Авраам Бен Авраам (стр. 4 )

Старик вскочил и принялся будить гостя с такой поспешной настойчивостью, будто спасая от подступавшего пожара.

«Вставайте, быстро! Бегите! Вас здесь ищут! Идите, идите, если Вам дорога жизнь!»

«Кто-то приходил и искал меня?»

«Не сейчас. Но они были здесь раньше и непременно вернутся снова. Бегите!»

Авраам сел, медленно осознавая, что произошло.

«Кто узнает во мне Валентина?»

«В моем доме они сразу же опознают Вас».

Авраам нехотя подчинился. Не торопясь, он умылся, оделся, взял свой заплечный мешок, посох и остановился в растерянности.

«Они ищут меня именно здесь? Вас подозревают?»

«Да, я так думаю. Но побеспокойтесь лучше о себе. Идите! Не теряйте ни минуты!»

«Вы не боитесь за себя?»

«Не знаю. Уходите!»

«Рабби, пойдемте со мной. Вместе с семьей или один. Они будут преследовать Вас. У меня достаточно денег, чтобы спокойно переправить Вас через границу».

Менахем Лейб немного подумал: «Ничего со мной не случится. Они ведь разыскивают Вас. Не теряйте времени. Дверь не заперта».

Авраам попробовал снова уговорить старика: «Друг мой, пожалуйста, подумайте. Я пробуду в Париже еще несколько дней, и вы сможете найти меня...»

Менахем Лейб возбужденно перебил: «Ради Б-га, не говорите мне! Я не должен знать, я не хочу знать, где Вы будете жить. Идите!»

Авраам ушел.

Менахем Лейб немного успокоился и вернулся, чтобы лечь. «Отец Небесный, не вводи меня в искушение».

Его поспешность оказалась напрасной. Прошло семь дней, прежде чем краснолицый поляк вернулся. «Ну, Лейбке, что новенького? — спросил он с притворным дружелюбием. — Не поймали еще нашу рыбку?»

Старик смотрел в сторону, изображая безразличие, хотя на самом деле боялся глядеть в это пугающее лицо.

«Нет, — добродушно сказал поляк. — Ну и ладно. Налей-ка мне чая напоследок, — он пододвинул свой стакан. — Больше ты уже не будешь наполнять стаканы», — гоготнул он и вскоре ушел.

Дальнейшие события развивались стремительно. На еледующий день пришли двое полицейских и вежливо попросили хозяина проследовать за ними в участок. Менахем пошел так же спокойно, как ходил в шул; его талит и тфилин лежали в заплечном мешке: на обратном пути ему обязательно нужно было зайти в синагогу.

Бейла и дети не обратили никакого внимания на то, что на сей раз отец уходил в сопровождении двух человек в синих мундирах с красными воротниками и медными пуговицами.

Не волновалась Бейла и тогда, когда прошло уже много времени, а муж еще не вернулся. «Это и есть Менахем Лейб: он наверняка обсуждает с кем-нибудь в шуле трудный отрывок из Гемары. Возможно, что он даже разыскивает бедного странника из Вильны, которого ждал последние несколько недель. А я тем временем должна уработаться до смерти. Вот такой уж у меня Менахем Лейб», — подумала Бейла с горечью и гордостью.

* * *

Только к вечеру бедная женщина узнала, что произошло.

Целый отряд вооруженных людей в мундирах ворвался в ее дом. Ресторан был заполнен посетителями. Два стража встали у дверей, чтобы никто не мог сбежать. Еще один ходил от стола к столу, прерывая чаепитие и игру в карты требованием предъявить документы. Некоторые из посетителей рылись в карманах, вытаскивая письма и документы со всевозможными печатями. Большинство сидевших в ресторане, заикаясь, просили разрешения выйти и принести свои документы. Полицейские на эти просьбы не обращали никакого внимания. Через черный ход они вывели тех немногих, у которых документы были в порядке, а остальных выстроили вдоль стены и связали. Затем командир отряда подошел к бледной, дрожавшей Бейле и рявкнул: «Полиция закрыла ресторан. Каждый, кто нарушит этот приказ, будет выслан и приговорен к каторжным работам. Разрешается пользоваться только задней дверью и лестницей, ведущей наверх в квартиру».

Полицейские быстро заколотили окна и внутренние двери. Маленькая витрина, в которой бутылки и стаканы на протяжении многих лет привлекали посетителей, была плотно закрыта ставнями. Вывеску сорвали, а арестованных вывели на улицу. Тяжелая входная дверь была заперта и опечатана. Маленькая улочка стала безлюдной, мертвой.

Даже если бы на улице и были прохожие, они все равно не услышали бы ни крика женщины, оплакивающей мужа, ни плача детей, потерявших отца и кормильца: двери и окна были крепко заколочены.

В камере инквизиции

На холме к северо-западу от Парижа, там, где Сена огибает пригородный квартал Сен-Жермен, стоял полуразрушенный замок, восточное крыло которого пряталось под водой. Его отвесные серые стены, опираясь на мощный фундамент, поднимались до небес. Всякий, кто ночью проходил мимо и видел замок, освещенный огнями ближайшей пристани, поспешно отводил взгляд, словно это было проклятое место, где по ночам пляшут черти. Из каменных развалин доносились стоны: это зловеще скрипели и трещали балки; а может быть, это ветер с противоположного берега реки завывал, ударяясь о стены замка.

В древние времена замок был убежищем баронов-грабителей. Позже бенедиктинцы купили развалины замка, а затем земля и все, что на ней, перешла к доминиканцам, построившим поблизости, на холме, монастырь. Старый замок сохранили, как говорилось, «для особых целей», для заседаний церковного трибунала. Полномочия мирского суда заканчивались у ворот монастыря-крепости. Маленькие узкие ворота вели во двор, где не было ни травинки, лишь собранные в кучу камни и мусор. В конце двора — будка с часовым, полумонахом, полусолдатом. Порой он застывал, вытянувшись одеревенело, а порой неподвижно лежал на деревянной скамье, причем кувшин с вином всегда был в пределах его досягаемости.

Крутые каменные ступени вели в комнаты и залы, стены которых были увешаны всевозможным оружием и доспехами. Сотни кубков и кувшинов носили на себе явные следы часто происходивших здесь пиршеств. Бароны целиком зажаривали огромные туши быков в гигантских открытых очагах, над которыми были выгравированы заклятия, оберегающие пищу от вмешательства дьявола.

Узкие, шаткие каменные ступени вели вниз, в темные коридоры, в одиночные камеры. Под ногами — твердая холодная земля, над головой — камень. Скамья — камень, постель — камень.

Тусклый свет проникал в длинный коридор сквозь амбразуры, едва возвышающиеся над землей или водами Сены. Тяжелая решетчатая железная дверь между двумя амбразурами в былые годы (а, возможно, и теперь, но стены не умеют говорить) время от времени отворялась, чтобы узник сделал свой последний вздох среди холодных камней, вдали от света и солнца; тело сталкивали в воду, и течение уносило его вниз по реке.

Над тюремными камерами и залами находились палаты доминиканского трибунала. В огромном зале стоял длинный черный стол с резными ножками, которые, казалось, были прикреплены к полу. Сквозь открытую дверь можно было увидеть темную камеру, где хранились устрашающих размеров розги, скамьи, колеса, веревки и винты, назначение которых не вызывало сомнений. Посреди зала стоял деревянный столб, наполовину не доходивший до потолка. Говорили, что здесь, поджаривая языки, вырывали признания у ведьм, чтобы потом отправить их на костер. Во времена нашего повествования ведьм было немного и встречались они редко. Тем не менее зал суда и камера со страшными орудиями пыток ожидали любого, обвиняемого в оскорблении церкви. На каменном полу выделялся деревянный квадрат, который был люком, открывавшимся, когда судьи усаживались на свои места; через него обвиняемого можно было поднять из тьмы, минуя долгий кружной путь. После допроса и пыток люк вновь распахивался, и сломленную, оскверненную жертву бросали назад в темноту.

В одной из камер на холодной каменной скамье лежал Менахем Лейб. Ему очень повезло: у него по-прежнему были с собой талит и тфилин. Едва первый предрассветный луч проникал сквозь амбразуры в темницу, Менахем Лейб поднимался, мыл руки, ополаскивал лицо, оставляя в треснутом кувшине совсем немного питьевой воды, заворачивался в талит, накладывал тфилин и, стоя, шагая из угла в угол или сидя на каменной скамье, погружался в молитвы до тех пор, пока тени за каменными стенами не напоминали о том, что словно хищный, безмолвный зверь подкрадывается ночь.

У Менахема Лейба не было с собой ни сидура, ни какойнибудь другой книги. Но он знал псалмы и молитвы наизусть. Великий царь, оказавшись в подобной ситуации, сказал: «Из глубины взываю к тебе, Ашем, услышь меня, пусть уши Твои услышат мои мольбы». Пока ничто не мешало Менахему Лейбу погрузиться в текст Гемары: в тихом уединении ему открылись Ворота Понимания.

Только одно осталось неясным. Он не мог объяснить себе, что делает в тюрьме и как долго еще ему придется оставаться здесь.

Как же это все произошло? Он стал вспоминать.

* * *

Я шел позади полицейских, в руках у меня была сумка с талитом: будто мы все вместе направлялись в шул. В участке пожилой человек достаточно вежливо расспрашивал меня, какой ресторан мы держим, что за люди его посещают. Откуда мне знать? Они приходят, пьют, платят, разговаривают и уходят. Почем я знаю, откуда они родом и куда идут? Разве меня интересуют их разговоры? Я наливаю, подаю и получаю деньги: нужно же как-то зарабатывать себе на жизнь. И я вовремя продлеваю лицензию каждый год.

«Это не то, о чем я спрашиваю, — поморщился чиновник, — Вы нужны доминиканцам по другому поводу: что-то связанное с исчезновением из Вильны молодого графа Потоцкого. Кажется, он часто наведывался в Ваш ресторан, и теперь монахи заявляют, что Вы сбили его с пути. Мы вовсе не испытываем радости, предоставляя жертвы доминиканцам. Но если выяснится, что в ресторане что-то не так, мы не сможем закрыть на это глаза».

«Какая связь между тем и этим? Теперь мне можно идти? Я бы не хотел опаздывать к утренней молитве».

Служащий был очень вежлив: «Вы спокойно можете молиться в соседней комнате. Мы не доминиканцы и не преследуем иноверцев. И мы не обращаемся с нашими узниками жестоко, однако Вам не разрешается выходить отсюда до тех пор, пока не прояснится это дело о Ваших странных посетителях».

Итак, я остался; пленник, заключенный в комнате, ничем не отличающейся от тех, где живут свободные люди. Здесь даже была кровать. На следующий день, рано утром меня привели обратно в контору чиновника. Он сердито нахмурился и сказал: «Дело плохо. В вашем ресторане произвели облаву и, должен сказать, что улов оказался богатым. Правительство не может дальше защищать Вас, приказ о выдаче уже подписан».

Смысл сказанного был ясен: «Горе! Моя бедная жена и дети!»

«Нужно было думать об этом раньше», — он холодно взглянул на меня и отвернулся.

Через несколько минут меня передали монахам. С тех пор, если не считать допроса, я сижу в этой мрачной темнице среди холодных камней. Сколько дней прошло? Не знаю. Я с трудом различаю день и ночь.

* * *

Большой Трибунал вел допрос Менахема Лейба.

Бедного пленника бросало в дрожь при виде людей в черных мантиях и капюшонах, при виде золотых крестов на груди, иконы на столе и одинокой свечи, стоявшей перед ней. Доминиканцы сорвали кипу с его головы, заставив с непокрытой головой отвечать на вопросы, смысл которых он едва понимал.

«, граф, которого ты сделал еретиком, где он сейчас?»

«Я не знаю. Я ведь даже не знал, как его зовут».

«Где он сейчас? Как мы можем его найти?», — безжалостно твердили они.

«Я не знаю».

Вкрадчивый, елейный, отвратительный голос произнес: «Ты страшно согрешил, еврей. В сердце христианина благородной крови, помазанного монаха, ты насадил дух неповиновения Матери Церкви. Хотя сейчас мы об этом не будем говорить, а вернемся к этому позже. Возможно, — продолжал доминиканец, подмигнув своей жертве, — возможно, мы сможем вовсе не возвращаться к этой теме, если ты образумишься и заговоришь. И если, конечно, ты поможешь поймать графа».

«Я не знаю, — умолял Менахем Лейб. — Не знаю, где он живет. Нет, нет, я не собирался превращать его в еретика. Он лишь попросил помочь в изучении иврита. Клянусь Б-гом, что мы никогда не обсуждали католицизм».

«Где он?» — настаивали судьи.

«Я не знаю и готов поклясться в этом». Менахем Лейб действительно был честен, поскольку на самом деле не знал, где находится сейчас Авраам.

«Ты, еврей, упорствуешь, — рассерженно воскликнул один из судей, — нам придется найти другие способы, чтобы заставить тебя говорить. Мы бы с большим удовольствием уберегли и себя, и тебя...» Он угрожающе указал на дверь пыточной: «Там у нас есть винты, колеса, дыбы, которые развяжут тебе язык, еврей. Разве не лучше рассказать все самому, по доброй воле?»

«Но я не могу сказать вам больше, чем знаю».

«Мы дадим тебе время, еврей. Может быть, ты одумаешься. Для нас ценнее добровольная исповедь. Завтра или послезавтра встретимся еще раз, чтобы поговорить об этом».

И вновь Менахема Лейба опустили вглубь темницы, откуда к Небу вознеслась хвала: «Я благодарю тебя, Рибоно шель олам, за то, что ты не ввел меня в искушение».

Себастьян Петрус Вероники

Авраам бен Авраам, рискуя жизнью, по-прежнему оставался в Париже. Более того, именно эта опасность вместе с беспокойством за судьбу учителя еще крепче удерживала его в этом городе. Благородство польской крови не допускало трусости и неблагодарности, а ясное еврейское сознание не могло принести в жертву кого бы то ни было, особенно человека, которого он уважал и любил и которому столь многим был обязан.

Вернувшись в ресторан Менахема Лейба через несколько дней после своего ночного бегства, он обнаружил, что заведение закрыто. Полный дурных предчувствий, он прошел через задний ход по коридору и поднялся по ступеням наверх, в мансарду, где жила семья Менахема Лейба. Его встретили рыдающие Бейла и дети. Она, не переставая, оплакивала свою судьбу и ругала мужа: «Этот голем и бездельник навлек несчастье на наши головы, святой человек, — слова Бейлы лились бурным потоком, смущая Авраама. — Что он со мной сделал? Он, что, не мог найти какую-нибудь работу получше, чем связываться с ночными гуляками и ворами, не думая о том, в какую беду они его втягивают? Горе, мой муж и отец этих детей брошен в тюрьму!»

Авраам был ошеломлен: «Неужели все так плохо?»

«Мне всегда приходилось тащить все на себе, но этот бедный человек, этот святой талмид хахам никогда не делал ничего плохого. Он даже мухи не обидит. Что этим нечестивцам, да будут стерты их имена, от него нужно? Куда мне идти? Что будет с детьми? Ресторан закрыт. В доме — ни крошки. Нет денег, чтобы платить за квартиру, купить обувь и одежду. Кто Вы? Что Вам нужно? Может быть, Вы

один из тех, кто виновен в наших несчастьях? Разве Вам этого мало? Может быть, Вы голодны? В таком случае поешьте с нами. У нас немного еды, но мы поделимся, и этого хватит всем. Если только Ашем, да будет Он благословен, поможет моему мужу, я готова работать, как вол, чтобы уберечь его от всех напастей. Я буду относиться к нему, как к царю».

Авраам все понял: «Спасибо, но я не могу принять Ваше предложение». Он положил на стол несколько блестящих монет и сбежал вниз по лестнице так быстро, как только мог.

Бейла крикнула ему вслед: «Вы что-то забыли!»

«Возьмите это себе».

«Что мне делать с деньгами? Можно ли с их помощью освободить мужа?»

«Вероятно, если я узнаю что-нибудь, то обязательно Вам сообщу. А пока потратьте эти деньги на себя и детей. Если Вам понадобится еще, я помогу».

Она продолжала причитать, но странный посетитель исчез.

Авраам знал, куда идти, он знал это здание еще со студенческих времен и понимал сложившуюся ситуацию слишком хорошо.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда он достиг маесивных стен и шел по узкой тропе, ведущей к караульной будке. Через окно он увидел копну растрепанных волос. Человек метался как раненый зверь, извергая отборные ругательства.

«Что этот... еврей делает здесь?»

«Чего может хотеть еврей?» — Авраам старался говорить тоном, соответствующим ситуации, подходящим для существа подобного рода: «Что ему может быть нужно? Он хочет заработать немного, что-нибудь продать. Красивые пуговицы, ленты, теплые шерстяные одеяла».

«Здесь нет покупателей. Мы не евреи и не занимаемся торговлей. Иди к черту».

«К черту? Прекрасно. Мне кажется, что эта тропа как раз туда и ведет».

«Что-о-о?» — Страж входа в ад широко раскрыл глаза. Постепенно до него дошло, что имел в виду еврей.

«Не сердитесь, — успокоил его Авраам. — К чему терять самообладание? Гнев лишь искажает лицо и делает горьким вино в чаше. Я чувствую, преподобный отец, что Вы расстроены и этот кувшин пуст. Не удивительно, что Ваши нервы на пределе».

«Преподобный отец? Неплохой титул. Обычно меня называют Пит Караульный».

Он расправил плечи, как настоящий священник, хотя все еще сомневался в искренности еврея: «Ты что, пытаешься смеяться надо мной, а?»

«Смеяться над вами? Небеса запрещают смеяться над преданным и храбрым слугой Г-спода! Не хотите ли Вы, чтобы я наполнил Ваш кувшин вон в том кабачке?»

«У меня нет денег, еврей».

«Разве я спрашивал о деньгах? Даже у еврея иногда найдется монета, чтобы истратить на хорошее дело. Давайте кувшин».

«Еврею что-то нужно, — пробормотал он сам себе, — Петрус, будь осторожен, он что-то замышляет». Охранник вручил Аврааму кувшин.

Через несколько минут Авраам вернулся с наполенным сосудом и поставил его на доску, служившую Петрусу и полкой и столом. Пенящееся вино источало сладкий аромат, словно магнитом притягивая Петруса к кувшину. Один глоток, второй... Он поставил кувшин, с удовольствием облизал губы, его зеленые глаза заблестели, а голос стал мягче.

«Итак, скажи мне, еврей, что тебе здесь нужно?»

«Великое и доброе дело — утолить жажду служителя церкви. Все беды и страдания в мире происходят от жажды. Поверьте мне, преподобный отец, вода...»

«Вода?» — Петрус содрогнулся.

«Вода, — философствовал Авраам, — страшный враг человечества. Она омывала и разрушала большие города. Она глотала корабли вместе с людьми и снаряжением. Ктонибудь когда-нибудь слышал о том, что вино делало нечто подобное?»

«Никогда», — подтвердил страж доминиканских ворот и еще отхлебнул из кувшина.

«А теперь, услуга за услугу. У вас, случайно, нет внизу в темнице маленького еврея, владельца ресторана?»

Ага! Как я и предполагал, этот еврей хочет меня допросить, вывернуть наизнанку. Но я, Себастьян Петрус Вероника, не скажу ни слова. Я буду нем, как могила.

«Кем тебе приходится этот старый еврей? Брат? Отец? Эх, если бы я был мудр настолько, чтобы определять ваш возраст по бородам...»

«Он мне вроде отца. Как он себя чувствует?»

Петрус сделал большой глоток из кувшина и поставил его обратно на полку. Глиняный сосуд отозвался гулким эхом: там было пусто. Охранник облизал губы, взгляд его помрачнел. Он стукнул кулаком по подоконнику, тяжело опустившись на скамью. Оглушительно хохоча, он пробормотал: «Вы когда-нибудь? Ха-ха-ха! Приходит какой-то еврей и пытается обмануть Пита Караульного! Преподобный отец Себастьян Петрус Вероника хитер, как лис... Хочет знать, как поживает этот еврей в темнице. Как он может поживать? Что он может поделывать? Идти? Скоро он уйдет, умрет... Не ест, не пьет. Целый день молится. Ха-ха-ха! Хаха-ха! Вы когда-нибудь слышали такое? Утолять голод и жажду молитвами? Я считаю, что нужен литр вина за каждую молитву. И другие преподобные отцы со мной согласны. Литр — за литанию. Если человек только молится и морит себя голодом, то как же он выдержит, когда его вздернут на дыбе. Ха-ха-ха!» — он захохотал во все горло.

«Что им нужно от того еврея, который внизу?»

«Он еще спрашивает, что им нужно! Тот еврей украл христианскую душу графа. Теперь он должен отдать свою. Это все, что я тебе скажу».

«Что случится, если он выдаст вероотступника? — Авраам медленно дотянулся до винного кувшина, поднял его, готовый вернуться в кабачок, чтобы заново наполнить его. Жадными глазами Петрус следил за каждым его движением.

«Или если они найдут его?»

«Тогда мы разожжем еще один погребальный костер. И третий для тебя, еврей, если ты не уберешься...» Он взглянул на кувшин и прервал сам себя: «У доминиканцев хватает дров. А ну-ка поторопись!»

Авраам так и сделал. Он мигом вернулся обратно, как показалось Петрусу, с полным кувшином вина. Но держал его снаружи за окном так, что охранник не мог дотянуться до желанного сосуда.

«Так они хотят, чтобы еврей выдал графа? А если граф появится, разве они не освободят еврея?»

Себастьян Петрус Вероника аж подпрыгнул от смеха: «Только некрещеный дурак-еврей, который никогда не видел свет истины, может нести такую чушь. Если граф вернется, церковь примет его в лоно, но еврей предстанет перед судом и скоро его мучениям придет конец на костре». Утомленный этим разговором, он потянулся к кувшину, который Авраам поставил на окно. Жадно глотнув и вытерев губы рукавом, Петрус резко заговорил: «Так, я не сказал ни слова, ни единого слова. Я ничего не видел, не слышал и не знаю. Ничегошеньки. А ты, еврей, катись отсюда...»

Его слова были малоубедительны.

«Вы уверены в том, что сказали мне?»

«Уверен, как только можно быть уверенным. Каждый день я поднимаю старика через люк, чтобы он предстал перед судом, а потом снова опускаю его в подземную тюрьму. Все время, пока идет допрос, я стою рядом с дверью. Поэтому я уверен, как только можно быть уверенным. Но я не сказал ни слова. Ни слова ты не вытянешь из меня. Ты пришел не по адресу, еврей. Себастьян не берет взяток!»

Авраам немного подумал. Смелая мысль пришла ему в голову. Он тихо прошептал, не отрывая глаз от лица охранника: «Вы говорите, что поднимаете и опускаете его. Сами. Разве это не рискованно? А что, если еврей исчезнет? Вы ведь один и не можете 'противостоять непредвиденным обстоятельствам. Что, если у этого еврея оказались бы какие-то друзья, которые пришли бы сюда в подходящий момент и помогли бы ему бежать. Что бы Вы могли сделать?»

Выражение, которое Авраам надеялся увидеть на лице караульного, не появилось. «Я? Я бы не погнался за ним. Уж только не я».

«То есть, этот человек мог бы спокойно исчезнуть?» — Авраам был озадачен.

«Если он сможет незаметно пройти мимо караульной будки, тогда да. Но там, внутри, двадцать человек, вооруженных копьями, которые только и ждут возможности воткнуть их в кого-нибудь. Я не ношу оружия. Я — из священнослужителей». Он засмеялся и прищелкнул языком. Авраам взял золотую монету и покатил ее по столу.

«Ну? — Петрус был поражен. Его зеленые глаза уставились на монету.

Авраам сказал: «Раз денежка покатилась к Вам, она, должно быть, Ваша. Монеты знают, кому они принадлежат. Б-г не задерживает справедливое вознаграждение. Вы были созданы не для того, чтобы терять драгоценное время в праздной болтовне с каким-то евреем. Кроме этого, вот Вам еще два шерстяных одеяла».

«Зачем?»

«Отнесите их еврею, чтобы он мог укрываться ночью».

Петрус обхватил голову ладонями й задумался, насколько ему позволяли это два полных кувшина вина. Он пробормотал сам себе: «Этому еврею что-то нужно. Беда, что мне приходится страдать от проклятой жажды. Она не дает мне покоя. Но где написано, что нельзя давать узнику одеяло? А если это не запрещено, значит, несомненно, допустимо».

Он благосклонно посмотрел на блестящую монету, затем спрятал ее в складках одежды и печально взглянул на кувшин: «Как быстро он пустеет. Куда это все уходит? Что я за человек, если два таких кувшина выводят меня из строя? Это строка из писаний отцов церкви или из застольной песни? Все так перепуталось. Ладно, еврей, ладно. Он получит свои одеяла. И спаси тебя Б-г, еврей, если кто-нибудь когданибудь узнает об этом».

«Спасибо. Разрешите мне прийти узнать, как поживает узник».

«Приходи, — весело ухмыльнулся охранник, — приходи. Но я обещаю тебе, еврей, что ты не вытянешь из меня ни слова. Так же, как сегодня. Ни единого слова. Себастьян Петрус Вероника нем, как могила».

Вне досягаемости инквизиции

Менахема Лейба вновь бросили в темную холодную камеру. И под пытками он оставался тверд; даже страшная боль не заставила его произнести ни единого предательского слова. Тело было изранено, кости переломаны, а душа покоилась в сиянии, подобном ореолу святых мучеников.

Теплые одеяла лежали на каменной скамье. Откуда они взялись? Узник был слишком истерзан и утомлен, чтобы думать об этом. Одеяла согрели Менахема Лейба, и он уснул. Когда же проснулся, похожие на демонов черные тени падали на пол сквозь зарешеченные окна, возвещая приближение ночи. Боль, утихшая на время, вернулась с новой силой. Ступни болели так, словно все еще были проткнуты длинными иглами. Необыкновенная тяжесть сдавливала грудь и горло, не давая дышать, лишая его жизни.

С огромным усилием он дотянулся до мешка, лежавшего среди камней. Ночь еще не наступила: еще можно было надеть талит и тфилин и прочесть молитвы. Менахем Лейб попытался встать, поднять кувшин с водой, но его тело было как будто перетянуто веревкой, которая затягивалась все плотнее и плотнее, как бы отделяя верхнюю часть тела от нижней. Он приподнялся, но ноги отказывались слушаться. С трудом он накинул талит на голову и упал на одеяла. Из его ноющего сердца исходили молитвы, заживляющие горящие раны.

Что такое счастье мучеников, страдавших за Б-га? Какие видения сопровождают их на костер, чтобы облегчить мучения и превратить их в священную радость?

Менахем Лейб смотрел на дверь в ожидании. Если бы только он пришел. Если бы опустился вместе со мной в глубины моего страдания и даровал поддержку, то я мог бы умереть достойно... Если бы только появился Рабейну Элияу... Он, конечно, уже далеко на западе...

Тем временем темнота заполнила всю камеру. Теперь уже зарешеченные окна не были видны. Холод коснулся Менахема Лейба и скользнул вниз по истерзанной спине. Не осталось ни желания, ни сил снять талит и укрыться одеялами. Раны горели огнем. Лихорадочный пот выступил по всему телу, густой туман замутил рассудок. Костер разгорелся внутри Менахема Лейба. Язык прилип к нёбу. Он протянул руку к кувшину, но не смог дотянуться. Несчастный крепко закрыл глаза и, как бы со стороны, увидел картины прошлого, яснее, чем когда-либо раньше. .

Приятное тепло разлилось по всему телу. Образы детства, сияя, возникли из темноты. Он отдыхал на груди матери. Как, должно быть, чудесно иметь отца! Но он никогда не знал своего отца. У него всегда была только мама, постоянно плакавшая по отцу.

Почему мне стало так тепло? Он лежал на маленькой кровати в крошечном домике; под ним — мешок с жесткой соломой, тонкое одеяло укрывало его. Кровать стояла около печки, это был эрев Шабат. Мать поднялась до рассвета, чтобы разжечь очаг и испечь халы на Шабат. Становилось все теплее и теплее.

Как восхитителен этот запах из открытой печи! Его мать раздувала огонь до тех пор, пока ее худое, усталое лицо не вспыхивало так же, как пламя. Она готовилась к Шабату. Одолжив деньги, мать купила трех гусей, отнесла их к резнику, затем ощипала перья и, разделив каждого на четыре части, продавала посетителям. Все, что оставалось, — лапы, головы и потроха — мать превращала в субботнее угощение для своей семьи. С рассветом она отправлялась на работу, помогая в разных домах готовить, убирать, мыть полы. «Поднимайся, Менахем Лейб, скоро нужно молиться. Возьми с собой Йоселя. В воскресенье йорцайт. Научи мальчика читать кадиш».

Бейт мидраш. Зеленые стены. Гладкие изразцы. Тепло. Он чувствовал, как по шее скатываются капли пота. Перед ним стоял старинный, длинный, черный, изъеденный жучком стол с огарком свечи, на котором застыли, словно слезы, потеки воска. Это было поздним, поздним вечером в четверг. Не спи. Продолжай учение. Вслух. Не засыпай. Торопись, пока свеча не догорела. Это время мишмара. Ты должен повторить все, что изучил за эту неделю...

Деревня. Бедные малютки. «Подойдите, дети, подойдите, ближе. Ну, вот так... Не моя вина, что Небеса дали вам так мало... Вам известна лишь скотина во дворе. Давайте попробуем еще раз. Адам — человек; ки якрив — если он принесет; корбан — жертва...»

«Понимаете, реб Йоэль. У Ваших сыновей, не при Вас будет сказано, головы, как камни. Но самое главное, что у них есть желание учиться. Вы занятой человек, тем не менее, Тора гласит: «Ты будешь учить своих сыновей». У Вас сильные кулаки... Так что не волнуйтесь, они всего лишь дети. Запомните: «Оттолкни их левой рукой и приблизь к себе правой».

«Садитесь, реб Йоэль. Давайте обсудим все спокойно. Чего Вы хотите? Чтобы эта учеба была Вашей долей в Ган Эдене? Я не знаю, достаточно ли этого, чтобы я сам получил долю. О, Вы уже знаете? Конечно, я забыл. Вы провели последние десять лет в Грядущем Мире, поэтому Вы знаете...»

Бейла. Держит детей на руках. Плачет: «Отчего вы плачете, глупые?»

«Менахем Лейб, что они с тобой сделали? Это все из-за твоей глупости, суешься не в свои дела. Я всегда тебе говорила. Теперь поднимайся. Что эти убийцы и воры хотят от тебя? Что ты сделал дурного? Иди, Шлумиэль, иди, я говорю: стол накрыт, рыба готова, в комнате тепло, твоя книга ждет тебя. Иди же... Разве ты не видишь, дети ждут своего отца? Иди, я говорю».

Посмотри, свет льется оттуда, сверху. Я — царь, сижу на золотом троне. Корона немного тяжеловата, пурпурная мантия полна булавок... Я — царь Мунбаз. Мои предки зарывали сокровища, я же храню их здесь. Предки прятали деньги, а я накопил духовные богатства. Их сокровища могут похитить воры, мои же — недосягаемы для грабителей.

Бейла, жена моя, перестань притворяться. Я знаю, что ты одобряешь все, что я делаю, даже, если ты скандалишь, сердишься и называешь меня батланом. Ты получишь свою долю моих богатств... Ты не слышала, что сказал твой отец? Он в Мире Истины, поэтому он знает...

«Итак, моя дорогая Бейла, иди. Ты должна уйти теперь, потому что он идет. Тот, которого я ждал так долго. Видишь, дом наполняется сиянием. Уходи. Рабейну Элияу не любит, чтобы поблизости были женщины. Иди, глупая, и не плачь...»

Дверь отворяется. Это он, его лицо излучает Шехину. Он ставит свой посох, кладет мешок и идет ко мне. «Шалом Алейхем, Рэбе. Простите меня, что я не поднимаюсь, чтобы приветствовать Вас. Они положили тяжелый камень мне на грудь. Зачем? Добро пожаловать, Рэбе, я так долго ждал Вас».

«Отдохни, Менахем Лейб, теперь я здесь, и все будет хорошо».

«Рэбе, Вы, наконец, пришли навестить меня, а я ничем не могу угостить Вас. Этот камень на моей груди».

«Успокойся, Менахем Лейб, я не голоден и не хочу пить. Я пришел предложить тебе помощь. Давай уберем этот камень вместе. Вот так».

«О, великий Рэбе, у меня к вам тысяча вопросов. Из Гемары, книги Зоар, из самой жизни... Как долго я ждал этого...»

«Отдыхай, Менахем Лейб. Мы пойдем в соседнюю комнату, за черной занавеской. Там яркий свет, там лучше, чем здесь, и мы будем учиться вместе. Прямо сейчас, Менахем Лейб. Все тайны откроются нам».

«Рабейну, священный Гаон...»

Раздался крик, которого никто не слышал, и камень скатился с груди узника.

* * *

Когда на следующий день рано утром Авраам подошел к воротам замка, он застал охранника в дурном настроении. Петрус был трезв. Следы каких-то неприятностей читались на его лице. Глаза были мутными, а язык заплетался.

«Еврей снова пришел, — застонал он. — Ничего не поделаешь. Уже поздно».

«Что поздно?»

«Все кончено. Закончилось. Ты оглох, еврей? Все кончено, а ты можешь идти к черту!»

«Обвиняемого уже судили?»

«Судили?! — Петрус злобно захохотал. — Торопливый дурак был твой еврей. Он бежал от суда и в придачу доставил мне кучу неприятностей».

«Еврей сбежал?»

«Его грешная душа убежала из его тела. Разве я этого не сказал раньше? Я же говорил, что если он отказывается есть и пить... Кто может выжить на одной молитве?»

«Менахем Лейб скончался?» — крик вырвался из груди Авраама.

«Менахем Лейб или, как там ты его называешь. Он мертв. Все кончено».

«Как...» — Авраам дрожал.

«Он мне не рассказывал. Может, он скажет тебе, если у тебя есть желание отправиться за ним следом. Его тело на скамье. Скрюченное, тихое, завернутое в молитвенную одежду. Человек, который не ест, не пьет, а только молится, молится... Вчера его пытали, и этой ночью мучения его кончились».

Петрус сердито захлопнул окно, почти прищемив пальцы Аврааму, который вовремя отступил, успев блеснуть золотой монетой в руке.

«Расскажите подробней, мой друг. Вы сообщили мне плохие новости, но это не Ваша вина. Скажите мне, что теперь будет с телом еврея?»

Глаза караульного загорелись при виде монеты. Он широко распахнул окно, и Авраам катнул монету по столу к огромной радости Петруса. Приложив усилия, дабы оправдать расходы Авраама, он заговорил.

«Я сделал все, что надлежит хорошему христианину. Он умер на мягких одеялах. Я принес их, хотя это противозаконно».

«Что они сделают с останками?»

«С телом? Дело плохо. Они, — Петрус указал в направлении зала, где заседал суд, — будут в ярости из-за того, что им не удалось пытками развязать еврею язык. А что касается тела... Погодите... Прошлой зимой они сожгли тело какого-то еретика, ускользнувшего у них из рук, сожгли на

костре с соблюдением всех церемоний, звоня в колокола. Но он был настоящим еретиком, признавшим себя виновным и получившим приговор. Они поступили с ним так, как постановил суд. Теперь вот, подождите минутку. Здесь совсем другое дело. Еврей ни разу не сознался. И... приговор не был вынесен. Нет, я думаю, монастырь не нуждается в еврейских телах. Мы будем рады избежать похоронных забот».

Потрясенный Авраам стоял, не отрывая взгляда от мертвенно-белого лица. Оно как бы разгладилось и выражало безмятежность, покой человека, достигшего своей цели. Открытые мертвые глаза, казалось, говорили с Авраамом о будущем, о его предназначении, как давным-давно, далеко отсюда — глаза маленькой испуганной девочки.

Авраам, это было предназначено тебе, но впереди у тебя — другая работа. Ты не был призван на службу к Создателю, чтобы у тебя вынули душу в темнице, без свидетелей. Ты должен выполнить свою миссию. Всю жизнь я был бедным трактирщиком. Моим местом была дальняя комната, но она вела в другой, высокий мир. Ты тоже пошел этим путем, Авраам. Так иди дальше и воплоти свою мечту!

«Мы можем забрать тело?»

«Я думаю, да».

Еще одна золотая монета перешла из рук в руки.

«Вы должны проследить, чтобы тело не тронули до тех пор, пока я не вернусь с людьми из Похоронного Общества».

Когда к вечеру того же дня Авраам с сопровождающими прибыл, тело было нетронутым, а Петрус пребывал в хорошем настроении: кувшин перед ним был дважды опустошен. Мужчины быстро исполнили свой долг перед евреем из Вильны, который жил среди них.

Лишь миньян присутствовал, когда тело Менахема Лейба опустили в последнее холодное пристанище. Бейла рвала на себе волосы и кричала: «Рибоно шель олам, не молчи. Отомсти за смерть этого святого и за страдания осиротевших детей».

Дети, плача, выговаривали слова кадиша, им вторил человек с длинной светлой бородой. Ему казалось, что он стоит перед собственной могилой.

Когда все ушли и светлобородый человек остался один, к нему подошел незнакомец: «Вы сын или родственник покойного? Вы хорошо его знали?» Авраам разглядывал плотного человека, чьи хитрые лисьи глазки, казалось, подмигивали ему. Что нужно этому румяному поляку?

Видя, что Авраам растерялся, поляк спросил: «Я вижу, вы иностранец. Случайно, не из Польши? Я тоже поляк и люблю проводить время со своими соотечественниками. Пойдемте со мной».

«Сейчас важные дела не позволяют мне принять ваше предложение. Возможно, позже».

Дела? Это как раз то, что интересовало поляка.

«Вы — еврей, а евреи всегда ищут выгодные сделки. Впрочем, я не вижу в этом ничего дурного. Я могу предложить достаточно выгодную сделку сам. Нечто более выгодное, чем старая одежда или что-нибудь в этом роде. Вы бы не хотели помочь мне?»

«Безусловно. Ни один еврей не откажется от хорошего предложения. Что Вы имеете ввиду?»