Средства выражения модальности и эвиденциальности в хантыйском языке (на материале казымского диалекта) (стр. 2 )

Jajum-iki ma kińśεma šuši mirew jăma wŏ-t-ał ‘Брат мой лучше меня людей наших знает, оказывается (выяснилось)’; Łiw iśi tăta noptał-ti pit-t-eł ‘Они тоже здесь плавать будут, оказывается (по их словам)’; Śi kŭtn łŭw sεm pawtas: łŏχsał iki χot łipijn, χotχari kŭtupn śimaś mawaŋ łant, suraŋ łant pasan tiw-m-ał, omsaś-m-ał ‘В это время он повел глазом [и видит]: в доме его друга, посреди пола, всякой пищей накрытый стол, оказывается, возник, откуда ни возьмись, появился’; Năŋ, nεš, χăńεmu-m-en, ma pa kănša! ‘Ты вот, надо же, спрятался, оказывается, а я ищи!’.

Эвиденциальность, в ее отношении к модальности, - также сложно устроенная функционально-семантическая категория, в разных языках имеющая свой набор средств выражения. В русском языке – это преимущественно лексические средства, в хантыйском языке – они тоже есть, но служат в качестве дополнительных (уточняющих) средств по отношению к морфологическим формам неочевидного наклонения:

Łŭw năŋti tăłaŋ χătł wŭš ławał-ma-ł ‘Он тебя в течение целого дня ведь ждал, оказывается (как он говорит)’ (указывается на то обстоятельство, что говорящему стало известно об ожидании 3-го лица от него самого); Năŋ, nεš, sora-sora śiw χŏχatł’u-m-en! ‘Ты, оказывается, быстро-быстро туда сбегал (как мне стало известно)!’; Łiw, šop, iśi śi măratn kŏrtewa juχat-t-eł ‘Они, вспомнил, тоже в это время в нашу деревню приедут (как они говорили)’.

Ješawŏł pa śi kasupsijn łuχn χŏχał-ti pit-t-ał ‘Скоро опять на соревнованиях на лыжах бежать будет, оказывается (по его словам)’; Pa oł tuχłaŋ χopat tiw łatijł-ti pit-t-eł! ‘На следующий год самолеты здесь приземляться будут, оказывается (как говорят)!’

Имеются некоторые другие (в частности, синтаксические) средства выражения эвиденциальной семантики. В случае с прошедшим временем, возможно, следует вести речь о значении перфектности. Этот вопрос будет рассмотрен далее.

Дать определение языковой категории эвиденциальности можно по аналогии с дефиницией категории модальности, приводимой в академических словарях. Эвиденциальность – грамматическая категория, выражающая разные виды соотношения содержания высказывания и объективной действительности, с точки зрения говорящего, который сам очевидцем действия (события) не был, и этот факт специально подчеркивается или подразумевается. Эвиденциальность является языковой универсалией, она принадлежит к числу основных категорий естественного языка, в разных формах проявляющаяся в разноструктурных языках, и средства выражения этой категории имеются на всех уровнях языковой системы.

Хантыйские формы на - m, - t и - ti - t получают значение эвиденциальности в том случае, если они являются финитным сказуемым. Есть и дополнительные лексические средства, способствующие выражению оттенков этого значения, а также других значений (латентива, аудитива, комментатива, миратива). Чаще всего во фразе содержатся слово (словосочетание, предложение) типа nεš ‘оказывается’, mătte ‘оказывается; говорят’, wante ‘смотри; видишь ли’, χŏłtεmn ‘слышу’, mir lupłat ‘люди говорят’, t’e! ‘ба; вот те на!’:

Tum joχłan iśi tiw wewεmu-m-eł ‘Те люди тоже сюда наведались, оказывается (=это видно)’; Ješawŏł, lupłat, noχrat punš-t-eł ‘Скоро, говорят, созреют кедровые шишки’; Χăłewat jaχa măn-t-ew, łiw ujełan, mosaŋ, aršak χŭł wełłŭw ‘Завтра вместе поедем, оказывается, благодаря их удаче, может быть, больше рыбы добудем’; Xŏłtεmn, mułti śi pŭsijł. Ampεm, t’e, χŭwan-wanan părśen χota wŭrat-m-ał! ‘Слышу: что-то сопит! Ба, собака моя давно ли, недавно ли в палатку залезла, оказывается!’.

Рассматриваемые формы, таким образом, могут выражать различные оттенки эвиденциальности, а также другие значения, связанные со значением очевидности/ неочевидности:

Łował ewałt ił woχał-m-ał pa tiweł-tuχeł wantijł, χota łuŋti jełpijn ‘С коня своего слез уже и теперь туда-сюда оглядывается, прежде чем войти в дом’; Xănum, lupłat, năŋ ar moś wŏ-t-en, tăj-t-en. Mońśa sa, at ăł muj kašn χułał ‘Кум, говорят, ты много сказок знаешь, имеешь. Рассказывай-ка, глядишь, между делом и ночь пройдет’; Năŋ śi tăta łoł’-m-en! Muj ăn ŭwatsen łŭwtti? ‘Ты ведь здесь стоял, оказывается! Почему не крикнул ему?’; Nin pa tăta χăś-m-an, aśen tŏp pŏn want-ti măn-m-ał ‘Вы двое, как вижу, остались, отец только снасти проверять пошел, видать’.

Часто на эвиденциальный контекст указывают модальные слова и частицы; особенно частотна при этом частица śi ‘ведь, ну вот, же, даже, так’:

Šăŋka śi jŭw-m-ał, wŭłet pεšiłał piła pirmat ewałt ł’ŭk tăχetn χăńatijł-ti pit-m-eł ‘Жарко ведь стало, олени с телятами от оводов в чаще прятаться стали, очевидно’; Năŋ śirenan, śi purajn mŭŋ śi amat-t-ew, nuχ śi pŏrła-t-ew! ‘По-твоему, тогда мы так обрадуемся, так и взлетим!’; Min pεłama łŭw łik an tăj-m-ał, łŭw sămł łuła-m-ał ‘На нас он не гневался, оказывается, его сердце оттаяло, оказывается’.

Śaśełn wŏtlup jŭχ ewałt ńoł šŏpijn, juχal šŏpijn wεr-um. Tŏrum wεrum ar χătł tijŋ juχan tijł pεłi śi jăŋχ-t-ał. N’ŏrum χor kŭr ewat-t-ał, wŏnt χor kŭr ewat-t-ał, śiti χułti jăŋχ-t-ał ‘Бабушка ему из стружечного дерева лук и стрелы сделала, оказывается. Каждый божий день в верховья реки ходит, оказывается. Болотную ногу отрезает, оказывается, лесную ногу отрезает, оказывается. Так и ходит, оказывается’.

Для выражения подобных значений используется и сложная форма: сочетание инфинитива смыслового глагола и временные формы вспомогательного глагола pitti ‘быть, становиться, начать’:

Tuχłaŋ χopen łat-ti śi pit-m-ał ‘Самолет вот уже начал садиться (это же очевидно)’; Xŏn śi knigałan εt-ti pit-t-eł? ‘Когда эти книги твои будут выходить? (они же будут выходить)’; Xŏn pa rŏpit-ti pit-t-ał!? ‘Когда и работать начнет!?’

Приведем еще ряд примеров на все эти случаи.

Jăm sew joša pawat-m-εm ajłat ewi ewałt. In χŭw nŏpat wŏłti pitłum ‘Хорошую косу приобрела, гляньте, у молодой девушки. Теперь долго жить буду’; Łŭw śi χătł in wŏnta śi nŏm-t-ał ‘Этот день он ведь до сих пор помнит, оказывается’; Jina muj χon takłi wŏł-ti pit-t-ew? ‘Правда, что теперь без царя жить будем, видимо?’; Łŭw ăn ńuχaman omas-ti pit-t-ał, tŏp jămas at łurtsa ‘Он не двигаясь будет сидеть (обещал), лишь бы его хорошо подстригли’; Łŭŋn pa towijn łiw aršak χŭł wełł’a-t-eł ‘Летом и весной (каждые весну и лето) они немного больше рыбы добывают, оказывается’; I nεŋał lup-t-ał: “At omasal, łεti-jańśti pitlŭw!” – Одна из женщин, видимо, говорит: “Пусть садится, есть-пить будем!”

Mŭŋ juχi łuŋsŭw: karti łow upenan χot χăr kŭtupa laŋkas-um ‘Мы в дом зашли: (и обнаружили, что) железный конь сестрой посреди пола уложен’; Łŭw, śi, ješawŏł rŭt’śa-ti pit-t-ał? ‘Он, да, скоро отдыхать будет, это точно (т. е. уйдет на пенсию)’; Śi purajn, jis śirn, mojpar ăn pit-t-ał łŭwtti wełum χujatał ńŏχał-ti ‘Тогда, согласно поверью, медведь не будет преследовать ранившего его человека’; Ješawŏł noχrat punš-t-eł ‘Скоро созреют кедровые шишки, очевидно’; Jetn ołŋa ăn juχat-t-ał, χŭw ławałti śi pitłew ‘К вечеру он не придет (по его словам), долго ждать будем его’; Śos măr tŏp rŏpit-ti pit-t-ew ‘Час только будем работать, оказывается’.

Способность формы на - m- представлять действие в его протяженности используется в художественной речи при изображении действий и ситуаций, составляющих фон для поступательного движения сюжета:

Łin wońśumta jăŋχmanan, jăm χošum χătł wŏł-m-ał. Xălewat ŭw-m-eł, tŏrum rŭwaŋa śi jŭw-m-ał. Pεłŋajn tŏp ił’amtijł-m-an. Śi kŭtn jăm kεm ar wońśumat ăkat-m-an ‘Когда они-дв. ходили по ягоды, был хороший теплый день, оказывается. Кричали чайки, оказывается, уже и жарко стало, оказывается. Но все же они-дв. достаточно ягод набрали, оказывается’; Śiti, śiti, mojłum śuχrenan χŏłum χŏ imiłał ałaŋ sata χuł weł-m-eł ‘Так и так, подаренным тобой ножом трое мужчин жен своих утром убили их, оказывается’.

После анализа подобного материала хантыйского языка необходимо вновь вернуться к проблеме соотнесения в системе языка модальности и эвиденциальности, к тому вопросу, которая была сформулирована следующим образом: “у лингвистов нет оснований ни объявлять эвиденциальность простой разновидностью эпистемической модальности, ни трактовать эвиденциальность и эпистемическую модальность как ничем не связанные категории” (Плунгян 2000: 325).

В первой главе рассматривается и вопрос о грамматикализации модальности и эвиденциальности с помощью форм глагольного наклонения. Модальность и эвиденциальность в своей главной функции (выражать объективные связи и отношения) – это также и грамматические категории, поскольку выражаются в языках грамматическими формами, прежде всего - формами глагольного наклонения. Другими словами, они полностью соответствуют основным понятиям грамматики, принятым в общем языкознании: грамматическая категория - система противопоставленных друг другу рядов грамматических форм с однородными значениями; в свою очередь, грамматическая форма – это языковой знак, в котором грамматическое значение находит свое регулярное (стандартное) выражение, а грамматическое значение – обобщенное, отвлеченное языковое значение, присущее ряду слов.

Формы (и словоформы) служат для выражения определенных грамматических или функционально-семантических категорий. Во взглядах на модальность, эвиденциальность и, соответственно, наклонения мы придерживаемся понятия грамматикализации: грамматикализоваться могут как модальные значения (в формах модальных наклонений), так и эпистемологические (в формах эпистемологических наклонений).

Как общее правило: наклонения реалиса реализуются исключительно через набор временных форм. В большинстве языков представлено одно реальное наклонение, которое в грамматиках этих языков называется изъявительным, или индикативом. Так обстоит дело в русском, английском, немецком и многих других языках.

Но в языках бывают и другие наклонения реалиса. Так, в нанайском языке нейтральному изъявительному противопоставляется очевидное наклонение, значение которого – подчеркнутая очевидность, достоверность действия. Сюда же следует отнести и утвердительное наклонение якутского языка, которое выражает “несомненную уверенность” в действии. Оно противопоставляется изъявительному (так же, как и очевидное наклонение нанайского языка) по признаку “степень достоверности”.

Еще одно достаточно широко представленное в языках наклонение – неочевидное. Его семантика заключается в представлении действия, которое совершилось “вне поля зрения” говорящего. Такого рода формы распространены, например, в тюркских и финно-угорских языках, но в этой грамматической традиции их в особое наклонение не выделяют. Соответствующая семантика там приписывается временам: говорят о “прошедшем неочевидном (заглазном)”, “настоящем заглазном” времени и т. п. Поскольку этот ряд наклонений/”времен” присутствует в очень большом числе самых изученных европейской наукой языков, говорят иногда о языках, образующих так называемый “эвиденциальный пояс Старого Света”, простирающийся на обширной территории от Балкан до Дальнего Востока (Плунгян 2000: 323).

В некоторых финно-угорских языках, например, в коми-зырянском, марийском и удмуртском, находили “прошедшее неочевидное время”. Обобщающую работу по этому типу форм в финно-угорских языках выполнил [7]. Наклонение с семантикой неочевидности (называемое “латентивом”) известно почти всем самодийским языкам [8].

Если в языке не одно, а два (или более) реальных наклонения, то и временных форм должно быть больше. В системном ожидании их должно быть больше ровно вдвое, но в реальности заполняются не все “места”. Языки могут иметь разные способы маркировки рядов временных форм “неочевидности”. Для агглютинативных языков, по-видимому, возможны два варианта: либо второе реальное наклонение снабжается собственным

показателем, либо наклонения различаются формами “параллельных” времен. В первом варианте маркер наклонения должен включаться в каждую из временных форм данного наклонения. Соответственно, в глагольной словоформе выделяются два показателя – времени и наклонения. Это можно продемонстрировать на примере тазовского диалекта селькупского языка. В изъявительном наклонении там насчитывается четыре времени: прошедшее, прошедшее повествовательное, настоящее, будущее. Латентив же располагает тремя временами, показатели которых образуются сложением временных показателей индикатива с показателем –ent- латентива: форма прошедшего повествовательного имеет показатель - mmynt - (из –mp + nt-), будущего – - nynt - (-nt + nt-). В настоящем времени представлен только показатель латентива, без форманта времени.

В хантыйском языке представлен иной вариант: наклонения (изъявительное и неочевидное) отличаются материальными показателями во всех своих временных формах. Собственно, эти показатели и являются темпоральными, но они же служат для различения форм наклонений: показатели -s-, -ł-, -ti pit-ł- маркируют временные формы изъявительного наклонения, а показатели -m-, -t-, -ti pit-t- - неочевидного. При этом наименования наклонений не дают полного представления о том, какие формы и при каких условиях выражают то ли модальные, то ли эвиденциальные значения. Об этом скажем в дальнейшем изложении, пока же предварительно заметим, что в хантыйском языке по основной своей функции, в минимальном контексте эти формы противопоставлены как формы подачи информации либо вписывающейся, либо не вписывающейся в картину мира говорящего. Картина осложняется тем, что в речи при _____

7. А. Категории времени и вида в финно-угорских языках пермской и волжской групп. М., 1960.

8. М. Синтаксис самодийских языков: Простое предложение. Л., 1973; М. Нганасанский язык. Л., 1979; И. Грамматика селькупского языка. Ч. I. Новосибирск, 1974;Ч.2. Л., 1976; Очерки селькупского языка. Т. I: Тазовский диалект / , , . М., 1980; В. Повествовательный аорист в среднеобских говорах селькупского языка // Вопросы енисейского и самодийского языкознания. Томск, 1983. С.112-117; , И. Селькупский глагол: Формы и их синтаксические функции. Новосибирск, 1991.

функционировании этих форм возможно появление значения миративности.

Другая сфера широкого функционирования аналитических форм в хантыйском языке – глагольные наклонения. Кроме синтетических форм индикатива и латентива, имеются аналитические формы косвенных наклонений (императива, адхортатива, оптатива, кондиционалиса, конъюнктива). На материале обдорского диалекта хантыйского языка они описаны (Николаева 1995: 124-135). Если конституировать аналитические конструкции (лексико-грамматические), можно рассматривать функционально-семантические и грамматические категории в хантыйском языке глубже, с расширенным составом их парадигм.

Jiłup łŏχas kŭtn katra jăm łŏχasłan ał jurεm-a-łi ‘В кругу новых друзей старых добрых друзей не забудь’; Ał ńawrεm šŏkat-e ‘Не мучай ребенка’; Ał săr χołł-a ‘Не плачь же!’; Ał ketm-e săr łŭwtti! ‘Не трогай же его!’

Năŋ śaχa śiw al pŏrm-a ‘Ты потом туда не наступи’; Šitam, al săr ńuχal-a ‘Тихо, не двигайся-ка!’

Как видим, противопоставление модальных и эвиденциальных форм в хантыйском языке возникает вследствие попадания инфинитных глагольных форм в позицию финитных (см. выше).

Еще примеры предложений с исследуемой формой: Pa śi năŋ χoŋsa tał-m-en ‘Опять ты курил, оказывается’; Łŭw χułna wŏnłtijł-t-ał ‘Он еще учится, оказывается’; Kešεm χopn χăj-m-εm ‘Нож мой в лодке оставил я, оказывается’; As χuśa sεma ma pit-m-εm ‘Я, оказывается, родился на берегу реки’; Ma puχεm ăn łăŋχałεm εsałti – łŭw iśimurt măn-t-ał ‘Я сына моего не хочу отпускать – он все равно идет, оказывается’.

Далее обратимся более детально к хантыйским причастным формам в финитном употреблении и рассмотрим их место в структуре предложения, их функции в предложении, какие компоненты доминируют в их семантике и при каких условиях.

Форма на - m передает чаще всего умозаключение по явным признакам (инферентив); всегда присутствует компонент “несоответствие ожиданиям”: от простого “оказывается” (латентив) – до более сильного “к удивлению” (миратив):

In woj leŋkεm wars paj iłpija χăńεmu-m-ał, at jiŋkał ił răńŋał-m-ał ‘Оказывается, он под тем кустом спрятался, с которого заодно и росу стряхнул’; Wăj, năŋ χuti ar łew-m-en! ‘О, как ты, оказывается, много съел!’

Форма глагола на - t чаще всего имеет значение непосредственно воспринимаемого “неожиданного” действия:

Ăŋkarmasum – ńŭr ma jełpεmn pŭpije εtma-t-ał! ‘И тут позади меня как выйдет медведь!’

Компонент умозаключения (инферентив) в форме на - t реализуется реже; и обычно анализируется как “неуверенность восприятия”, чему способствует регулярное сопровождение ее в этом случае частицей ăłmŏnti (ki) ‘как будто, словно бы’:

Łiw ăłmŏnti wεra śi păł-t-eł ‘Они словно бы сильно боятся’.

Эти две формы, таким образом, должны характеризоваться скорее как миратив, чем как эвиденциалис.

Регулярно употребляется в конечной позиции единственная хантыйская деепричастная форма, форма на –man. В финитной функции она очень частотна, может сопровождаться вспомогательными глаголами; это пассивная форма прошедшего времени, в зависимости от семантики глагола реализующаяся как пассив, результатив и статальный пассив. В ее значении могут присутствовать оба компонента, и “логическое умозаключение”, и “несоответствие ожиданиям”, однако, в зависимости от лексического наполнения фразы, может выражаться то один, то другой компонент. Миративное значение сильнее всего представлено с пассивом, слабее с результативом и практически совершенно стирается со статальным пассивом от глаголов, обозначающих природные процессы. Значение инферентивности же сохраняется во всех случаях.

Рассмотрим примеры с формой настоящего времени (в этом случае при форме на - man служебный глагол wŏł ‘быть в наличии’ может и отсутствовать):

Xŏnti, mosaŋ pa, išni at pŭnš-man (wŏł) ‘Когда-нибудь, возможно, окно пусть открыто (будет)’;

Tăm nεpek χŭwan-χŭwan χănš-man (wŏł) ‘Эта книга давным-давно написана’;

Juχan tăł χŭwat jεŋkan pot-man (wŏł) ‘Река всю зиму покрыта льдом’;

Śi săχał wŭš kimat tilaś wεr-man (wŏł) ’Эта шуба уже два месяца как сшита’;

Tăm ńuχi kăt χătł kawart-man (wŏł) ‘Это мясо два дня как сварено’.

Таким образом, особенности формы на - man состоят в следующем: реализация обоих ее смысловых компонентов – “умозаключение о действии по состоянию объекта” и “несоответствие ожиданиям” – сильно зависит от семантики лексического наполнения фразы. Для выражения чистого, без элемента миративности и без подчеркнутого элемента умозаключения, значения результатива/ статального пассива, в хантыйском языке используются две аналитических производных формы на -man: одна с esse-глаголом (-man wŏł-), другая - с habeo-глаголом (-man tăj-). Вспомогательный глагол тем самым служит как бы для деактуализации семы миративности, отчасти и семы инференциальности: эти аналитические формы могут передавать значения результатива, перфекта и длительного действия в прошлом.

Более того, формы на - man wŏł- со значением длительного действия бывают также активными:

Ar oł măr tăta 1-2 ăklas ńεwrεmat păta ăškola pŭnš-man wŏ-s ‘В течение многих лет здесь была открыта школа для детей’;

Šaj anat tεłaŋa šajn pun-man (wŏł-ł-at) ‘Чашки полностью наполнены чаем’. Здесь происходит контаминация активной формы бытийного глагола с деепричастием на - man.

Как видим, вспомогательный глагол чаще всего принимает форму настоящего и прошедшего времени индикатива; другие формы крайне редки, но возможны, в том числе даже форма неочевидного наклонения; при этом отсутствует компонент миративности:

Śi jis purajn iket iśi ŏpatłał sew-man tăj-m-eł ‘В старое время мужчины тоже косы заплетали (букв.: волосы заплетая имели, оказывается)’.

Форма - man tăj - благодаря семантике вспомогательного глагола (tăj- ‘иметь’), как бы переворачивает диатезу и дает статальную характеристику уже субъекта действия по итогам выполненного им действия (по состоянию объекта, с которым он имел дело); она может быть охарактеризована как статальный антипассив:

Śi ampał łŭw, iśipa, jir-man tăj-ł-ałłe ‘Эту свою собаку он, наверное, привязав имеет (привязанной держит)’.

Интересно, что эта форма может в свою очередь принимать залоговый показатель для перенесения коммуникативного ударения на объект при сохранении семантики формы (характеристика субъекта по состоянию объекта):

Śi wεr isa wŭłi ławałti joχn want-man tăj-ł-a ‘Это дело постоянно находится под наблюдением оленеводов’.

Другими словами, аналитические формы на базе - man должны быть отнесены к индикативу как формы перфектного типа - результатив, статальный пассив и статальный антипассив.

Все перечисленные финитные формы хантыйского глагола, а также и инфинитные, если они способны выступать в функции независимого сказуемого, задействованы в системе средств выражения модальности и эвиденциальности. Формы на -ł (-s, - ti pit-ł-, - man, - man wŏ-ł-, -man wŏ-s-) и формы на - t (-m, - ti pit-t-, - um) противопоставлены друг другу как формы индикатива и миратива. Другими словами, формы миратива – это причастные формы в предиктивном употреблении, инфинитные формы – в позиции конечного сказуемого.

Итак, основной вывод на данном этапе исследования сводится к тому, что модальность и эвиденциальность – две разные, но взаимосвязанные категории.

Как уже сказано, авторы упомянутого коллективного труда ( и др.) явным образом придерживаются широкой трактовки модальности, но включают в эту сферу не все выявленные ими типы модальных значений (в частности, исключается значение утверждения/ отрицания). Широко понимать модальность в данном случае помогает теория поля, в котором выделяются ядро и периферия. А далее в этой модели функциональной грамматики на передний план выдвигается анализ типовых категориальных ситуаций в их многоступенчатой вариативности (Темпоральность. Модальность 1990: 244).

Мы также придерживаемся широкой трактовки понятия “модальность” (но все же не совпадающей с понятием “модуса”; см.: Балли 1955), но при этом эвиденциальность рассматриваем как отдельную категорию, т. е. признаем наличие эвиденциальных наклонений, по другой терминологии – наклонений эпистемологических (Скрибник 1998: 206; Плунгян 2000: 322). Другими словами, в нашей трактовке модальность и эвиденциальность рассматриваются как две равноправные функционально-семантические категории, имеющие каждая свою системы наклонений, а другие средства выражения названных категорий целесообразно рассматривать как полевые структуры, и каждое из полей имеют ядро и периферию. Пересечение полей модальности и эвиденциальности может происходить в области периферийных средств.

Во второй главе рассматривается соотношение и взаимодействие глагольных категорий, связанных с выражением модальности и эвиденциальности; и основная проблема, выявляемая в данной главе – как соотносятся глагольные наклонения и перфект (перфектность). В хантыйской разговорной речи, а также в повествовательных текстах, часто возникает потребность выражения актуальности прошедшего действия для последующего временного плана (перфектность). Это значение может быть выражено и при нерезультативности действия, обозначаемого формой на - s индикатива, но достаточно редко. Перфектное значение в гораздо большей степени связано с результативностью и обнаруживается в подавляющем числе результативных контекстов, хотя и не во всех. В некоторых случаях форма на - s обозначает завершенное и результативное действие, но результат не является актуальным для момента речи (или некоторого момента в прошлом). Переходные глаголы при таком употреблении встречаются как в субъектном, так и в субъектно-объектном спряжении:

Kŏren ma tŏχar-s-εm ‘Печь я закрыл-ее’; Jεrnasen wŭsał jont-s-εm ‘Дырку на твоей рубашке зашила-ее’; Ma năŋ jεrnasen pŏs-s-εm ‘Я твою рубашку выстирала-ее’; Kartsεset ma nuχ wŭ-s-łam. A năŋ, utšam puχije, łŭjen śiw lŭkεma-s-en ‘Капканы я убрал. А ты, глупыш, палец туда сунул (давеча)’; Tin ma łŭw ewałtała ăn wŭ-s-um. Pa sorńεŋ χŭłije ma śorsa εsał-s-εm ‘Откуп я от нее не взял. И золотую рыбку ту я в море отпустил-ее’; Ma siwas ołaŋn χŭwn nŏmasłum. – Xŭwn? Pa năŋ siwas mułχatł ołaŋ pŭš wełśi šiwała-s-en! ‘Я давно уже про орла думаю. – Давно? Ведь ты же вчера только первый раз орла увидел-его!’

Перфектное значение формы на - s - во многом определяется лексической семантикой глагола. Такое значение легче всего возникает в формах прошедшего времени глаголов, обозначающих действия, могущие иметь реально наблюдаемые последствия.

Контекстуальные средства, способствующие проявлению перфектного значения, разнообразны по своей уровневой принадлежности. Перечислим основные из них:

1) указательными словами задается наблюдаемость (перцептивность) субъекта или объекта действия и, следовательно, актуальность самого действия:

Tăm, łŏnt weł-s-um, - łŭw wełpas χujat iti lupas ‘Вот, гуся добыл, - сказал он как заправский охотник’;

шур. Muj ma jastisam? Tum palaŋ manem rom ăt mas! Watlallan, luw un palna larpema-s ‘Что я говорил? Вон та тучка мне покоя не давала. Видите, она в большую тучу развернулась’; Tata si! – jošpatal suχtasli Untari. – Ma ujat-s-em ‘Вот здесь! – протянул ладонь Унтары. – Я нашел-ее (рыбку)’.

2) в контексте есть форма настояще-будущего времени (со значением настоящего), связанная с s-овой формой причинно-следственной, временной или какой-либо другой связью:

Śi χuwat χułt uł-ł-an? Łεtut ănt wεr-s-an, măntti ănt ławał-ł-an ‘Что так долго спишь? Еду не приготовила, меня не ждешь’; Ma śimaś pŏχar ănt śi nŏmłum! – Pirśεma-s-ijan, in nŏm-ł-en χŏn! ‘Я такого места не помню! – Состарилась, вот и не помнишь теперь!’;