Авраам Бен Авраам (стр. 7 )

«Я отправлюсь к нему, — с надеждой прошептал Авраам. Всей душой и всем сердцем я буду стараться, чтобы он обратил внимание на то, что я видел и слышал сегодня. Святость нашей цели поможет мне. Сердца гдолей Исраэль должны биться в унисон, и вместе с ними сердца многих и многих...»

«Я предстану перед ним, как только он позовет меня, и благословен будет тот миг, когда я смогу стать перед ним, как талмид перед своим рэбе, как раб перед хозяином, чтобы открыть ему смысл наших жизней, предназначение наших деяний. Согласиться ли он? Придет ли такое время?»

Рэбе прикрыл рукой усталые глаза: «Да, я вижу это время. Мои ученики и его ученики рука об руку, плечом к плечу во имя Ашема, Его народа и Его Торы. Но сейчас солнце скрыто, и Сатана все еще пляшет среди нас, внося смуту и разъединяя сердца братьев».

«Я изгоню Сатану. Туман рассеется, и солнце засияет во всем своем великолепии».

«Да благословит Б-г Ваш план, мой юный друг», — ответил Рэбе. Его слова прозвучали, как браха во дни Машиаха.

КНИГА IV За светом

Возвращение в Вильну

За двенадцать лет, превративших Валентина в Авраама, ничто, казалось, не изменилось в Литве, особенно в Вильне, за исключением того, что теперь он сам воспринимал все иначе. Студенту-семинаристу этот еврейский город с рыночной площадью и шулами казался чужим миром, полным тайн и загадок. А светлобородый еврей ощущал себя одним из евреев с черными, рыжими и седыми бородами. Он тоже не мог ступить на улицу Тумы, не рискуя остаться без шляпы, а в его случае, возможно, и без головы.

Другой человек как внешне, так и внутренне, он вновь оказался в неизменившейся стране своего детства.

Даже в маленьком доме рядом с великим шулом ничего не изменилось. По-прежнему в приемной сидел шамаш, выглядевший, как великий талмид хахам; лишь волосы его стали белее.

В комнате Гаона также стопки книг, рукописей, схем и графиков были разложены на столе и полках. Сияние лица Гаона перекрывало сверкающую белизну талита. Аврааму показалось, сильный свет встретил его на пороге комнаты, свет, вызвавший желание прикрыть глаза ладонью. Гаон пристально посмотрел на Авраама. Досада на его лице сменилась чудесной теплотой. Он протянул руку так, будто ждал Авраама: «Барух аба. Шалом алейхем, Авраам бен Авраам».

«Шалом алейхем, Реби. Вы узнали меня?»

Гаон в точности повторил то, что произошло двенадцать лет назад. Он помнил, когда и где Авраам сидел, день и час их встречи, слова, произнесенные молодым человеком.

«Стало быть, меня легко могут узнать в Вильне?»

Гаон оглядел его с головы до пят.

«На первый взгляд не очень легко. Я слышал рассказы о Вас и знал, что они являются продолжением того вечера. Я представил себе, как Вы должны выглядеть, и узнал Вас мгновенно. Итак, Вы вернулись, невзирая на риск».

«Риск, Реби? Я — совсем другой человек. А те, кто видят меня духовным взором...»

«Не предадут Вас, Вы хотите сказать».

Гаон замолчал. Он пристально смотрел перед собой, погрузившись в раздумья. «Что привело Вас сюда?»

«Путь к Вам, великий Реби. Глаза всего еврейства обращены к Вам. Амстердам, Альтона, Прага и Франкфурт. Одно Ваше слово, и радостные вести разнесутся по еврейскому миру, всюду зажигая огни, пока весь галут не будет залит светом».

.

«Я вижу иной свет, иное зарево. Не оставайтесь в Вильне».

«А как же моя миссия и Ваше послание еврейству?»

«Оно созреет в тишине. Семена поспевают в темноте, в земле. Отправляйтесь туда, где хищные глаза стервятника не найдут Вас. Если хотите, выберите место, достаточно близкое для того, чтобы мы иногда могли беседовать. Только не Вильну».

«Илия?» — Авраам не знал, почему произнес это.

«Этот город так близко, что я могу добежать туда, и он мал», — Гаон процитировал пасук. Это прозвучало, как прошальное благословение.

Но Авраам не сказал еще всего, что хотел. Он мучительно подбирал слова. «Недалеко от границы, по дороге сюда, — нерешительно начал он, — видел хасидов, собравшихся вокруг своего великого Рэбе...»

Лицо Гаона помрачнело. Аврааму показалось, будто невидимый железный занавес опустился между ними.

«Не ходи с ними, отверни свои стопы с их пути», — сказал Гаон словами из Мишлей, ничего не прибавив.

«Их Рэбе — истинный гадоль. Он рассыпает драгоценные каменья слов о мире. Вот, я записал...»

Гаон даже не взглянул на лист бумаги.

«Дерзкий человек, — сказал он с горечью, — установил новый нусах, новый порядок молитв. Вместо Талмуда он дает юношам Каббалу. Тора в опасности».

«Говорят, что Вы, Реби, постоянно изучаете Каббалу и написали комментарии к книге Зоар», — заметил Авраам, сам удивляясь собственной дерзости.

«Каббала священна, — ответил Гаон. — Это одно из врат к истине, но оно доступно лишь тем, кто прошел через предшествующие ворота. Каббала как открытое море. Всякий, кто пускается в этот путь, должен сначала научиться плавать в спокойных водах, где видны берега. Только опытный в открытой Торе пловец может выйти в море скрытой Торы».

«Это как раз то, что Рэбе сможет объяснить сам, поскольку его скромность столь же велика, сколь и благочестие, и он мечтает поделиться своими мыслями с Вами, Реби...»

«Сначала он должен публично отречься от всех идей, которые распространяют хасиды от его имени. Это единственный путь...»

«Позвольте ему, великий Реби, переступить Ваш порог. Так много людей входят в Ваш храм как достойных, так и недостойных. Даже гоим. Я сам... От этой беседы зависит многое, возможно даже начало геулы».

Но лицо Гаона оставалось мрачным, холодным, непроницаемым, даже щели не осталось в железном занавесе.

«Тора в опасности, — сказал Гаон, больше сетуя, чем негодуя, — тот, кто подвергает опасности святую Тору, никогда не переступит моего порога».

«А моя миссия?»

«Она может увенчаться успехом и без них. Вы должны уехать из Вильны».

Воссоединение

Казалось, что Всевышний повелел возвратиться лучшим временам в его жизни, потому что на следующий день прошлое полностью развернулось перед ним, подобно свитку. Перед маленьким шулом он заметил высокого человека в восточных одеждах, на голове у него была феска, привлекавшая взгляды прохожих.

Авраам и незнакомец обменялись взглядами и застыли от удивления. Одновременно они воскликнули:

«Зарембо!»

«Валентин!»

После объятий и поцелуев друзья вновь вернулись к еврейским именам.

Барух, загоревший, широкоплечий, коротко рассказал об увеличении численности еврейских общин в Иерусалиме, Цфате и Тверии, скромно упомянув о своем участии в создании ешив и шулов, где талмидей хахамим изучали Тору и молились за процветание всего еврейства. «Я в ответе за значительную часть денег, присланных из Литвы, и приехал поговорить с Гаоном об этом. А ты здесь по какому делу?»

«Я тоже занимаюсь сбором. Только мне нужны не деньги, а люди. Я собираю еврейские сердца», — и он стал рассказывать о своих намерениях. Я тоже приехал к Гаону просить его возглавить наши начинания».

«Что сказал Гаон?»

«Пока ничего. Он велел мне покинуть Вильну».

«Как ты осмелился приехать сюда?»

«Но ведь ты тоже рискуешь».

«Никто здесь без меня не скучает, никто меня не ищет. Борис Зарембо забыт, вычеркнут из памяти так же, как и из архивов церкви. Но ты — нет, граф...»

Он не посмел произнести его имя, хотя вокруг не было ни души.

« не забыт, — продолжил за него Авраам без всякого страха, — но они на ложном пути».

Друзья вспомнили годы, проведенные в Париже и Амстердаме, и вместе плакали: ведь Барух впервые узнал о гибели Менахема Лейба. Затем разговор зашел о будущем, об опасности, нависшей над Авраамом.

«Я хочу, чтобы ты знал, мой друг, я слышал, что ты в Вильне, и искал тебя. Я боюсь, как бы с тобой чего-нибудь не случилось. Почему бы тебе не поехать со мной?»

«Куда?»

«Я хочу посетить Альтону и Амстердам, а потом вернуться в Эрец Исраэль. Я хочу навестить рава Яакова Эмдена, который унаследовал должность наси Эрец Исраэль от своего отца, Хахама Цви. Он должен разработать правила по сбору и распределению денег в Эрец Исраэль. Мы уедем из Вильны сегодня и через несколько недель отплывем из Ротердама».

Авраам не заставил ждать себя с ответом: «Нет, мой друг. Помнишь, что однажды сказал нам рабби Лёвенштам из Амстердама? Пресвятому, благословенно Его Имя, необходимы несколько слуг во дворце, а остальные — за его пределами. Мое призвание — служение за стенами дворца, и я только начал работать».

«Гаон поддержал твой проект?»

«Он одобрил. Но не хочет закладывать фундамент».

«В таком случае, поедем!»

«Я останусь и буду ждать».

«В Вильне?»

«Рядом, в деревне Илия».

«И-ли-я? — повторил Барух. — С чем связано это название? Звучит очень знакомо.

Авраам, — продолжал он, запинаясь от волнения, — необыкновенны пути, пройденные нами вместе. Я всегда чувствую себя обязанным оставаться рядом с тобой, чтобы защитить тебя от тебя же самого. Так было в Вильне, а потом — в Париже. И всегда вместо того, чтобы защищать тебя, я оказывался втянутым тобой в самую гущу событий. Теперь, спустя десять лет, история, кажется, повторяется».

«В таком случае тебе следует остерегаться меня, пока еще не слишком поздно».

«Я не могу оставить тебя, пока ты в опасности».

«Моя карета отправляется через час. Завтра утром я уже буду в маленькой деревушке, где никто не ищет пропавших графов».

Барух проводил Авраама до гостиницы и посадил в карету. Лишь после того, как карета скрылась из виду, он отправился на почтовую станцию, чтобы следовать на запад.

* * *

Двенадцать лет были каплей в море для Илии. Ничто не изменилось там за столь короткое время. Независимо от того, получила ли Илия свое название? от реки Вилии или нет, этот рукав Немана мирно протекал мимо городка, не нарушая его спокойствия. Илия не стремилась к тому, чтобы управлять мировыми событиями, это она предоставляла Вильне. Раз в неделю Рубка-Лошадь, так прозвали извозчика из Вильны, привозил новые товары и сплетни для добрых горожан Илии. Агент Лейб, единственный постоянный пассажир Рубки, раздавал лавочникам товары.

Между минхой и мааривом простые селяне садились вокруг печи в бейт мидраше и повторяли истории о Великом Гаоне, в то время как евреи в штибле (маленьком шуле) неподалеку обменивались новостями о Баал Шем Тове и его учениках.

Вопреки предсказаниям врача, Цемах-табачник был еще жив, но больше не толок табачные листья. Этим с еще большей энергией, чем он сам, занимались его жена и дочь. Но особый компонент, секрет которого по-прежнему был известен только ему, старый табачник добавлял сам. Торговый агент Лейб был единственным распространителем нюхательного табака Цемаха. Установившийся распорядок позволял Цемаху проводить весь день и добрую половину ночи в изучении Торы и чтении Теилим. Для его легких это было значительно полезнее, чем превращение табачных листьев в порошок. Табачник знал все Теилим наизусть, что избавляло его от необходимости тратить деньги на масло для лампы и помогало коротать все увеличивающиеся часы бессоницы.

Эстер превратилась в высокую румяную девушку с пылким взором и замечательным голосом. Ей было двадцать два года, и она была незамужем.

Сватовство к Эстер

Двадцатилетие Эстер принесло много тревог Дворе, стареющей жене Цемаха. Сам табачник, однако, перестал тревожиться еще десять лет назад после страшной истории на улице Тумы. Он читал Теилим, уверенный, что все, в том числе и счастье дочери, устроится наилучшим образом.

У «прекрасной Эстер», как называли ее в Илие, не было недостатка в поклонниках. Если и возникали проблемы, то только потому, что претендентов было слишком много. Помощники извозчиков, накопившие достаточно денег для того, чтобы купить лошадь и повозку, хотели обзавестись женой. И портные, иглы которых могли обеспечить безбедную жизнь жене и детям, и владелец большого оптового магазина, снабжавший продовольствием состоятельных покупателей, — все они были потенциальными женихами Эстер. Даже Лейб, еврей в расцвете лет, потерявший жену за месяц до того, как Эстер исполнилось двадцать, осторожно наводил справки. Выслушивая предложения поклонников дочери, Цемах закладывал понюшку табака в ноздри, покачивал головой от сильного чихания. Однако, когда было произнесено имя Лейба (он изучал Тору и был состоятельным человеком), несмотря на чихание, голова Цемаха осталась в вертикальном положении... а Эстер разразилась веселым смехом. На этом дело и кончилось. Она никогда не удостаивала даже взглядом ни одного из многих своих почитателей: ни извозчиков, ни портных, ни торговцев, ни посыльного. Так она заработала себе новое прозвище — «Эстер — старая дева».

«Послушай, — прерывала Двора Теилим своего мужа, — если для тебя один недостаточно учен, а другому не хватает страха перед Б-гом, то ты можешь сам искать хорошего мужа для Эстер. Разве она должна сидеть здесь, пока не поседеет? Ты что ей, не отец? Почему бы тебе не съездить в Вильну, как это делают все остальные? Там Б-гобоязненных талмидей хахамим, укрывшихся в каком-нибудь бейт мидраше, больше, чем жителей в Илии. Почему ты все заботы сваливаешь на меня?» И она начинала отчаянно рыдать.

Однажды Двора уговорила мужа надеть субботний костюм, взять трость в правую руку и узелок с едой — в левую, поцеловать дочь и сесть в повозку Рубки-Лошади, чтобы отправиться в Вильну. Перед отъездом Цемах поклялся, что не сделает ни одного шага за пределы еврейской части Вильны. Подобно Аврааму Авину на пути к горе Мория, он будет твердо стоять перед искушениями Сатаны и не позволит сбить себя с пути и снова завести на улицу Тумы. Итак, он покинул город второй раз за десять лет. Мать и дочь пожелали ему счастливого пути. «Отец есть отец», — заплакала Двора. «Бедный татэ. Он все равно не найдет мне мужа», — весело засмеялась Эстер.

Все шло благополучно для Цемаха: он не встретил Сатану и не попал на улицу Тумы. Табачник встречал только еврейские бороды: черные, рыжие, седые, длинные и короткие. Одни — гордо рассекали воздух, другие в поисках мудрости постоянно расчесывались костлявыми пальцами своих хозяев. Евреи пытались продать ему разные вещи или выясняли, что у него есть на продажу. Были и такие, которые только протягивали руку, приветствуя, и спрашивали: «Вы откуда?»

Один из них оказался разговорчивым: «Если вы приехали посмотреть наших евреев, ешиботников и Гаона, то не могли выбрать лучшего времени. Сегодня у нас сиюм (празднование завершения изучения талмудического трактата) в клойзе Гаона. Приехал и Магид из Дубны. Он, несомненно, сдобрит праздничную трапезу своими притчами».

«Кто это такой?»

«Вы хотите сказать, что никогда не слышали его проповеди? Ну, тогда приготовьтесь к путешествию на седьмое небо».

Цемах был ошеломлен. Это было для него чересчур много. У него есть зехут (заслуги) созерцать Гаона? И слушать чудного Магида? Мог ли быть подобный рай на земле?

Во время празднования сиюма Гаон сидел во главе стола, окруженный лучшими талмидим. Вокруг них собралась

огромная толпа желающих приобщения к мудрому слову Торы. Гаон говорил о битахоне — уповании на Всевышнего. Он произносил слова тихо, четко и выразительно. Только те, кто находились рядом с ним, могли расслышать каждое елово, и только наиболее возвышенные духом понимали их смысл.

Цемах напрягал слух, пытаясь участвовать в этой небесной эманации, но свет мыслей Гаона все же был слишком ярок для его слабых глаз.

«Позвольте нам тоже понять», — попросил кто-то из задних рядов.

«Реб Яаков будет говорить. Пусть Реб Яаков объяснит».

«Дубнер! Дубнер!» — закричали умоляющие голоса.

Невысокого роста, согбенный человек, о котором шла речь, вопросительно посмотрел на Гаона. Тот одобрительно кивнул. Грузный Магид из Дубны поднялся, вытер лоб красным носовым платком и заговорил неторопливо, будто отсчитывая каждое слово.

«Гаон, да продлятся его годы, хочет научить нас тому, что такое настоящий битахон. И его определения содержат удивительную мудрость. Я — наихудший из его талмидим — хочу рассказать вам притчу».

Наступила такая тишина, что каждый мог слышать дыхание соседа.

Лицо Магида просветлело. «Янкель-разносчик поставил тяжелую ношу на землю и сел у околицы отдохнуть после долгого изнурительного пути. Ему еще много предстояло пройти, а мешок был очень тяжел. Вдруг он услышал стук копыт и дребезжание колес приближающейся повозки». Магид изобразил эти звуки, и слушатели мысленно представили себе приближающуюся карету. «Янкель посмотрел вверх и увидел бородатого Менделя в карете, запряженной четырьмя резвыми лошадьми. «Бедный разносчик», — сказал Мендель, — давай, садись. Я повезу тебя по хорошей, ровной дороге». (Магид спел приглашение на мотив всем хорошо известной мелодии.) Янкель устроился на мягком сидении: «Какой приятный, легкий способ переезжать с места на место!» (Аудитория расслабилась вместе с Янкелем.) Но тяжелый мешок лежал у Янкеля на коленях. «Янкель, глупый, почему ты не поставишь свою ношу на пол?» — спросил Мендель. Разносчик ответил робко (Дубнер неподражаемо изобразил тихий приглушенный голос человека, убедившего себя в собственной ничтожности.) «Разве не достаточно того, реб Мендель, что Вы везете меня? Могу ли я обременять Вас еще и тяжелым грузом?» Магид молча смотрел перед собой. Выражение его лица (как представлялось аудитории) соответствовало тому, какое было у простодушного Янкеля.

Слушавшие разразились громким смехом. Какой же дурак этот Янкель, разве он не понимает, что мешок на его коленях тоже везет повозка! Прошло какое-то время прежде, чем смех прекратился. Тогда Магид смог продолжить. Только теперь улыбка исчезла с егЬ лица, глаза были серьезными, а голос — вкрадчивым.

«Братья мои! Вы смеетесь над бедным Янкелем. А сами не понимаете, что каждый из вас точно такой же, как этот разносчик. Вы тоже полагаете, что несете свою ношу, в то время, как вас самих везут. Этот Великий Возчик, Господин Вселенной, везет нас в огромной колеснице. И все же мы крепко, обеими руками, держим наш мешок забот, словно нам под силу нести его самим. Что написано в Теилим? «Доверь свою ношу Б-гу, и Он поддержит тебя». А у Ишайи сказано: «Я создал, Я и вынесу...»

Ни на одном лице не появилось и тени улыбки. Каждый серьезно задумался. Глаза одних, казалось, раскрылись шире, чем прежде, глаза других наполнились слезами.

Цемах глубоко погрузился в это Б-жественное откровение. Весь вечер он провел в таком состоянии. Он забыл, зачем приехал в Вильну, забыл об Илие и своем ремесле.

Подали еду. На стол поставили несколько белых булочек и тарелки с сельдью, нарезанной ломтиками, и, вдобавок, бутылку шнапса с блестящей коричневой медовой коврижкой. Сидевшие во главе стола омыли руки перед тем, как есть хлеб. Но они сделали это, скорее, ради того, чтобы прочитать молитву после трапезы с миньяном, а не потому, что были голодны. Еда неторопливо распределялась между людьми, и тот, кто удостаивался чести получить кусочек, неспеша отправлял его в рот. Трапеза закончилась, едва начавшись. Гаон был удостоен чести произнести биркат амазон (послетрапезное благословение) над чашей вина, что он и сделал с закрытыми глазами.

Все произносили молитву тихо, чтобы слышать каждое его слово. Цемах ни на мгновение не сводил с Гаона глаз. Он был уверен, что слышит малахим (ангелов), сопровождавших благословения рава Элияу.

Но, постойте, что это было?

Они подошли к концу четвертой брахи: «Умикол туе леолам аль ехасрейну». Тишина. Затем — громоподобное «Амен\»

Это было что-то новое для табачника. Дома, в Илие, так никто не говорил. Так вот, как это делает Великий Гаон. После аль ехасрейну надо произносить Амен!

Цемах давно забыл, что он приехал в Вильну по очень важному делу. За весь день он ни разу не вспомнил ни о жене, ни о дочери. Ему даровали долю в Олам Аба, он видел и слышал Гаона и Магида из Дубны. Кроме того, выяснилось, что он ненамеренно, так же как и многие другие, изо дня в день ошибался в исполнении одной из простейших мицвот. Следовало рассказать об этом в Илие. Узнав, что Рубка-Лошадь повезет пассажиров в сторону дома, Цемах решил присоединиться к ним.

Дворе не нужно было расспрашивать мужа: она поняла по его сияющему лицу, что поездка в Вильну не была напрасной.

«Двора, жена моя любимая, — весело сказал он, — пригласи к нам вечером всех родственников. И рава, и шойхета, и других уважаемых людей. Приготовь подобающее угощение. У меня есть что-то очень важное для тебя и для всех. Глаза Дворы наполнились слезами, когда она обняла дочь: «Никогда не перечь отцу. Отец есть отец. Он сделал все, что мог, для своей дочери... и сегодня вечером...»

Скромный дом Цемаха был несколько маловат для всех гостей, явившихся в тот вечер. Но еда была превосходной. Радостное ожидание объединяло всех гостей. Все знали, что произошло, но ни один из них не хотел огорчать хозяина, хотевшего преподнести «неожиданный сюрприз». Они могли и подождать.

Перед биркат амазон Цемах поднялся. Торжественное выражение его лица вызвало у Дворы преждевременные слезы.

«Друзья мои, я имею удовольствие сообщить, что в биркат амазон после аль ехасрейну вы должны произносить Амен. Это минхаг Гаона, я видел, как он это делал, когда был в Вильне.

Мертвая тишина. Наконец, Двора простонала: «Это все?»

«Конечно. Что же еще? Этого мало?»

Затем он начал читать вслух. Громоподобное амен, прозвучавшее после аль ехасрейну, вознаградило все его старания. После этого Цемах повторил притчу Магида из Дубны. К сожалению, все остальное он забыл.

А Двора плакала горючими слезами, в то время как Эстер смеялась с искренним удовольствием: «Лучше амен в нужном месте, чем муж там, где ему не место».

Все это произошло за два года до приезда Авраама. Илия целый год смеялась, когда кто-нибудь вспоминал эту историю. Теперь, если сватовство было неудачным или ничем не заканчивалось, это комментировали так: «Амен после аль ехасрейну».

Лемке Кнеппель

Лемке Кнеппель был источником больших неприятностей для Цемаха. Он приехал в Илию несколько лет назад и сразу оказался в центре всеобщего внимания. Нахрапистый, полный хуцпы (наглости) — он не мог остаться незамеченным. «Зараза», — говорили жители Илии и обходили его стороной.

В то время, казалось, не было недостатка в личностях подобного рода, точно также, как вряд ли мог существовать еврейский город без местного полицейского, шабэс-гоя или городской козы. Да, живой козы, которую оберегали от всех бед потому, что она являлась бэхором (первенцем) и свободно жила на грязных улицах к великой радости детей и к смущению и недовольству взрослых.

Говорили, что Лемке жил в Санкт-Петербурге и других городах, где не ступала нога еврея. В Илие он держался, как помещик. Носил короткое меховое пальто, высокие начищенные сапоги и круглую шпяпу с плоской тульей, которая делала его похожим' на чиновника.

Лемке дружил с офицерами полиции и другими одетыми в форму людьми, выпивал и играл с ними в карты. Эти связи позволяли ему причинять горожанам всякого рода неприятности. Посему добропорядочные жители Илии, не умевшие ни читать, ни писать на языке правительства, считали, что с ним следует поддерживать хорошие отношения. Лемке использовал эти настроения в своих интересах: писал за них письма, зарабатывая, тем самым, кругленькую сумму.

Жители Илии любили называть все, что они делали или не делали словами из Торы. О деньгах, заплаченных Лемке, они обычно говорили «ло ехрац деньги», и тот, кто помнил пасук из книги Шмот, мысленно добавлял два слова «келев лешоно» («чтобы собака не лаяла») — они давали деньги умиротворить его, подобно тому, как бросают кость разбрехавшейся собаке.

Для того, чтобы этот прожигатель жизни внезапно стал знатоком табака, существовала веская причина. Нет, Лемке вовсе не любил табак. Даже слепец увидел бы, в чем тут дело. Когда Эстер поняла, чего добивается молодой человек, она звонко рассмеялась. Было трудно понять, что обозначает этот смех: то ли она счастлива, то ли она смеется над ним. Когда Лемке, придя однажды в бейт мидраш, попытался в середине Теилим поведать Цемаху о своих намерениях, старый табачник взял большую, чем обычно, щепотку табака и осторожно поднес ее к носу. Голова его начала отчаянно раскачиваться, и он разразился таким неистовым чиханием, что его стендер задрожал. Без сомнения, он хотел сказать: «Нет, нет, нет!» Цемах начал беспокоиться за Эстер: все в городе знали, что этот молодой парень хвастается, будто ни в чем не знает отказа. Но старик мог не волноваться: Эстер считала всю эту историю необыкновенно смешной и сделала все, чтобы их пути больше не пересекались.

Молодая девушка, которой дважды давали прозвища и которая пережила случай с «амен после аль ехасрейну», стала теперь героиней. После того, как Эстер воздала Лемке по заслугам, она значительно выросла в глазах жителей Илии.

К сожалению, парни с таким характером, как у Лемке, не примиряются с поражением.

«Ничего, мое время придет, — говорил он. — Я могу подождать».

И вот, примерно год спустя, когда таял снег и на дорогах стояли грязные лужи, в город приехал молодой незнакомец. Среди евреев он выделялся светлой бородой. Этот человек скрылся в бейт мидраше, где мирно проводил время среди книг. Его прибытие не привлекло особого внимания, поскольку матмидим (усердные ученики) часто приезжали сюда из Вильны и других общин, чтобы вдали от городского шума или от своих семей, в покое, обрести знания и продвинуться по пути к совершенству. Никого не удивляло то, что он ездил в Вильну, ибо молодые люди, завершавшие свои занятия, естественно, поддерживали связи с центром. РубкаЛошадь мог бы рассказать, что видел, как незнакомец время от времени входил и выходил из клойза Гаона.

А вот, что действительно поражало город, так это его чрезвычайно опрятная одежда, прямая спина, резко отличающаяся от согбенных спин мудрецов, которых горожане привыкли видеть, и то, что он никогда ни о чем никого не просил. Он не спал в бейт мидраше, а снимал комнату, расплачиваясь наличными. Говорил он мало, казался замкнутым, но, тем не менее, приятным человеком. Он умел избавляться от назойливых людей с улыбкой, их не оскорблявшей.

В первый шабат в Илие, когда незнакомец был призван к Торе и назвал свое имя: Авраам бен Авраам, толпа зашепталась. Раскрыта ли часть его тайны? Он гер цэдек?

«Ну, он не обязательно гер. Его могли назвать в честь отца, умершего до его рождения».

«Вот странное дело, изо всех талмидей хахамим в Илие, которым чужестранец мог бы довериться, он почему-то выбрал Цемаха, нашего табачника!»

То обстоятельство, что он посещал Цемаха и беседовал с ним время от времени, не приближало горожан к разгадке этой тайны. Табачник не был болтуном. Одному он говорил начало фразы, другому — ее конец и снова возвращался к Теилим. Таким был Цемах-табачник.

Случилось так, что это происшествие, как и любое другое, пробуждавшее Илию ото сна, было связано с Эстер. Люди говорили, что незнакомец не раз посещал дом Цемаха и что Эстер не покидалд комнату с холодным смехом, как всегда, когда к ней сватались. Она разговаривала с ним. Более того, она провожала взглядом этого гера (как называли его на всякий случай), когда он возвращался в бейт мидраш.

«Ага! Так вот где разгадка тайны! Вот почему она позволяла себе прогонять других поклонников».

К чести достопочтенных граждан Илии надо сказать, что это был единственный раз, когда фантазии не увели их слишком далеко от действительности.

Авраам еще в день своего приезда спросил, где находится дом Цемаха-табачника, и разговаривал с ним так, будто был его давним знакомым. Подробно расспросил о здоровье и благополучии семьи.

Образование Эстер не отличалось от образования других девушек Илии. Тем не менее природные способности и необыкновенная живость позволяли ей понять многое из того, что происходило в мире.

Эстер знала то, о чем никто из ее друзей никогда не задумывался: за пределами Илии, за пределами еврейской Вильны, существовал огромный иной мир, где жили другие люди, говорящие на чужих языках и думающие иначе.

Кроме этого, она по-своему оценивала людей и события. Не существует места, считала она, где люди настолько плохи, что в них не может быть ничего хорошего. Значит, в конце концов, доброе начало должно восторжествовать. И, с другой стороны, там где все хорошо и свято за сверкающим белым талитом может скрываться грех и нечистота. Как на улице Тумы можно встретить ангела-спасителя, так и Сатана способен появиться на еврейской улице в Вильне или даже в Илие.

Пытаясь найти подтверждение ее мыслям в сфарим, Авраам вдруг понял, что этим знанием она обязана не книгам, а тому, что произошло с ней в детстве и наложило отпечаток на всю ее жизнь. Ему стало не по себе, когда он услышал, как Эстер подробно описывает детали происшествия, в котором героем был он сам. Время и воображение расцветили его поступок необычайными красками. Его сила и добросердечность были необычайны. Как такой человек мог появиться на улице Тумы!

Скажи он ей тогда, кто он такой, быть ему увенчанным нимбом, причем огромных размеров. Авраам постарался умалить значение своего поступка: «В конце концов, что особенного сделал этот молодой дворянин? Так поступил бы любой человек в подобных обстоятельствах. Это выглядит героизмом лишь по сравнению с моральной ущербностью толпы».

В глазах девушки он прочел мольбу: «Зачем Вы разрушаете мечту моей юности?» В ответ он великодушно добавил: «Вам не кажется, что Вы дали ему нечто? Разве само совершение доброго дела не является наградой? И, помимо этого, вполне вероятно, что такой поступок изменил жизнь этого человека, став мостом в иной, возвышенный мир. Вы понимаете, можете понять это?»

«Да, я могу понять, что некто делает мицву и любит эту мицву, которую выполняет. Но я не понимаю, что Вы имеете в виду, говоря о человеке, которого разыскивают. Что он может обрести благодаря ребенку, которого спас?»

Авраам считал, что время для объяснений еще не пришло. Этот разговор произошел после субботней трапезы, ранней весной, когда чудные запахи Шабата разносились по опрятному маленькому дому табачника. Цемах с закрытым ртом напевал субботние нигуним (мелодии) в своем углу, а Двора дремала в мягком кресле над пожелтевшими страницами Цена Уреэна.

Когда днем Авраам выходил из дома, темный силуэт скользнул прочь от низкого окна. Сжатый кулак взлетел в воздух, и проклятия, сопровождаемые потоком непристойностей на русском и польском языках, вырвались из охрипшей глотки. В Илие имелся только один человек, чей еловарный запас был так «богат» — Лемке Кнеппель.

Свадьба

В следующий раз Авраам спросил у Эстер, слышала ли она что-нибудь еще о своем спасителе. Ей было известно только то, что знали и другие: этот случай явился причиной серьезных беспорядков, в результате которых двое монахов были вынуждены срочно покинуть город. Авраам коротко поведал девушке о том, что случилось с одним из монахов: как он порвал с церковью и пришел к еврейскому народу и Торе. Эстер сидела с широко распахнутыми глазами, как ребенок, слушающий красивые сказки.

Она заметила: «Этот случай очень похож на историю молодого графа Потоцкого, ставшего гер цэдеком. Об этом знают даже в Илие. На самом деле, гоим разыскивали графа по всему свету, и тому, кто выдаст его, обещано большое вознаграждение».

«Ага! — подумал Авраам. — Итак, она все знает, однако не связывает одно с другим. Возможно, это еще случится!

Внезапно глаза девушки озарились светом понимания. Она узнала Авраама. Скрытый страх, смешанный с... была ли это надежда? Он не мог понять, убежит она в испуге или, наоборот, обрадуется. Не произошло ни того, ни другого. Через несколько мгновений к ней вернулось спокойствие, и она прошептала, будто боясь разгласить священную тайну: «Вы — гер? Ваше имя говорит об этом, и люди так думают».

«Мы шли одним путем. Мы, герим, встречаемся. Вот откуда я знаю графа Потоцкого и историю того человека, который спас Вам жизнь».

Эстер молча плакала. Никогда больше они не говорили о происхождении Авраама.

Любопытные и сплетники стали докучать Цемаху: «Ну, реб Цемах, когда будем праздновать помолвку твоей дочери? Когда ты поставишь хупу?»

Табачник обычно отделывался от них, говоря: «Когда придет время, тогда и получите приглашение», — если, конечно, ему не приходил в голову подходящий пасук из Теилим.

Авраам то ли не чувствовал, то ли не желал чувствовать, что за ним всюду следует тень, то и дело разражающаяся грязными русскими ругательствами. Причина была очень проста. С тех пор, как он приехал в Илию, он ни разу не встречал Лемке Кнеппеля.

Песах Авраам провел в Вильне. Он вернулся в Илию в прекрасном расположении духа, будто побывал в другом мире. Он сидел за пасхальным столом Гаона, где удостоился чести услышать от того живую Тору. Жители Илии ощущали необыкновенное внутреннее сияние, излучаемое его лицом. Слышал ли я от Гаона в эти святые дни что-нибудь, подтверждающее, что мои замыслы по укреплению мира среди евреев осуществятся? Знают ли что-нибудь об этом жители Илии? Неважно. Вне всякого сомнения, только с согласия Гаона, Авраам решил в Рош Ходеш Ияр взять в жены Эстер, дочь Цемаха и Дворы, кедат Моше веИсраэль (по закону Моше и Израиля).

Внезапно в Илие наступила весна. Безо всякого предупреждения после снега и мороза она пустила побеги и, казалось, расцветая, превращалась в лето. В болотистых берегах Вилии, на зеленых коврах, как бы сотканных искусным мастером, распустились желтые цветки золотарника. В победоносных лучах солнца над болотами гудели комары. На холме, неподалеку от кладбища, поражали своим великолепием цветущие деревья, которые никто никогда не сажал; в их ветвях пели птицы, будто говоря: «Жители Илии, просыпайтесь!» Это была чудесная пора. Когда Рибоно шель Олам одаривал светом весь мир, он не забыл это маленькое 60лотце, которое, как считал Рубка-Лошадь, было исходным материалом для сотворения Илии.

В день свадьбы по дороге Авраам столкнулся с Лемке Кнеппелем. Он остановился и посмотрел на Лемке так, будто то был сам дьявол. Но не Лемке был тому причиной. Его внимание привлек сопровождавший молодого прожигателя жизни краснолицый поляк со шрамами на лбу. Несмотря на теплую погоду, этот человек был одет в полушубок и необычайно высокие сапоги. Первое, что вспомнилось Аврааму, — маленькое кладбище в Париже, где сумрачным днем был похоронен Менахем Лейб. Он внезапно почувствовал, что его будто сковали цепью. Демон стоял на его пути, и он понятия не имел, из какой пропасти тот восстал. Какая связь между этим краснолицым и похоронами в Париже. Их глаза встретились. Лемке взял поляка под руку и нагло указал на Авраама.

Рассвет возвестил о наступлении дня его свадьбы. Авраам попросил, чтобы на торжестве присутствовало как можно меньше народу, потому что они намеревались покинуть Илию, а, возможно, и Литву, сразу же после семи дней Шева брахот (семь благословений, произносимых за праздничной трапезой в течение недели после свадьбы). Вероятно, так посоветовал Гаон, поэтому семья Эстер не задавала вопросов и готовилась надлежащим образом. В Илие, однако, по традиции каждый сосед считал себя родственником, не нуждавшимся в приглашении на свадьбу. Случилось так, что прежде, чем праздник начался, собралось огромное множество людей. Толпа все росла и росла. Звучала музыка, и Мотке-Бадхен забавлял народ шутками вперемешку с рифмованными поучениями. Двор шула был освещен. Все славные дамы Илии щедро одаривали Двору слезами, т. к. ее источник слез, по-видимому, иссяк.

Позднее, вечером, свечи заполнили дом Цемаха. Мебель вынесли, и дом выглядел, как шул в ночь Кол Нидрей. Пришло так много «приглашенных» гостей, что они могли подойти к столу лишь по очереди. Среди присутствовавших был человек на костылях — реб Лейбеле, старый рав Илии, дальний родственник Цемаха. Хазан Йосель-Бэр привел певцов, которых обычно он собирал вместе только во время Ямим Нораим. Родственники и гости отдали должное молитвам о здоровье и благополучии, которые Йосель-Бэр и его хор исполняли для них. Они пели, пили, нюхали табак Цемаха и чихали так, что земля дрожала на этой «тихой» свадьбе. Двора снова начала плакать, а Цемах прочел подходящий пасук из Теилим. Шамаш Коппель, глотнув пятый стакан виски, взобрался на стол и стал читать стихи в честь новобрачных.