромисс станет началом восстановления мира в Альтоне. Разве не лучше уничтожить несколько неверно написанных бумаг для того, чтобы спасти репутацию великих людей?

Но все надежды были разрушены светлобородым эмиссаром из Амстердама, приехавшим в Прагу через Альтону-Гамбург и Париж.

«Надежды на мир нет. Рав Йонатан признался, что написал некоторые из амулетов, вкладывая в них иной смысл».

«В таком случае рав Йонатан написал то, чего сам до конца не понял. Возможно, он в чем-то не разобрался или поспешил с выводами, это иногда случается даже с величайшими из умов. Честь рава Йонатана не пострадает, но амулеты должны исчезнуть».

«Сатана создал такую пропасть между ними, что даже это решение вряд ли сможет их примирить».

Мечты о единстве

Долгие годы размышлений о спорах в еврейских общинах привели рава Ехезкеля Ландау к идеям, нашедшим отражение в его драшах и алахических реСпонсах. Эти идеи достигли Амстердама и Альтоны. Авраам тоже слышал о мечте рава Ехезкеля воздвигнуть через реки и моря гигантский «мост», способный объединить еврейский мир. Это и привело его в Прагу. Пробираясь через Чешский Лес, Авраам тешил себя мыслью о том, что мог бы стать связующим звеном в разорванной цепи еврейского мира.

Теперь он, завоевав доверие великого человека, сидел у его ног и внимательно слушал каждое слово, слетавшее с уст рава. Когда разговор коснулся разногласий в общинах, лицо рава Ехезкеля помрачнело. В море еврейских проблем и противоречий спор в Альтоне казался ему лишь одним из течений, создающих гигантские волны. Учение рабби Исраэля Баал Шем Това наделало шума в Вильне. В священной общине Франкфурта по этой же причине бушуют раздоры между двумя группами. Здесь, в древней общине Праги, где Ашем, да будет Он благословен, даровал нам благосклонность королевской семьи и министров, нет истинного единства членов общины. Только боязнь правительства, наказания бейт-дина и глав общин сдерживают бунтарей, нечестивцев и наглецов. Из Берлина приходят сообщения, смысл которых неясен. Повсюду вражда, раскол...

И геула (избавление) отдаляется всеми этими людьми с холодными сердцами, неспособными объединиться в любви. Как можно спасти эти растревоженные сердца и души? Где та рука, которая укажет выход из тупика к духовной свободе?

«Еврейство в изгнании постоянно стремилось добиться единства, используя способы, наиболее доступные в тех условиях. В славные дни существования Храма евреев объединял Санхедрин — Верховный Суд. Впоследствии эту функцию выполнял экзиларх в Вавилонии, а позднее — ешивы гаонов, являвшиеся центром, самим сердцем еврейского народа. В кастильской Испании еврейские министры, следовавшие всем предписаниям Торы, достойно представляли свой народ при королевском дворе. В Германии Рабейну Гершом узаконил провозглашенные собранием раббаним поправки к указам и постановлениям, которые действуют и по сей день. Даже теперь Совет Четырех Стран, основанный двести лет назад, по-прежнему силен, хотя и утратил частично былую славу. Хорошо бы и в наши дни создать подобную организацию, способную объединить еврейство и разрешить все противоречия, раздирающие его на части и сеющие смятение в еврейских умах. Разве не время положить конец конфликту в Альтоне, который есть не что иное, как результат непонимания и разобщенности?»

«Разве в каждой стране не свой особенный тип галута? Свои заботы и тревоги? Свои особенные традиции? Как может одна центральная власть разрешать все проблемы и устанавливать единую для всех Алаху?»

«Никто не может вмешиваться в обычаи какой бы то ни было страны. Но в области глобальной политики, где только Тора — наш критерий и компас, именно центральная власть укажет путь. Первый шаг — основание организации, служащей целям единства, где, будут представлены все, кто верит в Ашема и Его Тору. И Амстердам, и Прага, и Франкфурт. Из Альтоны-Гамбурга — и рав Йонатан, и рав Яаков Эмден. Из Вильны — рав Элияу. А из Межерича — рав Бэр Магид...»

Авраам слушал, глаза его горели. Огни славы озаряли его. То была его мечта со дня обращения. В этот миг он ясно понял, для чего был призван к служению Ашему. Душа его ликовала.

«Рабби, — попросил он шепотом, — позвольте мне принять участие в этом деле. Разрешите стать предвестником мира, эмиссаром. Понимаете, рабби, с юности я посвятил себя служению, я хочу служить Ашему, Б-гу евреев».

«Чем Вы намереваетесь заняться?»

«Отправиться во Франкфурт, Лиссу, Люблин, где собирается Совет Четырех Стран, в любое место, где евреи мечтают о единстве. Ваше имя, рабби, откроет передо мной сердца и двери. А напоследок я поеду в Вильну, к великому раву Элияу, дабы укрепить наше дело его одобрением».

Рав Ехезкель нахмурился: «Вы забываете, мой юный друг, что путешествие в Вильну скорее всего закончится Вашим сожжением на костре. Можем ли мы терять драгоценную жизнь из-за дела, успех которого весьма сомнителен?»

«Зачем тогда Всевышний призвал меня на службу?»

«Б-г не желает ненужных жертв».

«В таком случае Его милосердие защитит меня, и миссия будет успешной».

Рав Ехезкель пристально вглядывался в лицо Авраама. В синих глазах разгоралось пламя, худое тонкое лицо, крепко сжатые губы свидетельствовали о напористости и непоколебимой решимости.

Именно так, вероятно, выглядели пророки и святые, избранные Б-гом, чтобы изменить историю, выполнить свой долг по убеждению, а не принуждению на благородной службе Ашему.

Франкфурт: дом, поделенный на части

Мир? В стенах древнего гетто Франкфурта-на-Майне его не было. Внутренние и внешние противоречия разделили общину на два лагеря.

Вокруг Иеуды, сына Менделя Кульпа, уважаемого человека, понимающего все трудности эпохи, собрался большой круг людей, материально и духовно обездоленных. К ним присоединилась беспокойная молодежь, требующая более свободного доступа к управлению общиной. Они настаивали на четком своде постановлений, гарантирующих права и облегчающих жизнь «маленького человека» в общине. От казначеев требовалась регулярная отчетность; привилегии рава и глав общины, по их мнению, должны были быть ограничены. Новый закон о выборах должен отменить особые права, которыми пользовалась та часть общины, представители которой занимали почетные должности. Каждый, кто поддерживал новые веяния и имел причины для недовольства существующим порядком, оказывался в группировке Кульпа.

Бэр и Моше, сыновья Лейба Канна, были приверженцами старых методов управления. Моше Канн, глава общины и ее рав, был зятем венского рава Шимшона Вертхаймера, а также пользовался поддержкой правительства. Широкий круг его учеников и друзей группировался вокруг клойза. Бейт-дин и община считались с мнением Моше Канна. Оба брата завоевали уважение людей знанием Торы, мудростью и добрыми делами. Бэр являлся директором благотворительных организаций, основанных еще отцом, фонды которых щедро пополнялись из его собственного кармана.

Имена Канна и Кульпа стали знаменами, рубежами, разделяющими левых и правых.

Если вам по душе старый порядок, значит, вы принадлежите к каннистам. Если вы проявили себя по-новому и вас раздражают замшелые устои, тогда вы относитесь к кульпистам.

То было замечательное время для людей, подобных Баруху Штурмфусу. Его левая нога была постоянно поднята, чтобы шагнуть вперед, тогда как правая безвольно волочилась позади. Такие как Барух были в каждом гетто: чахлая бородка, одежда в вечном беспорядке, — казалось, он всегда тут как тут. Ни одно общинное или семейное событие не обходилось без него. Ни одна свадьба, похороны или собрание не проходили без его участия. Порой казалось, что Барух Штурмфус присутствует одновременно в нескольких местах.

Никто не знал, чем он зарабатывал себе на жизнь. Это был холостяк неопределенного возраста, который принимал горячее участие в сватовстве, но никто не мог с уверенностью сказать, удалось ли Баруху составить хоть одну пару. Он никогда не проходил мимо рынков, хотя никто не знал, какой товар он покупал или продавал. Он никогда не пропускал миньян или лекцию, между тем никто не ведал, когда он молился и умеет ли он читать. Барух должен был там присутствовать ради людей, ради новостей.

Звезда Баруха Штурмфуса взошла одновременно с возникновением конфликта между кульпистами и каннистами. Настал его час. Каждый день он совершал обход: «Шалом алейхем, реб Моше. Вы уже слышали, что они решили в доме Иеуды Кульпа? Злятся на семью Каннов и на Вас, мой учитель. Что же им нужно, в конце концов? Новых постановлений. Что это за разговор? Неужели они хотят выбрать сапожника Нахума Мейера или ночного сторожа Бэра Вахтеля в Совет общины? Плохие времена настали для нас. Молодежь хочет все разрушить... Хуцпа растет. Времена Машиаха, как обычно говорит мой хороший друг, рав Яаков Иеошуа. Или...»

«Рад Вас видеть, реб Иеуда. Вы слышали, что говорили в шуле после лекции реба Моше? Они хотят, чтобы рав отлучением наказал всех, кто требует справедливости для бедных. Я направляюсь к моему другу, ребу Моше Раппу, чтобы услышать его мнение».

Никто не придавал его словам никакого значения. Но, когда хотели узнать, что делается в лагере противника, прибегали к услугам Баруха Штурмфуса и ему подобных.

Назначение рава Яакова Иеошуа Фалька главным равом Франкфурта усилило разногласия между враждующими группировками.

Любой город мог бы быть счастлив, имея равом величайшего из гаонов, автора знаменитого комментария Пней Иеошуа. Однако Моше Канн продемонстрировал излишнюю заинтересованность и чрезмерную активность при выдвижении рава Фалька, что позволило предположить, что рав обязан своим положением этой семье. Моше первым поставил подпись под назначением рава. Оппозиция мгновенно поняла, что «новый рав благословит старый путь и будет плясать под музыку, заказанную Каннами: все в ущерб «маленькому человеку, который платит налоги, а с его мнением не считаются». Именно с таких позиций оценивалось все, что делал рав. Народ, не могущий по достоинству оценить его гениальность, принимал его честность и объективность за непоколебимую приверженность старым порядкам. Люди стали роптать. Талмидей хахамим в группировке Кульпа поддерживали мир «во имя чести Торы», но они не останавливали провокаторов и доносчиков; они ничего не видели, ничего не слышали и ничего не делали.

Сначала мятежники не осмеливались действовать открыто. Их сдерживал авторитет бейт-дина, честь которого находилась под неусыпной охраной Совета общины. Однако, когда волны альтонского раздора достигли Франкфурта, конфликт разгорелся с новой силой. Центром его стал рав Иеошуа, которого вынуждали занять определенную позицию в отношении спора в Трех общинах. Несмотря на то что он отказывался вмешиваться в этот спор, на него оказывали давление из Альтоны-Гамбурга, Амстердама, да и в самом Франкфурте. Наконец, рав был назначен арбитром для вынесения окончательного решения. Он тщательно изучил все обстоятельства и постановил: часть рукописей должна быть спрятана, дабы не запятнать чести автора; раву Йонатану следует публично признать свои ошибки и отречься от амулетов.

Альтона отказалась принять этот вердикт, расценив его как оскорбление рава Йонатана. Как только рав Яаков Иеошуа, побуждаемый равом Хельманом из Майнца, объявил херем на амулеты, не упоминая, однако, имени их создателя, огонь вражды вспыхнул во Франкфурте. Внезапно у рава Йонатана появилось столько же друзей, сколько врагов было у рава Иеошуа. Все они объединились под лозунгом борьбы за рава Йонатана, а на самом деле — в надежде сломить человека, поддерживающего их противников.

Ламданим (знатоки Торы) и «лучшие» люди в группировке Кульпа восприняли это обстоятельство как возможность выйти на передовую в сражении против рава Франкфурта. Они считали, что война ведется во» спасение преследуемого знатока Торы из Альтоны.

Участились случаи проявления непокорности и хуцпы по отношению к раву: в шуле, в бейт мидраше и даже в залах бейт-дина. Рав Яаков Иеошуа с опущенной головой и разбитым сердцем был окружен раздраженными лицами и враждебными глазами. Но он ни на йоту не изменил своим принципам.

После рава Моше Канна самым уважаемым членом общины был рав Моше Рапп, старейший судья и преданный друг рава Йонатана Эйбешюца. Рав Моше Рапп почитал рава Йонатана, поэтому все происходящее очень огорчало его. Но, по обыкновению, он сохранял спокойствие. Все попытки вовлечь его в войну против рава были обречены. Он признавал гениальность Пней Иеошуа и склонял перед ним голову в знак любви и уважения.

Но рав Моше Рапп, тем не менее, не мог помешать другим упоминать его имя в разговорах о конфликте. Были даже такие, кто считал необходимым защищать рава Фалька от рава Моше Раппа. Когда рав Моше слышал о подобном, он твердо отрицал глупые домыслы. Если люди все же настаивали на обсуждении разногласий в его присутствии, то рав старался строго придерживаться предмета разговора. Эти раздоры глубоко ранили его сердце.

Постепенно дело дошло до открытых оскорблений рава Иеошуа. Его слова откровенно игнорировали, распоряжения не выполняли, большая часть общины была настроена против него. Наконец, однажды в Шабат он объявил общине, что это его последний драш во Франкфурте, что он уезжает туда, где люди любят и правду, и мир. Возможно, в Эрец Исраэль. В воскресенье он собрал вещи и уехал с женой и детьми сначала в Майнц, а затем вверх по Рейну в Вормс. Его провожали рав Моше Канн с друзьями и рав Моше Рапп, который от всего сердца пожелал: «Возвращайтесь скорее, в мире и здравии».

Борьба продолжалась, тщательно разжигаемая и направляемая возмутителями спокойствия. В отсутствие рава работы у Штурмфуса было в изобилии.

Мир приходит во Франкфурт

К тому времени, когда Авраам прибыл во Франкфурт, борьба начала угасать. Разумные Люди с обеих сторон поняли, что община слишком долго была без главы и что власти, способной поддерживать порядок, не существует. Они стремились к миру. И хотя, казалось, что достичь его будет просто, на этом пути стояли серьезные препятствия. «Верните нам нашего рава, вы изгнали его!» — кричала одна сторона. А другая отвечала: «Сначала дайте нам новые законы».

Между тем во Франкфурте и его окрестностях стали встречаться люди подозрительного вида. Никто не знал, откуда они пришли и куда направлялись. Кто-то говорил, что они живут в больших домах в Офенбахе и Оберроде, что они молятся все вместе и распространяют свои сочинения, пытаясь заманить молодежь. Были ли они евреями? Кто знает! Барух Штурмфус утверждал, что хорошо знаком с ними и бывал на их собраниях. Того, что он возбужденно рассказывал, было достаточно, чтобы вызвать подозрения к неизвестным, даже если только часть его слов была правдой. Порядок их молитв был ни сефардский, ни ашкеназский; они говорили на каком-то иностранном языке и пели странные песни; они рассказывали о «древнем Б-ге» и его «помазанном короле», который воскрес после смерти. Песни и танцы были частью их молитвенного ритуала; они становились на колени, как христиане.

Знатока Баруха спрашивали: «Они называют своего машиаха Шабтаем?»

Он слышал это имя тоже. Но теперь их машиахом был Яаков, который должен был привести всех к избавлению.

Некоторые называли его Франком. Его уважали министры и епископы, поддерживающие и защищающие новую секту потому, что она стремилась к компромиссу с христианством. Шабтай установил связи с исламом. Яаков Франк на всех парах стремился к завершению дела всей своей жизни, укреплению дружеских отношений с отцами церкви, римским папою и с самим назаретянином.

«Они евреи?» — спрашивали любопытные.

«Да, они длиннобородые евреи из Польши, Богемии, с Карпат и с Кавказа. Их глава, Яаков Франк странствует между Россией и Турцией и время от времени появляется у ворот Франкфурта. Вот тогда и начинает происходить что-то странное».

В доме Моше Раппа, который временно был назначен равом, подолгу заседали главы общины. События в городе и за его пределами требовали решительных действий.

Авраама приняли с дружеским радушием, которое в доме рава Моше Раппа ожидало каждого талмид хахама. Это давало Аврааму возможность наблюдать, как осуществляется духовное руководство общиной. Ему было позволено присутствовать на заседаниях совета.

Впервые за несколько лет Иеуда Кульп и его друзья сидели за одним столом с равом Моше и Бэром Канном. Зискинд Штерн и Лейб Шойер, большие поклонники рава Йонатана, но противники рава Яакова Иеошуа, говорили резко и язвительно. Они хотели дать понять, насколько серьезен урон, нанесенный отсутствием главы общины: «Хозяина нет, и теперь воры ломятся в дом».

«Кто вынудил рава Иеошуа уехать!» — бушевал Кульп.

«Подождите, — успокаивал его хозяин. — Давайте не будем сейчас никого обвинять. Мы все виноваты в равной степени в том, что заставили человека, которому должны быть преданно верны, покинуть наш город. Давайте не будем из-за этого ссориться. Подумаем, как вернуть его обратно».

Рав Моше Рапп оглядел собравшихся. Мягкий человек, блестящий ум, старейший судья относился к своей временной должности с преданностью и любовью. Он никогда не забывал о том, что замещает истинного главу общины, и как никто другой ждал его возвращения.

«Отдайте соответствующее распоряжение, и мы пошлем экипаж за равом в Вормс», — предложил Иеуда Кульп.

Один из его сторонников вмешался: «Рав Яаков Иеошуа стал равом Вормса и отказывается возвращаться к нам».

То был удар по самолюбию франкфуртцев, особенно Лейба Шойера и Бэра Канна. «Франкфурт — хороший город, — сказал Бэр, — и никто бы не смотрел на нас свысока, если бы некоторые его жители вели себя иначе, проявляя больше почтения к Торе, любви к общине и ответственности».

Рав Моше Рапп поднял руку. Этот жест был понятен, все приготовились слушать. «Достаточно, довольно ушедшей в прошлое борьбы. Прежде всего, давайте договоримся не обсуждать разногласий в Альтоне. То, что там делается, не имеет отношения к Франкфурту. Не' дадим этому пламени охватить нас. Что бы ни говорил и что бы ни делал рав в связи с этим, нас не касается. Это первый шаг к тому, чтобы обрести мир и покой под мудрым руководством нашего главы».

«Конституция? Законы?» — тихо ворчали приверженцы Иеуды Кульпа.

Рав Моше ожидал подобной реакции. Поднявшись, он сказал: «Совет общины понимает трудность ситуации и правомерность части ваших требований. Даже несмотря на то, что в экономической части есть вопросы, жестко опирающиеся на законы Торы, и, следовательно, неизменные, предлагавмая конституция параграф за параграфом рассматривается Советом общины. Некоторые статьи уже приняты, некоторые отклонены, а некоторые изменены. Проект находится здесь, у меня, и мы можем обсудить его».

Далее последовала живая дискуссия, лишенная прежней, так мешавшей всем язвительности. Наконец, был сформирован всеми поддержанный комитет, которому было поручено уладить разногласия. Обе стороны письменно обязались уважать и выполнять рекомендации комитета, призванного завершить свою миротворческую миссию возвращения рава.

Таким образом, получилось, что Авраам бен Авраам приехал во Франкфурт в хорошее время. Он стал свидетелем мирного соглашения, которое могло быть началом его деятельности. Он чувствовал, что рав Яаков Иеошуа, знавший как Запад, так и Восток, примет пражские предложения. Любовь к Эрец Исраэль горела в его сердце, и только внеш-

ние обстоятельства мешали ему поселиться там. Он стремилея к истине в каждом вопросе и, безусловно, мог быть полезен. Авраам остался во Франкфурте, ожидая рава.

На следующий день Барух Штурмфус знал обо всем, что происходило в доме рава Моше Раппа, хотя и не присутствовал там. Он с энтузиазмом рассказывал все, что знал: «Конституция составлена. Как я рад. Я прослежу, чтобы правительство одобрило... Мэр — мой друг и барон фон Оффенберг тоже. Он сделает все, что я попрошу. Если будет нужно, я даже поеду в Майнц к курфюрсту и воспользуюсь своими связями при дворе. Теперь путь для возвращения рава открыт. И нет никого счастливее меня. Когда рав уехал, это мой лучший друг уехал... Я знаю еще кое-что. Мир скрепит брак. Младший сын рава Моше Канна женится на дочери Иеуды Кульпа. Это моя работа. Да, друзья, это был единственный способ все уладить...»

Авраам с радостью следил за событиями. Он представлял себе, как обрадуется рав Яаков Иеошуа, узнав о грандиозном проекте установления мира во всех общинах и о том, как он будет путешествовать, перевозя письма великих людей Праги и Франкфурта в Берлин, а затем в Вильну, чтобы Гаон узнал и поддержал великий замысел рава Ехезкеля. Раздоры прекратятся. И постепенно исчезнет почва для разногласий в Альтоне. Народ Израиля объединится, ожидая голоса из Циона — Машиах идет. Я, Авраам бен Авраам, призван из чужого мира, чтобы возвестить новую эру, когда новый свет разольется над миром, и каждый, увидевший его, познает Истину и единственность Ашема.

В течение нескольких дней конституция была одобрена и утверждена Советом. Делегация, возглавляемая Моше Канном и Моше Раппом выехала в Вормс.

Оттуда поступили добрые вести: «Рав Яаков Иеошуа принял делегацию с благосклонностью». Затем: «Он уже на пути во Франкфурт». Начались всеобщие приготовления. Старый шул заново покрасили, а биму, с которой он должен был прочесть субботний драш, украсили цветами.

Крушение надежд

В канун Шабата еврейская улица и шул были взбудоражены. Заканчивалась подготовка к встрече рава: заменили и поставили новые лампы так, как обычно это делалось перед праздником. Дом рава тоже был убран, а улицы от ворот гетто до его дома были выстланы сосновыми иголками. Барух Штурмфус возбужденно бегал туда-сюда, отдавая распоряжения, на которые никто не обращал внимания, произносил высокопарные слова, которые никто не понимал, и называл никому не известные имена.

Все были готовы выйти к городским воротам (кто пешком, кто на повозках), чтобы приветствовать возвращающегося рава. Вдруг в гетто стремительно ворвался гонец: «Рав Яаков Иеошуа опасно заболел. Он остановился в Оффенбахе в доме местного рава. Очевидно, рав не сможет приехать во Франкфурт на Шабат».

Наступила тишина: община была потрясена. Лишь Барух Штурмфус произнес: «О, это как раз то, о чем я говорил...» Но никто не обратил на него никакого внимания.

За час до Шабата возвратились люди, посланные ветречать рава. Его состояние ухудшилось. Доктора поставили диагноз: двусторонняя пневмония; они делали все возможное. Перед встречей Шабата вся община читала Теилим за выздоровление рава. Многие поняли, как они обидели его и какую причинили боль. К началу Леху Неранена слезы и стоны постепенно прекратились; когда они запели Леха Доди, надежда осветила их лица.

Моше Раппа и Моше Канна не было в шуле. Они остались в Оффенбахе у постели рава Яакова Иеошуа.

Утром, как раз, когда община собралась, чтобы начать молиться, Йоган Вегмайстер, один из немногих гоим, работавших в гетто извозчиком и почтальоном, вбежал в шул. Его лицо раскраснелось от волнения, и он, стуча палкой по полу, объявил потрясенным людям: «Я приехал из Оффенбаха. Ваш раббинер умер этой ночью. Вечером его привезут во Франкфурт».

Он закончил говорить и исчез, будто боясь, что его накажут за плохую весть. В шуле стало так тихо, словно наступил конец света. Кантор молчал, мужчины прятали лица в талиты. Вдруг заплакал маленький мальчик. Казалось, его слезы послужили сигналом, и тотчас волны плача заполнили шул.

Завернувшийся в талит незнакомец за бимой прислонился к колонне, молясь и размышляя: «Отец, Отец Небесный, еще одной надеждой стало меньше. Вспыхнул луч, и тучи тьмы погасили его. Ашем, Ты — справедливый судья...»

Короткий, холодный день Шабата сменился ночью. Слабый свет от барок с зерном и плотов едва освещал Майн. На каменных столбах, державших мост, висели лампы, тусклый свет которых тоже был не в силах разогнать темноту. Холодный ветер дул с северо-запада. Полная луна плыла по небу в море серых облаков, любуясь своим отражением в воде всякий раз, когда выглядывала из-за облаков. Ни Майн, ни те, кто каждый день сидели на рыболовной пристани, никогда не видели такого множества людей, двигающихся вдоль берега. Гоим молча разглядывали темные фигуры евреев, шествовавших навстречу своему покойному раву. Городская охрана несла службу, наблюдая, чтобы траур евреев не был потревожен оскорблениями или хулиганством.

С церковной башни зазвонили колокола, оповещая, что наступило воскресенье.

Несколько часов спустя похоронная процессия подошла к дому. Мужчины с факелами и фонарями шли впереди. Судьи и главы общины во главе с равом Моше Раппом везли похоронные дроги по тихим улицам. По обоим берегам реки стояли толпы гоим, внимательно наблюдая за странной процессией. Многие из них в знак уважения обнажали головы.

У входа на Еврейскую улицу дети и учителя прошли перед процессией и дрожащими от сдерживаемых слез голосами прочитали Йошев бесетер элион...

Женщины причитали, стоя в дверях своих домов. Зелень, которой была устлана улица на Эрев Шабат, отражая тусклый свет фонарей, излучала мрачный потусторонний свет: Рава везли по улице, украшенной, чтобы почтить его при жизни.

Свечи, которые должны были осветить его первый Шабат после возвращения во Франкфурт, теперь осветили шул, переполненный как в ночь на Иом Кипур. Гроб с телом рава поместили между амудом и арон кодешом.

По одну сторону украшенной бимы стоял старейшина судей, рав Моше Рапп, по другую — рав Моше Канн, глава общины.

Канн, верный друг рава, начал: ' «Мы хотели чествовать Вас в этом доме, а приходится прощаться с Вами. Вы запретили совершать эспед и превозносить Вас после смерти. Мы считаем Вашу волю священной».

Рав Моше Рапп, редко выступающий публично, говорил взволнованным шепотом так, что его могли слышать лишь стоявшие рядом люди. «Мой отец, мой отец, колесницы Израиля и его всадники (// Царей 2:12). Мы, как Элиша, видели, что нашего господина забирают от нас, и так же просим принять нашу двойную молитву: пусть смерть Ваша станет искуплением наших грехов, и пусть нашей общине будет дарован ми...»

Он запнулся на последнем слове, слезы душили его. Медленно толпа двинулась вперед за гробом. Слова судьи воспламенили их души. Воск струился по мерцающим свечам, и уста людей всю дорогу непрерывно шептали молитвы. Процессия вошла через распахнутые восточные ворота. В это время случилось небольшое волнение.

Барух Штурмфус возбужденно бегал от одного человека к другому. На сей раз его слушали. Он указывал на странных незнакомцев, которые еще в Оффенбахе пытались приблизиться к дрогам с телом рава. Тогда от них вежливо отделались. Здесь же нарушители спокойствия старались ухватиться за похоронные дроги; расталкивая людей, они прокладывали путь широкоплечему мужчине в тяжелой шубе и русской меховой шапке. Штурмфус тараторил: «Это оффенбахцы во главе с Яаковом Франком».

Похороны — чересчур торжественное событие для того, чтобы можно было применить силу. Спокойно, без суеты судьи и главы общины окружили дроги и открытую могилу. Посторонние смогли прорваться сквозь окружение, лишь когда комья земли перестали ударяться о крышку гроба.

Опечаленные люди исчезали в темноте. Слышались отдельные голоса, звучавшие словно из-под земли. Какое-то время продолжали гореть огни, но вскоре и они один за другим погасли.

В почетном ряду на кладбище, среди покрытых снегом дубов, появилась свежая могила. Покой наконец-то снизошел на жизнь, полную борьбы и страданий.

В то же воскресенье Авраам бен Авраам с разбитым сердцем покинул Франкфурт и отправился на восток. Его надежды на успех здесь были похоронены вместе с равом.

Берлин

По пути на восток Авраам на время остановился в Берлине. Здешняя молодая община, притесняемая извне, была раздираема внутренними противоречиями.

В доме Даниэля Ицика, еврея, служившего при дворе, Авраам познакомился со всем спектром общинной жизни в городе Фридриха Великого. Там он узнал о движении, о котором до сих пор имел лишь смутное представление. Даниэль Ицик был широкоплечим, слегка сутулым мужчиной с крупным носом, гладким круглым лицом и большими спокойными глазами, свидетельствовавшими о мудрости и добросердечности. Благодаря отношениям, которые он поддерживал на протяжении многих лет с королями, принцами и министрами, у него выработалась манера речи, образ мыслей и поведение, которые впоследствии стали считать изысканными. В глубине души он был предан традициям предков, но его образ жизни резко отличался от образа жизни обитателей гетто. Когда он сидел в гостиной, принимая посетителей в высоком, украшенном золотыми пластинами кресле, гордый, добросердечный, все понимающий и щедрый, с париком на голове, друзья едва сдерживались, чтобы не назвать его придворным евреем Фридриха, «Ициком Великим».

Его великолепный дом, где лакеи в ливреях каждый день встречали высокопоставленных дворян, был открыт для всех. Каждый, кто обращался к правительству с прошением, приезжал к Даниэлю Ицику. Эмиссары со всего мира, рабаним, ученые, знатные вельможи и те, кто еще только добивался высокого положения в обществе, заполняли его дом и ели за его столом. Ученых-просветителей здесь также привечали, и Ицик давал им деньги. Они, тем не менее, были с ним осторожны, стараясь не раскрывать своих замыслов. Ицик был занят целый день, ему некогда было вникать во все дела. Он любил Тору и мудрость во всех ее проявлениях.

Об этих «просвещенных» евреях ему было известно только то, что они горячие сторонники учения, старающиеся помочь своим материально и духовно обездоленным собратьям, обеспечить их пищей и знаниями. Это были цели, для которых сердце и кошелек Даниэля Ицика были широко открыты.

Клуб, на заседание которого попал Авраам в гостиной придворного еврея, действительно был замечательным. Там присутствовал Шломо Дубна, польский ученый в восточноевропейском длинном сюртуке, с длинной рыжей бородой и закрученными в спирали пейсами. Этот гений-математик знал весь Танах наизусть; достаточно было только начать цитировать какой-нибудь пасук, как он сразу же мог продолжать далее, не останавливаясь. На каждый трудный для понимания отрывок у него было полдюжины собственных оригинальных комментариев, не считая тех, что принадлежали другим ученым и хранились в его памяти. Он говорил на своем родном языке, идише, размахивая при этом руками. Во время долгих философских споров он обычно скучал, потом вдруг начинал петь песню, которую сочинил сам. Дубна приходил в дом Ицика и покидал его, когда хотел: он был учителем сыновей придворного еврея.