Авраам Бен Авраам (стр. 3 )

Когда молодые люди жили в Париже, они не были стеснены в средствах, т. к. деньги «непрерывным потоком» поступали к ним из Вильны. Теперь же возобновлять контакты с Парижем было опасно: их разыскивали, в особенности, одного из них. Однако пока суммы, полученной последний раз в Париже, вполне хватало на их повседневные расходы.

У Баруха Зарембо составился план: он хотел поехать в Эрец Исраэль, чтобы вести там чистую, благочестивую жизнь. Кроме того, он намеревался, используя свои знания, способствовать эмиграции в Святую Землю других евреев. Авраама Потоцкого это мало интересовало. Что-то заставляло его оставаться в Европе. Внутренний голос подсказывал ему, что существует некое предназначение, которое он должен выполнить.

«Почему из многих миллионов людей Б-г выбрал меня, изнеженного сына аристократа? Почему Он остановил Свое внимание именно на мне? Хотя кто знает, как и почему Б-г выбирает орудие для достижения Своих целей. Валентин был родом из страны, где Б-гоизбранный народ был обречен на страдания. Может быть, он избран, чтобы помочь этим людям?» От этой мысли Потоцкий содрогнулся: «Нельзя быть гордецом!»

Сотни лет было недостаточно, чтобы исцелить раны, которые Шабтай Цви нанес еврейскому народу. В Амстердаме по-прежнему ощущались последствия этого духовного потрясения. Стали поступать сообщения о появлении еретической группы, возглавляемой Яаковом Лейбовицем по прозвищу Франк. Еврейский мир полыхал огнем: в Альтоне-ГамбургеВансбеке Сатана сыграл злую шутку, поссорив двух раббаним, которые при других обстоятельствах могли бы повести свой народ к величайшим целям. В Праге — раздор. Во Франкфурте-на-Майне — тоже. В Польской Литве, в Вильне, великий рабейну Элияу с растущим недоверием слушал о новых хасидах. И в то же самое время в Берлине группа людей пыталась внедрить «новые» идеи в еврейские сердца и умы.

«Почему Ты, Ашем, не обращаешь внимания на страдания Своего народа, почему так часто Ты превращаешь свет в разрушающее пламя? Что могу я сделать? Чем могу помочь?»

Друзья отправились навестить рава Арье Лейба Лёвенштамма. Им было интересно узнать, что он думает о поездке в Эрец Исраэль.

«Эрец Исраэль? — рав оживился, словно услышал вдалеке прекрасную музыку. — Эрец Исраэль? Эх, вот мне бы туда. Но не каждому дарована такая честь. Я мечтал об этом много лет, обсуждал это со своим тестем, Хахамом Цви, который сказал мне: «У царя множество слуг. Некоторые служат во дворце, некоторые — в самых тайных покоях. Есть те, кто охраняют ворота дворца, и те, кто служат царю вдали от него. Ты не можешь определить, которая из служб значительнее. Прекрасно, находясь при дворе, видеть царя ежедневно. Но можно служить ему и на расстоянии, еели выполнять свою работу наилучшим образом». Я слышал, что Гаон отказался от предполагаемой поездки в Святую Землю. Он, несомненно, понял, что может наилучшим образом служить Царю, не покидая Вильны.

Мне пришлось много странствовать. Воля Ашема не открывается таким, как я, легко и быстро.

Мой путь в Амстердам был долгим. Вы, мои юные друзья, должны хорошо все обдумать. Ашем, да будет Он благословен, желающий видеть своих слуг повсюду, укажет вам ваш путь».

Внутренний голос Баруха Зарембо не знал сомнений. Через восемь дней Авраам проводил друга до Роттердама, откуда тот отправился в Яффу.

«Как я завидую тебе. У тебя впереди — ясная цель, я же в замешательстве, будто стою на перекрестке, где полустертые знаки указывают разные направления».

Некоторое время Авраам бен Авраам оставался в Амстердаме, помогая хахаму Элияу вести переписку с правительством: в скором времени права голландских евреев должны были быть конституционно закреплены. В общине не было никого, кто бы мог оформить необходимые документы так же хорошо, как бывший студент-теолог.

Прошло два года. Достигнув своей цели, Авраам оказался лишь в начале пути. Что-то не давало ему покоя, гнало его. «Не для того Провидение ниспослало мне зов Авраама, в честь которого меня назвали, чтобы я готовил меморандумы в конторе хахама Элияу». Идти! Но куда? Он должен был найти себе дело...

Искры пламени, разгоревшегося в общине Альтоны-Гамбурга-Вансбека, долетали и до Амстердама. Все еще дымящиеся развалины шабтианской ереси могли в любое время вспыхнуть вновь. Рав Яаков Эмден — сын Хахама Цви был известен своим безудержным рвением. Война, которую он вел против рава Йонатана Эйбешюца, приобрела такие размеры, что в любой момент весь еврейский мир мог быть охвачен ее огнем. Ожесточенные споры достигли столицы Голландии. Рав Арье Лейб умолял рава Яакова во имя Торы и чести Всевышнего прекратить вражду. Рав Яаков непреклонно отвечал, что именно это и заставляет его продолжать войну против лицемерия. Он согласился разрешить спор с помощью бейт-дина, предложив включить в его состав нескольких известных Раббаним. Но рав Йонатан не был согласен с предложенными кандидатурами. Таким образом, конфликт разгорался, подогреваемый любителями ссор с обеих сторон.

Другие общины не могли помочь уладить конфликт, потому что были заняты своими проблемами. Только у жителей Амстердама нашлось время для Альтоны. Авраам, молодой гер, идеально подходил для того, чтобы передать предложения Амстердама и предостеречь Альтону. Он был необычайно рад выполнить это поручение. Быть может, этим он проложит себе дорогу в будущее.

Имея при себе необходимые инструкции и рекомендательные письма, Авраам отплыл в Гамбург. Сердце его неистово билось, когда корабль покидал воды Голландии. Наполненные ветром паруса и переполненное радостью сердце вели его к цели.

Евреям, избранному народу, народу Б-жественной Истины, не достает мира. Если я начну благое дело в Гамбурге-Альтоне, то не могу ли я закончить его в Вильне? Имя Рабейну Элияу будет тем центром, в котором могут сойтись все лучи света. Объединенное еврейство скоро заслужит избавление. Может быть, мне суждено проложить путь Элияу Анави (пророку Элияу).

Альтона - Гамбург - Вансбек

На главной улице Альтоны Авраам быстро нашел окруженное деревянным забором здание, где жил рав Яаков Эмден. Рядом находился и бейт мидраш, где Авраам застал самого рава — худого, сутулого человека с покрасневшими от бессонных ночей глазами. Перед ним лежала открытая древняя книга, поверх которой были разбросаны пробные типографские оттиски, испещренные серпантином бледных чернильных пометок. Маленькая прихожая вела в жилую комнату. Из постройки, отделенной от бейт мидраша только тонкой стеной, доносился шум работающего пресса.

На специальной подставке лежал сидур в кожаном переплете. Раскрыв книгу, можно было увидеть четко отпечатанный титульный лист: под изображением меноры — надпись: Сидур Ашамаим Яакова Эмдена.

Рав поднял голову от пожелтевших от времени страниц: «Рабби Лёвенштамм? — Он нахмурил брови. — А! Как поживает мой зять? Как чувствует себя хахам Элияу? Это необыкновенно достойный человек! Но слава Торы покинула Амстердам вместе с моим отцом, Хахамом Цви».

Он говорил, жуя пряди редкой бороды, и поэтому слова его было трудно разобрать. «Что говорят в Амстердаме о Йонатане? Моя последняя книга несомненно раскрыла им глаза, а? И вот это (он указал на исписанные листы бумаги), я надеюсь, внесет полную ясность. Семь амулетов, понимаете?»

Авраам, конечно, слышал о разногласиях в Альтоне, но все же был недостаточно осведомлен, чтобы высказывать свое мнение. Этого от него и не требовалось: возбужденный рав Яаков говорил, явно не рассчитывая получить ответ. «Я все разъяснил в письмах. Почему же в Амстердаме молчат? Почему не приходят на помощь? Почему не объединяются против рава, прославляющего Шабтая Цви и его амулеты?»

Авраам попытался прервать этот словесный поток: «Гаон Вильны...» Рав Яаков сердито оборвал его: «Виленский Гаон так далеко отсюда, что было бы лучше, если бы он вообще не высказывался».

Авраам был ошеломлен: В Вильне, Париже и Амстердаме о Гаоне говорили более уважительно. Очевидно, горечь рава Яакова перешла всякие границы.

«Я видел копию письма Гаона в доме рава Лёвенштамма в Амстердаме».

«Так мой зять тоже против мейя?» — воскликнул рав Яаков.

«Рав Лёвенштамм вероятно сочувствует своему шурину, — грустно сказал Авраам. — Виленский Гаон с болью пишет о страдании Торы и жалеет, что у него нет крыльев, чтобы перенестись в Альтону и помочь примирению».

«Это только слова, красивые слова, — рав Яаков был рассержен. — Б-г даст ему крылья, чтобы он прилетел сюда и установил истину!»

Авраам попытался переменить тему разговора: «Вы слышали, что происходит в Берлине? Некоторые выскочки начали толковать Тору «по-новому».

«Берлин? Я открою им суть, и они будут защищать меня. Я получил письмо от одного влиятельного лица. — Он стал рыться в куче бумаг. — Вот. Его зовут Моше бен Менахем из Дассау. Он поддерживает всех, кто борется с силами тьмы. Его интересует, что я думаю о семи заповедях, завещанных сыновьям Ноаха».

«А известно ли Раву, что именно этот человек из Дассау и его друзья называют «тьмой»?»

«Безусловно, они имеют ввиду презренное учение Шабтая Цви, его амулеты и писания! Они знают все о моей борьбе за благословенного Ашема и Его честь».

Рав Яаков настолько был одержим своими идеями, что был не в состоянии понять значение дружбы с Мендельсоном! Авраам был разочарован. Ни разу на протяжении всей беседы раву не пришло в голову спросить гостя, для чего тот пришел. Когда Авраам, собираясь уходить, сказал ему, что едет во Франкфурт, Берлин, Прагу, и, может быть, даже заедет в Польшу, глаза рава засветились от радости. Он протянул руку Аврааму: «Вы не хотели бы работать со мной во славу Ашема и Его Торы?»

Авраам только дотронулся до кончиков его пальцев и ответил предельно откровенно: «Пусть Ашем дарует мне силу установить мир».

Гневная молния вылетела из глаз рава Яакова. Авраам попятился к дверям, бормоча слова прощания.

Рав даже не взглянул на него.

* * *

В бейт-дине рава Йонатана шло важное заседание. Авраам был вынужден ждать в приемной. Когда же ему позволили зайти, он не мог не заметить, в каком состоянии находится рав. Приветствуя Авраама, он пытался встать, однако это ему не удалось, и он бессильно опустился в свое креело; голос рава немного дрожал, и казалось, что слово шалом оставляет горький привкус на его губах. Авраам вспомнил о последнем памфлете рава Яакова, после которого его последователи объявили раву Йонатану херем. Очевидно, именно его так возбужденно обсуждали судьи и главы общин, только что вышедшие из комнаты. Быть может, они решили объявить ответный херем раву Яакову или даже изгнать его из Альтоны-Гамбурга?

Наверное, именно этим был так удручен рав.

Вскоре, однако, рав Йонатан вновь обрел самообладание. Он даже смог, улыбаясь, спосить: «Как поживают рав Арье Лейб и хахам Элияу?»

Авраам предполагал, что его спросят о том, что думают раббаним о конфликте в Альтоне. Но этого не произошло, и он неуверенно произнес: «Нам в Амстердаме было больно услышать о том, что происходит здесь».

«Это одно из страданий галута, которое мы должны выдержать, пока Ашем не сжалится над нами, и истина не станет очевидной».

«Почему же все так далеко зашло?» — вырвался вопрос у Авраама.

Рав Йонатан ответил пасуком: «Он изменяет хахамим и туманит их разум».

«Хахамим?»

«Одному из хахамим. Но он страдает с детства. Он никогда не знал покоя и теперь не дает его другим».

Более Аврааму не удалось услышать от рава Йонатана ни слова о своем противнике.

«В Амстердаме считают, что двое гдолим (великих) непременно объединятся, точно так же, как Гиллел и Шамай, Рав и Шмуэл, Абае и Рава...»

Рав Йонатан тяжело вздохнул: «Сатана танцует веселую джигу раздора».

«Мы хотели бы изгнать его». .

«Уже все испробовано. Куда бы мы ни шли, Сатана встает на нашем пути и все наши усилия сводит на нет. Но все же его можно победить, если злой дух оставит рава Яакова и произойдет полное исцеление. Ашем — свидетель: даже сейчас я не хочу оскорбить его. Но друзья сразили меня своими доводами, защищая не мою честь, а честь Торы».

«Итак, все кончено, — подумал Авраам, — худшее произошло». Он поднялся, чтобы уйти, но рав остановил его: «Чем я могу Вам помочь? Какие у Вас планы? Я слышал о Вас. Праведный гер, искренне принявший иудаизм! Есть еще чудеса, которые освещают мрак наших дней. Как же это произошло?»

Авраам не стал пересказывать биографию графа Потоцкого и начал свою историю со случая у церковных ворот в Вильне. Когда он упомянул Виленского Гаона, Рабейну Элияу, рав Йонатан, опираясь на стол, поднялся во весь рост. Закончив рассказ, Авраам подробно поведал о своих планах на будущее.

«Меня тянет назад в Вильну, к Гаону. Мне кажется, что мой приход к Б-гу Израиля будет неполным, пока я не засвидетельствую его в городе, где когда-то служил другим богам, там, где впервые Ашем призвал меня на службу».

«А риск? Вы подумали об этом?»

«Кто заподозрит в еврее Аврааме бывшего священника Валентина?»

«Да благословит Ашем Ваш путь. Да укрепите Вы мир везде, куда бы ни отправились, ибо евреи в нем крайне нуждаются».

На следующий день по всему городу разнеслась весть: раву Яакову объявлен херем, и скоро он будет изгнан из города. Тому, кто перешагнет порог его дома или будет молиться в его бейт мидраше, также грозит херем. На улицах люди собирались группами, громко обсуждая новости. Некоторые были против решения, принятого бейт дином, некоторые поддерживали его. Случались споры и даже драки. Альтону-Гамбург-Вансбек охватило пламя раздоров.

«Мой первый шаг оказался неудачным», — подумал Авраам. Он хотел посетить рава Яакова еще раз, но херем преградил ему путь, словно меч.

С тяжелыми мыслями он отплыл из Гамбурга в Гавр, направляясь в Париж, город, где он впервые увидел свет Истины.

Менахем Лейб

А в это время в Париже Менахем Лейб жил в тревожном ожидании. До него дошли слухи о том, что Виленский Гаон решил провести год в странствиях по Европе. Одетый нищим, он путешествовал из одной страны в другую, ночуя в батей мидрашах, питаясь сухим хлебом и водой, скрываясь сразу же, как только ему казалось, что его начинают узнавать. Во многих городах люди догадывались о том, кем был бедный странник, только после его исчезновения. Говорили, что в Берлине Гаон построил график для решения задачи, над которой тщетно бились все математики. Когда же делегация, посланная университетом, приехала, чтобы вручить Гаону почетный диплом и другие награды, его комната оказалась пустой; никто не знал, куда он девался. Менахем Лейб слышал, что Моисей Мендельсон и его друзья пытались навестить Гаона. Но рав Элияу отказался даже взглянуть на них.

Он идет на запад с котомкой и палкой в руке. Менахем Лейб дрожал от волнения и... надежды. Париж расположен западнее Берлина; это длинный путь, особенно если его пройти так же, как это сделал Менахем. Но Гаону, наверняка сопровождаемому ангелами, ему, которому являлся Элияу Анави, почему бы подобно Яакову Авину не получить кфицат адэрех, чудесное сокращение пути?

А что если в один прекрасный день он появится здесь с посохом и заплечным мешком? Я бы узнал его, даже несмотря на то, что никогда раньше не видел, но ни за что я не подал бы виду. Просто сказал бы ему: Шалом, как любому еврею, — «Откуда Вы?» А он, может быть, ответит. Я подал бы знак Бейле и детям: «Киндерлах, нам очень повезло, в нашем доме Шехина. Мы можем устроить праздник, петь, радоваться, но только тихо, про себя. Не произносите ни слова, ради Б-га, ни слова. Помните, что случилось с Маноахом? Когда он узнал посланника Небес, тот, пылая, исчез в вышине».

Менахем представлял себе, как бы он быстро провел своего гостя через ресторан, наполненный пьяницами и картежниками, в дальнюю комнату. Еды и питья было бы в изобилии. Он показал бы Гаону Гемару, на поля которой он перенес пометки, сделанные, как он слышал, Рабейну Элияу. Но Лейб не сказал бы, что узнал гостя. Он не хотел, чтобы с ним повторилось то же самое, что произошло в Берлине с другом Моше из Дассау. Говорили, что этот человек повел Мендельсона и множество профессоров навестить Гаона. Этот самый «берлинец» слишком хорошо запомнил Гаона после посещения Вильны. Какое дело было к Гаону у этого безбородого, в коротком сюртуке маскила, «просвещенного» еврея? Так вот, письмо этого человека, отправленное Моисею Мендельсону, его хорошему другу, было перехвачено бейт дином в Берлине. Поскольку Мендельсон был под подозрением, глава раввинского суда и другие мудрецы решили, что при данных обстоятельствах можно вскрыть письмо, несмотря на запрет Рабейну Гершома.

* * *

«Мой друг, прошло уже три года с тех пор, как мы беседовали с тобой в Берлине. Когда я уже уходил от тебя, мы говорили о том, как мало знают сегодняшние раввины. Во время странствий я слышал, как люди превозносили великого человека, Гаона, Рабейну Элияу из Вильны: говорили, что помимо его безграничных знаний открытой и скрытой частей Торы, он сведущ во всех отраслях знаний: науке, метафизике и даже музыке. Как утверждали многие, нет такого, о чем бы он не знал. Я знаю, как люди склонны все преувеличивать, поэтому не обратил никакого внимания на эти слухи. Но, продолжая путешествовать, я снова и снова слышал о Гаоне даже от знающих, умных людей, заслуживающих доверия. Такого человека я просто обязан был увидеть. Знаток Торы и специалист во всех областях знаний! Несмотря на свой преклонный возраст, я решил отправиться в Вильну, чтобы задать ему вопросы. Ничто не могло меня остановить. Я останавливался только в еврейских гостиницах для того, чтобы еще больше услышать о нем. Недалеко от Вильны я встретил группу ешиботников, которые за едой, как это было у них принято, обсуждали новые комментарии к Торе, ссылаясь на замечания Виленского Гаона, которые действительно были превосходны и очень существенны. Я сказал им, что еду к Гаону, желая познакомиться и поговорить с ним. Они засмеялись надо мной: «Вы? С таким голым лицом, без пейсов, в нееврейской одежде? И вы думаете, что сможете пересечь хотя бы порог дома Гаона?»

Ужасно расстроенный, я тогда не мог заснуть всю ночь. Наконец, я задумал представиться как рабби из Падуи, которого итальянские раввины отправили сообщить Гаону о смертельной опасности, нависшей над евреями Италии. Я был уверен, что он примет меня, ведь речь шла о спасении жизней. Мною были заготовлены 15 писем с различными текстами, написанные разными почерками. Везде я называл себя рабби из Падуи, а кое-где — автором книги по древнееврейским синонимам (позднее именно это и выдало меня). Во всех письмах говорилось об одном и том же: если раввины не смогут дать убедительные ответы на вопросы, заданные католическими иерархами, то все евреи будут изгнаны из Италии. Для спасения итальянского еврейства избрали великого и святого Виленского Гаона, который, как они слышали, был образован всесторонне. Рабби Падуи, родившийся в Польше, должен передать письма и посоветоваться, как можно помочь евреям Италии. С этим я и отправился в Вильну.

Вот и знакомый город. Меня поразила чистота в доме Гаона. Человеку, сидевшему там, его шамашу, я сказал, что хотел бы поговорить с Гаоном. Он предложил мне сесть, а сам пошел узнать, сможет ли Гаон принять меня. Через некоторое время он вернулся и поинтересовался, что мне нужно. Не было смысла объяснять все шамашу, поэтому я просто вручил ему пачку писем.

Пятнадцать минут спустя дверь отворилась, и я увидел человека, один вид которого вызывал благоговейный трепет. В руках он держал письма. Он остановился на пороге комнаты, но не вошел в прихожую, где я сидел. Гаон не сказал «Шалом» и не посмотрел на меня. Заговорив на иврите, он спросил, какие именно вопросы были заданы итальянским раввинам. Я изложил одно из своих еретических суждений и прервался, чтобы услышать его мнение. Он подумал мгновение и произнес: «Что еще они спрашивали?» Я задал еще вопросы. Гаон снова задумался на миг, и я высыпал на него кучу вопросов. Когда я увидел, что он не торопится отвечать, я сказал: «Это все».

Поверь, мой друг, я был потрясен, услышав: «Все ваши семьдесят три вопроса составляют на самом деле пятнадцать, потому что первый и седьмой, двадцать пятый и сорок седьмой — это варианты одного и того же вопроса. И он продолжал далее классифицировать их, разбивая на группы, не упуская ни одного. Что за невероятная мудрость, она выше человеческого понимания: уяснить смысл таких серьезных вопросов и проанализировать все сразу, логически разделяя их на категории! А затем Гаон начал давать блистательные ответы.

Я предположил: «Быть может, католики возразят следующим образом...» Он промолвил: «Вы не поняли. Послушайте еще раз».

Поверь мне, он не произнес ни на слово больше, чем в первый раз, но я понял, что его короткий ответ предусмотрел все возможные опровержения.

Я снова спросил: «Но ведь они могут ответить...» Он опять повторил тот же ответ, и мне стало ясно, что его елова исключали и эти возражения.

Я видел, что он не был рад моему присутствию, и собрался уходить. Но вдруг услышал: «Это Вы написали книгу о синонимах?» Тебе придется согласиться, мой друг, что этот вопрос был ниспослан небесами для того, чтобы он мог раскрыть мой обман. Обрадовавшись мысли, что Гаон хочет насладиться дискуссией со мной, я обернулся и ответил: «Да, я».

«В чем разница между словами, обозначающими «радость» в Танахе?» Я сказал ему, что думаю об этом.

«Но Вы пропустили слово дица».

«Дица не означает радость», — ответил я. Он процитировал пасук из книги Йова и произнес: «Комментаторы буквального смысла объясняют слово дица как радость. И наш великий Раши считал, что дица означает радость».

Я возразил: «Раши не объяснял этот пасук в соответствии с его буквальным значением». Гаон ответил твердо и решительно: «Наши святые хахамим, знатоки Мидраша, говорят, что существует десять слов, используемых для обозначения понятия радость. Одно из них — дица».

«Всем известно, что знатоки Мидраша не были сильны в точных значениях слов».

Гаон повернулся ко мне спиной и ушел к себе в комнату. Я возвратился в гостиницу. Вскоре пришли два человека и отвели меня к главам общины. Я поинтересовался, что им нужно. Они ответили: «Когда предстанешь перед бейт-дином, тогда и узнаешь».

Ты меня знаешь, я не трус. Итак, я предстал перед семью старейшинами, увенчанными тфилин и закутанными в талиты. Один из них поднялся: «Это Вы поносили мудрецов Мидраша?»

«Я не поносил их и не смеялся над ними».

«Что же Вы тогда говорили у Гаона?»

«Я сказал, что они не объясняют точного значения слова».

Говоривший подал знак, и меня вывели на улицу. Через полчаса меня снова пригласили в дом, где глава раввинского суда зачитал решение: тридцать девять ударов плетью. Подобный приговор выносился каждому, кто неуважительно относился к талмид-хахамам. Меня выпороли, но это еще не все. Они отвели меня в шул, где на меня надели железный ошейник, прикованный к стене. Над головой прикрепили вывеску: «Этот человек наказан за то, что насмехался над словами наших Святых Мудрецов». Каждый еврей, приходивший молиться, останавливался, чтобы плюнуть мне в лицо и назвать грешником. Вскоре передо мной образовалась лужа, грозившая превратиться в поток. Ты знаешь сам, что Вильна не похожа на Берлин: здесь очень много евреев, и все они приходят молиться в миньяне.

После минхи меня выставили из города. Несмотря на все, что я выстрадал, я хочу, чтобы ты знал правду: среди ученых всех народов безусловно нет никого, кто мог бы сравниться с Гаоном».

* * *

«Представляете, пытаться обмануть Гаона», — усмехнулся Менахем Лейб, вспоминая эту историю. Он продолжал вглядываться в лица входящих в ресторан и всякий раз был разочарован, когда заходил кто-нибудь из его постоянных посетителей. Если бы в его заведение вошел какой-нибудь бедный незнакомый еврей, Менахем Лейб подпрыгнул бы, как если бы ему сообщили, что пришел Машиах. Ведь любой нищий мог быть тем, кого он так ждал. В эти дни чужестранцев обслуживали особенно предупредительно.

Однажды вечером в дверях появились два незнакомца. Менахем Лейб сразу понял, что они не евреи, и вернулся к чтению Гемары. Эти двое оглядели комнату и, не найдя того, что искали за столами, наконец, подошли к хозяевам.

«Бывают ли здесь студенты из Вильны, в одежде священников или светской? Один — рослый и крепкий, другой — пониже, широкоплечий?»

«Многие приходят и уходят. Откуда мне знать, из Вильны они или из Варшавы, или откуда-нибудь еще. Я не полицейский, не задаю никаких вопросов, даже не смотрю на посетителей. Если они платят, то получают чай независимо от того из Вильны они или из Темных Гор за Самбатионом». Непреодолимое смущение привело к тому, что Менахем Лейб сказал намного больше слов, чем когда бы то ни было.

Говорил лишь один из незнакомцев — здоровенный польский вельможа: «Для Вас было бы лучше, и для Вас, мадам, если бы Вы напрягли свою память. Тогда, быть может, Вы припомните, что одного из них звали Валентин Потоцкий, а другого... Впрочем, он меня не интересует».

Менахем Лейб искренне ответил: «Я клянусь, что никогда не встречал никого по имени Потоцкий. Если не ошибаюсь, то это имя знатной польской семьи. Но что может интересовать дворянина в моем скромном доме?»

«Ну, Вы преувеличиваете, — ответил поляк. — Здесь бывают многие дворяне: мнимые и настоящие. И хотя мы в Париже живем недолго, нам хватило бы времени, чтобы установить это. Кажется, здесь разыгрывают призы более заманчивые, чем глоток виски, но... Пусть об этом беспокоится парижская полиция. Нас интересует молодой граф Потоцкий. Правда ли, что граф был здесь постоянным посетителем и что здесь его совратили, в результате чего он покинул церковь? Кто превратил его в еретика? Где он теперь живет?»

Менахем Лейб так испугался, что у него задрожали губы: «Я не об-б-бращаю внимания на гостей. Я н-не вижу и н-не знаю их».

«Это касается и тех, кого Вы уводите в дальнюю комнату изучать старые еврейские книги?»

Менахем Лейб сжался, голос его стал замогильным: «Были два студента, изучавшие со мной иврит. Но я впервые слышу о графах и дворянах».

«Итак, мы продвинулись вперед на один шаг. На сегодня хватит». И они ушли.

Гроза надвигается

Что это? Ночной кошмар средь бела дня? Менахем Лейб плюнул три раза и заставил себя сосредоточиться.

Пока на краю горизонта появилось небольшое облачко. Но скоро начнется гроза... Если бы только на мгновение отворилась дверь, чтобы впустить странника с посохом и заплечным мешком, утомленного долгой дорогой, голодного и жаждущего, то всем неприятностям и несчастьям Менахема Лейба пришел бы конец.

* * *

На следующий день вновь появился вчерашний незнакомец. Значит, кошмар не был сном. Чужестранец казался дружелюбным. Он заказал чай, заплатил и сел за стол хозяина с таким видом, будто был его давнишним приятелем.

«Лейбке, не беспокойтесь. Я все обдумал, — он многозначительно подмигнул, — я не буду докладывать о Вас в полицию»

«В полицию? — Менахем Лейб был озадачен. — А при чем тут я, какое я имею к ней отношение?»

Поляк наклонился и зашептал ему прямо в ухо: «Мы знаем, что здесь творятся темные делишки. Уж будто Вы не знаете, кто Ваши клиенты и чем они занимаются под этой крышей. Вам не поздоровится, если полиция раскроет тайну еврейско-польского ресторанчика. Но я обещаю, что буду нем, как рыба, — и он протянул руку, — гарантирую...»

Менахем Лейб промолчал. Поляк не сдавался: «Послушайте, мы братья. Я — поляк, Вы — тоже из Польши. Зачем же мне причинять Вам вред? Я слышал, что Вы часто даете пищу и кров нашим польским братьям бесплатно. Почему бы нам не быть друзьями?»

«Что нужно этому йенту, старому болтуну? Он отрывает меня от занятий, пугает до потери сознания, говорит, что хочет быть моим другом; в конце концов, он еще захочет, чтобы я учил его ивриту».

Но в глазах у этого человека читалось совершенно иное: «Итак, брат Лейбке, я не сделаю ничего, не скажу ни слова. Я ничего не видел и не слышал. Какое мое дело? Я не охраняю порядок в Париже. Ты только скажи мне, где живет Валентин Потоцкий. Больше меня ничего не интересует, я сразу же уйду».

Так вот что ему нужно! «Откуда я знаю? Три года прошло с тех пор. Я не знал ни его имени, ни фамилии. Как же я могу знать адрес человека, даже имя которого мне не было известно?»

Поляк помрачнел. «Я Вам немного помогу. След Валентина ведет в Голландию».

«Вы знаете это, а я — нет».

«Это нам известно, тем не менее. Мы не знаем ничего более. В Голландии католическая церковь не имеет влияния».

«А у меня, Вы полагаете, оно есть?»

«Влияние евреев огромно. Оно распространяется на территории более обширные, чем пространства церкви или его святейшества в Риме. Я это знаю по Польше. Короче говоря, Вы напишите Валентину Потоцкому в Голландию о том, что здесь его совершенно забыли и не разыскивают. Затем Вы попросите его под тем или иным предлогом навестить Вас. Больше мы Вас ни о чем просить не будем. Вот Вам моя рука».

Менахем Лейб вскочил от возмущения: «Так. Вы хотите сделать из меня доносчика и предателя! Из меня?! На старости лет?!»

Поляк затрясся от циничного смеха над «шуткой» Менахема Лейба, а потом стукнул по столу так, что зазвенели стоящие на нем стаканы. «Ресторан наполнен предателями и шпионами, а их общий дедуля вопит о том, что мы хотим превратить его в доносчика!»

Менахем Лейб испугался, что сгоряча сказал что-нибудь лишнее. Он попытался исправить положение, заговорив тихо:

«Как я могу написать письмо человеку, если у меня нет адреса и я не знаю его имени?»

Дьявольский огонь сверкнул в глазах незнакомца. Но он сдержал себя и продолжал говорить мирно: «Послушайте, Лейбке, немного подумайте. Мой Вам совет. Если не согласитесь, то ждите своих похорон. От Вильны до Парижа церковь имеет безграничное влияние. Мы разыскиваем этого человека, и нам известно, что Вы выгораживаете его. Передайте его нам».

Взгляд старика стал бессмысленным, ничего не выражающим. А собеседник безжалостно продолжал: «Если Вы этого не сделаете, то сильно пострадаете. Знаете, что уготовано еврею, который вводит в заблуждение душу христианина и уводит ее от церкви, особенно душу монаха, дворянина? Вот что будет. Полиция будет следить за Вашим заведением, затем они отдадут Вас церкви. А потом — горе Вам! Мне поручили установить точное местонахождение графа Потоцкого, а как поджаривают евреев, меня не интересует. Но еели Вы будете упорствовать, то именно это Вам грозит. Подумайте хорошенько. Я вернусь через несколько дней».

* * *

Еще один кошмар, хуже, чем первый. Что нужно от меня этому красномордому черту? Что все это значит? Как это случилось? Все было так просто. Двое молодых людей, которых я никогда раньше не видел, захотели изучать со мной сифрей кодеш. Разве мог я им отказать? Разве я родился на свет только для того, чтобы подавать выпивку, а не «живую воду»? Разве Тора — наследие не для всех нас? Мог ли я не допустить кого-нибудь к нему? Да, ведь они были гоим. Но я мог этого не заметить. Правда, одного звали Валентин. Но «граф Потоцкий» — это для меня новость. Что от меня нужно этому рыжему волосатому Эсаву? Разве я могу передать Валентина, моего друга и ученика с теплым еврейским сердцем, в руки палачу? В любом случае, я не имею понятия, где он живет теперь.

А если бы знал? Отец Небесный, не вводи меня в искушение... Что если рыжий исполнит свою угрозу? Что он может мне сделать? Я сейчас не в Польше, а в Париже. Он сказал: «Полиция». Что ей от меня нужно? Я оплатил лицензию и ежегодно продлеваю ее. Это очень дорого. А что полиция может со мной сделать? Поляк упоминал шпионов и агентов. Но какое мне до этого дело? Разве я обязан проверять посетителей и выяснять, что у них на уме? Я подаю чай, а они платят деньги. Какие еще у меня могут быть заботы?

Казалось, будто гнус Титуса забрался в его мозг. Он сидел там и сверлил, не останавливаясь ни на мгновение. Впервые Менахем Лейб не мог разобраться в сугие из Талмуда. Надвигалась гроза. Менахем с радостью посоветовался бы с кем-нибудь. Его усталая, раздраженная Бейла ничего не поняла из рассказа мужа. «Типичное Менахем Лейбише дело, — разгневалась она, — сидеть в дальней комнате с клиентами вместо того, чтобы обслужить их за прилавком и заработать что-нибудь. Лишние хлопоты — вот что ты получаешь за это. Бизнес — это плохо, но страх — еще хуже», — заключила она с горечью в голосе, в тайне, однако, гордясь им.

И Менахем пошел к раву, вспомнив, что именно у него он впервые услышал слово «Голландия». Старый рав Перейра был более чем напуган: такое дело всегда заканчивается трагедией. «Будьте осторожны, — сказал он, будьте очень осторожны». Но и он не мог посоветовать Менахему Лейбу, что делать и как жить дальше.

Менахем Лейб вновь стал наблюдать за входящими, ожидая чуда — Рабейну Элияу. Если бы он только вошел, дом озарился бы. Он, Менахем Лейб, притворился бы, что не знает Гаона, а просто впитывал бы свет, идущий от святого лица, и все его беды исчезли бы.

Чужестранец приходит

Однажды вечером он появился. Талмид?:ахам, но слишком молодой, чтобы быть Гаоном. Это был худощавый человек, одетый в длинный дорогой плащ. Его благородное лицо покрывала густая золотистая борода, широкими волнами ниспадавшая на грудь.

«Еврей, который долго путешествовал», — сразу понял Менахем Лейб. Он поднялся и поздоровался с чужестранцем. Незнакомец взял Менахема за руку и повел в дальнюю комнату так, будто хорошо знал, куда идти.

«Вы не узнаете меня?»

Менахем Лейб пристально посмотрел на него. Глаза этого человека казались знакомыми, да и голос о чем-то напоминал.

«Рабби, разве Вы не узнаете Вашего талмида? Как же так?»

«Вы...»

«Когда-то был Валентином. Теперь Авраам бен Авраам».

«Валентин Потоцкий? Граф...», — его голос дрогнул.

«И это тоже Вам было известно? Давайте забудем о графе. И о Валентине. Я — Ваш друг и ученик Авраам, еврей, такой же, как и Вы, еду из Голландии, путешествую по еврейскому миру. Но я должен был остановиться в пути, чтобы снова посетить моего рабби в этой комнате, чтобы увидеть человека, проложившего мне путь к Истине».

Голосовые связки Менахема отказывались повиноваться. Он попытался произнести что-нибудь, предостеречь Авраама, но не смог. Менахем накормил путешественника, а когда все посетители ушли, предложил постель в комнате, служившей рестораном. Авраам рассказал все, что произошло с ним, начиная с той ночи, когда он покинул Париж. Менахем Лейб

только кивал. Подавленный, он почти ничего не понимал, видя перед собой лишь лицо грубого поляка.

В ту ночь старик не мог спать. Гнус Титуса продолжал скрести железными когтями его уставший рассудок. «Отец Небесный, не вводи меня в искушение!»

С одной стороны, отвратительный человек с лисьими глазами, притаившийся в засаде. А с другой стороны...

«Во имя Ашема, Менахем Лейб, — закричал он сам на себя, — ты так далеко зашел? Неужели ты предашь...» Не зажигая свечу, он стал повторять Талмуд наизусть.

«Разве Тора не учит: «Если кто-то пришел, чтобы убить тебя, то убей его первым?» Кого? Его? Он не хочет причинить мне вред. Опасность исходив от краснолицего. А Тора гласит, что я не могу спасать свою жизнь, жертвуя чьей-то. Разве моя кровь краснее его крови? Тора учит: «Твой брат будет жить с тобой вместе». На основе этого рабби Акива сформулировал правило: «Если два человека путешествуют, и у одного из них есть фляга с водой, которой достаточно только для одного, то, разделив воду между собой, они оба погибнут. Но если утолит жажду только один, то он останется жив. Пусть уж лучше выживет кто-то один, чем умрут двое». Но кто это рассуждает о двоих и об одном? Предатель — Менахем Лейб стиснул руками виски. — Как ты только допустил такую мысль?! Доносчик, предавший еврея или отдавший его деньги гоим, теряет свою долю в Олам Аба. Никто не будет спасать предателя, попавшего в беду.

Ну, а если это все-таки произойдет. Например, Красное Лицо приходит завтра и случайно обнаруживает здесь Потоцкого. А ты не предупредил его? Кровь несчастного прольется тебе на голову!»