Средства выражения модальности и эвиденциальности в хантыйском языке (на материале казымского диалекта) (стр. 5 )

Tăłta mănem ńot-s-an ki łŏłŋ, wŭłemn kăt χojat łŏłŋ χur-s-emn ‘Если бы ты сейчас мне помог, оленя нашего вдвоем забили бы’;

Mułti kŏm ki łŏłŋ wŏjt-s-um jiŋka jaŋχti, in wŏnta łŏłŋ jăŋχ-s-um ‘Если бы нашел время (возможность) сходить за водой, я давно бы сходил’;

Kŭrn šŏšti kŏs ki tăj-s-um łŏłŋ, tăm iti ănt waŋk-s-um łŏłŋ ‘Если бы ногами мог ходить, вот таким образом бы не полз’;

Jošŋałamn mułti šŭkśiti łăŋχa-s-um ki łŏłŋ, werłi łŏłŋ ănt omas-s-um ‘Если бы руками своими что-нибудь мастерить хотел, без дела бы не сидел’.

Эвиденциалис (латентив). В хантыйском языке специальных форм для пересказа чужого высказывания нет (а это наиболее распространенное эвиденциальное значение), но категория эвиденциальности (а это более широкое понятие, чем пересказывание) играет значительную роль, причем не только в сфере глагола.

Существуют различные типы проявления эвиденциальности и отдельных ее разновидностей. Так, в болгарском языке пересказывательные формы употребляются: а) при “нейтральной” передаче чужого утверждения; б) при “недоверчиво-неодобрительном” пересказывании с возможны­ми оттенками сомнения, неодобрения или иронии, а также прямого несогласия с тем, что пересказывается. В любом случае для этих форм болгарского языка характерен дополнительный эпистемический компонент ‘говорящий не гарантирует достоверности сообщаемого’; употребление данных форм, в частности, обязательно для любого рассказа об исторических событиях (но не в художественных исторических романах!), за исключением абсолютно достоверных (Плунгян 2000: 324).

С пересказыванием связано выражаемое теми же формами значение адмиратива - удивления по поводу неожиданных для говорящего фактов. В финно-угорских языках с выражением значения эвиденциальности (и его подтипов) связаны определенные глагольные формы, по-разному именуемые в грамматических описаниях этих языков. Так, в коми языке выделяют глагольные формы неочевидного прошедшего времени 2-го и 3-го лица. В частности, в 3-м л. мн. ч. такие формы имеют окончание -öмаöсь/-öмны, а в 3-м л. ед. ч. - öма:

Синъясыс кольчаась-öмны ‘Глаза его округлились’ (Бубрих 1949: 121).

Войнас зэр-öма ‘ночью шел дождь’; говорящий слышал о дожде или увидел его следы (лужи, мокрую траву) (Цыпанов 2003: 26).

Неочевидное прошедшее время в коми языке употребляется тогда, когда надо показать, что действие протекло вне поля наблюдения говорящего, что он о нем знает по сообщениям других лиц, по результатам или вообще каким-либо косвенным путем (Бубрих 1949: 124).

Предложение коми языка, где выступает форма неочевидного прошедшего времени, может строиться двояким образом.

С одной стороны, такое предложение может строиться точно так же, как при других финитных формах:

Видзöд, со лымйыс выльöн на усь-öма ‘Посмотри, вот снег недавно еще выпал’; Седуныд öзт-öма керкатö ‘Седун поджег дом’.

С другой стороны, предложение может строиться как безличное. Название действователя при этом чаще всего не выступает, а если выступает, то в родительном падеже:

Муртса абу кувсь-öма ‘Едва не было умерто (букв.)’, т. е. ‘едва не умер я’;

Менсьым вокöс ви-öма ‘Моего брата убито (букв.)’, т. е. ‘моего брата убили’.

В отношении подобных форм существует две основные точки зрения. полагал, что эти формы коми-зырянского языка позволяют выделить в нем особое наклонение (абсентив), выражающее неочевидное действие (Серебренников 1960: 66). считает это мнение ошибочным. Он полагает, что подобные мнения “стоят особняком от традиционной трактовки подобного материала как форм II прошедшего времени с выраженным эвиденциальным значением, хотя и широко распространенным для выражения незасвидетельствованности. Однако выражение эвиденциальности отнюдь не является единственным в семантической структуре II прошедшего, а также других аналитических прошедших времен” (Цыпанов 2005: 37).

Таким образом, в коми языке значение эвиденциальности хотя и находит грамматическое (морфологическое) выражение, но в формах темпоральных (по своей основной семантике). Другое дело – когда эвиденциальность имеет свои специальные формы, и в этом случае само это значение уже не причисляется к модальным, а считается отдельным, самостоятельным, причем такого (или того) же уровня, что и модальность. “Значения, относящиеся к сфере эвиденциальности, выражают эксплицитное указание на источник сведений говорящего относительно сообщаемой им ситуации. … Существует достаточно много языков, в которых подобного рода комментарий говорящего встроен в систему грамматических форм глагола, т. е. является обязательным: употребляя глагольную словоформу, говорящий не может уклониться от того, чтобы сообщить, каким образом он узнал об описываемой ситуации” (Плунгян 2000: 321).

О латентиве в хантыйском языке так или иначе идет речь в других разделах данной работы: ведь именно с выявления этих форм и определения их семантики началось исследование эвиденциальности в хантыйском языке (Каксин 1990; хотя в данной статье они были названы формами абсентива). Позже подобные формы с таким же значением были выявлены в мансийском языке и названы формами эвиденциальности (Скрибник 1998). Здесь мы ограничимся сведениями о латентиве в обдорском диалекте хантыйского языка, приводимыми в унифицированном описании этого диалекта (Николаева 1995: 126-132). Мы предлагаем для данных форм термин эвиденциалис. По другим формам косвенных наклонений хантыйского языка: считаем правильными термины ‘адхортатив’, ‘оптатив’, ‘кондиционалис’ и ‘конъюнктив’, выработанные на материале обдорского диалекта (Николаева 1995: 132-135), и о них также пойдет речь ниже. Пока же приведем ряд примеров с эвиденциальным значением глагольной формы (т. е. указанием на источник сведений говорящего относительно сообщаемой им ситуации):

Tăm joχłan śit wujaŋ muχsaŋ śi łε-t-eł! ‘Эти люди жирных муксунов вдоволь едят, оказывается (похоже)!’ (говорящий судит по тому, чтó он считает результатом действия: множество заготовленной, развешанной рыбы и т. п.);

Śiti łŭw kŏrt χŭwat śi šŏt-t-ał ‘Вот так она по деревне и ходит, оказывается’ (цитатив: о действии известно от третьих лиц);

Jekara pitum tăχijn kŭtup apalel aj apalel piła măntanan jełłi wantijłłaŋn: jŏš šŏpa, măttirn, ńŭraŋ wŏnši, wŏn jajn iki ńŭraŋ wŏnši iłpijn ŭkkełłał śiw sŏχtu-m-ał pa ńŭraŋ wŏnši ŏχtija nuχ wŭrat-m-ał, śiw omas-m-ał. Sεmŋał lŏnti-puntija iłi εsał-m-ał, măttirn, sεmwoj wantman omasł (Сенгепов 1994: 59) ‘В том месте, где дорога начинается на болоте, средний брат с младшим братом, находясь в пути, присматриваются (и видят): через дорогу, оказывается, - склоненная сосна, (а) старший брат их под этой склоненной сосной постромки нарт привязал, оказывается, и на эту склоненную сосну залез, оказывается, там сел, оказывается. Глаза свои низу-долу опустил, оказывается, пристально вдаль вглядывается’ (говорящий судит по тому, чтó он считает результатом прошедшего действия: нарта привязана, брат залез на сосну, сидит там и всматривается; связь с перфектностью очевидна, иначе эти формы можно назвать перфектными);

Aśew mulχa χătł wŏłmałn, Jaws jurn χŏ weł-m-ał, uws śoras χuśa. Śi Jaws jurn wŏn wŏrt iki łŭw jŭwtum kartaŋ ńołał iłpija pawat-m-ał, łŭw jŭwtum tuχłaŋ ńołał iłpija pawat-m-ał. Śi iki χułtpεła tŭw-m-ał (Сенгепов 1994: 59-60) ‘Отец наш когда-то давно Северного ненца-старика убил, оказывается, у Северного океана. Этого Северного ненца-старика он своей железной стрелой уложил, оказывается, он своей перистой стрелой уложил, оказывается. Этого старика поразил, оказывается’ (цитатив: о прошедшем действии известно со слов самого субъекта, в данном случае – отца);

Sot naŋkup, ar naŋkup paja juχtas, naŋk tijat peła wantijał. Măttirn, χŏłum uχ pŏšaχ nuχ – naŋk tijata jŏśt-um-at. Met wŏn uχ pŏšaχ met kărś naŋk tija nuχ jŏśt-um. Kŭtup peła, aj peła χŏjł uχ, kŭtup art naŋk tija jŏśt-um. Met aj peła wŏrt uχ łełšak naŋk tija jŏśt-um. Uχ sot wŏłti ar ŏpatłał, wantałn, towi χălew suχłała wot-um-at, sŭs χălew suχłała wot-um-at (Сенгепов 1994: 70) ‘К этому холму со ста лиственницами, многими лиственницами пришел, на верхушки лиственниц посматривает. Оказывается, три человеческих черепа наверх – на верхушки лиственниц насажены, оказывается. Самый большой череп на верхушку самой высокой лиственницы насажен, оказывается. Средней величины череп на средней высоты лиственницу насажен, оказывается. Самый маленький череп на верхушку маленькой лиственницы насажен, оказывается. Волосы на черепах, как он видит, словно у весенней чайки, обветрены, оказывается, словно у осенней чайки, обветрены, оказывается’ (инферентив: рассказчик говорит о действиях, которые он не наблюдал; и он сообщает о результатах, поэтому использованы формы пассивного залога; связь с перфектностью также очевидна, иначе эти формы можно назвать перфектными).

Мы уже писали о том, что сближает сибирские уральские языки (хантыйский, мансийский, ненецкий, селькупский, энецкий, нганасанский): широко развитые подсистемы притяжательности, объектного спряжения, глагольного пассива, эвиденциальные формы, аудитив, адмиратив, всевозможные “однако”, “оказывается”, “гляди”, “слушай”, “слышно”, ”видно” и т. п.

Формы именно с таким значением (ср. упомянутый выше аудитив) названы в работе по обдорскому диалекту хантыйского языка формами латентива (Николаева 1995: 126-127). В казымском диалекте эти формы характеризуются теми же свойствами и признаками, но, в отличие от форм обдорского диалекта, они чаще выражают также и значение миративности.

Форма на -m передает чаще всего умозаключение по явным признакам (инферентив); всегда присутствует компонент “несоответствие ожиданиям” от простого “оказывается” до более сильного “к удивлению” (адмиратив):

In woj leŋkεm wars paj iłpija χăńεmu-m-ał, at jiŋkłał ił răńŋałmał ‘Этот зверек под кустом спрятался, оказывается, и росу стряхнул’;

Wăj, năŋ χuti ar łew-m-en! ‘О, как ты много съел, оказывается!’

Форма на -t чаще всего имеет значение непосредственно воспринимаемого “неожиданного” действия:

Aŋkarmasum – ńŭr ma jŭpεmn pŭpije εt-t-ał! ‘Оглядываюсь - позади меня выходит медведь!’

Компонент умозаключения (+инферентив) в форме на -t реализуется реже – и обычно анализируется как “неуверенность восприятия”, чему способствует регулярное сопровождение ее в этом случае частицей ăłmŏnti (ki) ‘как будто, словно’:

Liw ăłmŏnti wεra śi păł-t-eł ‘Они словно бы сильно боятся’.

Форма на –t, по сравнению с формой на –m, употребляется гораздо реже, но определенное количество примеров (в записях разговорной речи) имеется, например:

Tum joχłan śi juχtijł-t-eł, aśεm lupł ‘Те люди и приезжают, оказывется, (как) отец говорит’;

Śi χănnεχŏjen mŭŋ χotewn, nεš, wŏł-t-ał ‘Этот человек в нашем доме, оказывается, живет’;

Łŭw χŭłaŋ ńań wεr-t-ał ‘Она рыбный пирог делает, оказывается’.

В конструкции с указанной формой могут быть преобразованы практически любые предложения, употребленные с иными глагольными формами. Возьмем, к примеру, ряд фраз разговорной речи:

Aśεm eweł ł’awta-t-ał ‘Отец (мой) дочь (его) ругает, оказывается’; N’awrεmat χŭł łε-t-eł ‘Дети рыбу едят, оказывается’; Ma puškan ewałt εsał-t-εm ‘Я из ружья стреляю, оказывается’; Năŋ χołła-t-en! ‘Ты плачешь, оказывается!’; Ma uł-t-εm tăłaŋ at măr! ‘Я сплю всю ночь не просыпаясь, оказывается!’; Năŋ juwraja jŏš χuli wŭš-t-en ‘Ты неправильно улицу переходишь, оказывается’; Towijn tăm juχanen wŭtŋa εptijł-t-ał ‘Весной эта река широко разливается, оказывается’; Min jajumn kisarn junt-t-εmn ‘Мы с братом (двое) в карты играем, оказывается’; Śiśkŭrekat wŭramat pŏrant-t-eł ‘Куры грядки истаптывают, оказывается’; Ma, nεš, jułta χăś-t-εm ‘Я, оказывается, сзади остаюсь’; Năŋ, nεš, mis pŏsti ănt χoš-t-en ‘Ты, оказывается, корову доить не умеешь’; Puχεm kamn junt-t-ał ‘Сын мой на улице играет, оказывается’; Min năŋ piłana, nεš, wŏjtantijł-t-εmn ‘Мы с тобой (двое), оказывается, повстречаемся’; Łin mintti, nεš, łεpał-t-an ‘Они (двое) нас (двоих), оказывается, обманывают’.

Материал хантыйского языка подверждает правомерность применения двух терминов, которые ранее были упомянуты в данной статье, со следующим содержанием (дефиницией): эвиденциалис (формы на - t, - m, - ti pit-t-, - um) – эпистемологическое наклонение, в формах которого содержится указание на то, что у говорящего имеется источник информации о называемом действии; миратив (формы на - man) – модальное наклонение, формами которого сообщается о новой информации, еще не включенной в картину мира говорящего. Относительно хантыйских форм на - man следует добавить, что значение миративности (и даже адмиративности, т. е. изумления) – это значение, которое может вноситься дополнительными средствами (лексикой, интонацией); без этих дополнительных средств данные формы выражают значения перфекта (перфектности) – результатив, статальный пассив и статальный антипассив. Значение миративности (и даже адмиративности) может возникать как вторичное также у форм эвиденциалиса. Формы на - t, - m, - ti pit-t-, - um – это причастные формы в финитном употреблении, которые в других работах по хантыйскому языку фигурируют под названиями типа “нарратив”, “абсентив”, “латентив”, “неочевидное наклонение”, но от этих терминов теперь необходимо отказаться.

Теперь сделаем определенные выводы о системе наклонений хантыйского глагола с учетом того факта, что в плане выражения модальности и эвиденциальности (особенно, конечно, эвиденциальности) система хантыйского языка ближе всего к самодийской, и тем самым отличается от той системы, что представлена в других финно-угорских языках.

В современных самодийских языках число наклонений уже превышает три. Причем оно различается не только по языкам группы, но и нередко по диалектам одного языка (см., например, Вербов 1973: 98-100; Sammallahti 1974: 81-83; Терещенко 1965: 895-902; Хайду 1985: 239; Терещенко 1966б; Терещенко 1979: 210-220; Сорокина 1975; Очерки селькупского 1980: 235-249; Moreva 1985: 59; Кузнецова 1987б: 99-114 и т. д.). Большое разнообразие наклонений в пределах языковой группы свидетельствует об относительно позднем формировании некоторых из них в ходе обособленного развития каждого из входящих в группу языков (Серебренников 1974: 203). Признается, что маркерами наклонений в современных самодийских языках стали простые и усложненные показатели глагольных имен (Künnap 1978: 76, 77-78, 140 и т. д.). Соответственно каждый из языков расширил границы категории наклонения за счет включения в нее новых граммем. Но и это приобретенное языками состояние не остается неизменным. В них появляются новые формы, старые получают новое осмысление или новые функции. Например, в южном ареале селькупского языка успешно развивается дезидератив (Кузнецова 1995: 99-104). Можно возразить, что выделяемое число наклонений часто зависит от теоретических взглядов исследователя. Но известно, что в отношении селькупского языка исследователи были всегда строги и последовательны, избегая рассмотрения аналитических конструкций; тем не менее число наклонений, выделяемых в известных работах по грамматике селькупского языка, колеблется от шести до восьми, т. е. незначительно. Парадигма категории наклонения с наибольшим числом членов выделяется в тазовском диалекте селькупского языка (индикатив, императив, конъюнктив, оптатив, кондиционалис, дебитив, аудитив, латентив). В других диалектах селькупского соответствующая парадигма отличается от 8-членной прежде всего количественно (нет аудитива, дебитива, латентива) и очень незначительно качественно (тым., нар. - дезидератив, или Modus der Absicht - Moreva 1985: 59 ~ буд. вр. индикатива; кет. – адхортатив < оптатив – Кузнецова 1987б: 100-101; Кузнецова 1991: 257).

В южном диалектном ареале селькупского языка в парадигму наклонения включаются: индикатив, императив, конъюнктив, которые представлены во всех диалектных подразделениях, а также оптатив, адхортатив, дезидератив, распространение которых более ограничено (Кузнецова 1995: 75-76). Таким образом, сводная таблица по селькупскому наклонению выглядит следующим образом (сокращения диалектов селькупского языка: тым. - тымский, нар. - нарымский, кет. - кетский, об. - обский, таз. - тазовский):

	тым.	нар.	кет.	об.	таз.
Индикатив	+	+	+	+	+
Императив	+	+	+	+	+
Конъюнктив	+	+	+	+	+
Оптатив	+	+	-	+	+
Адхортатив	-	-	+	-	-
Дезидератив	+	+	-	-	-
Кондиционалис	-	-	-	-	+
Дебитив	-	-	-	-	+
Аудитив	-	-	-	-	+
Латентив	-	-	-	-	+

Схожее положение с количеством наклонений наблюдается в финно-угорских языках “восточного крыла” этой семьи, т. е. в коми, коми-пермяцком, удмуртском, хантыйском и мансийском, с тем лишь различием, что в данных языках развитыми оказались и императивные (побудительные) формы. О них немного подробнее. Как известно, виды побуждения различаются сначала по степени категоричности, в зависимости от того, высказывает ли говорящий просьбу, совет, предложение, требование или разрешение выполнить действие и т. п. (Плунгян 2000: 318). Во многих языках эти значения могут передаваться разными морфологическими показателями императива (часто совмещенными с выражением различных степеней вежливости, а также иногда - с указанием на временную дистанцию). Во-вторых, побуждение существенно различается по своей семантике в зависимости от того, к какому участнику речевой ситуации оно обращено. Прототипический императив предполагает, что будущим исполнителем действия является непосредственный адресат говорящего, т. е. второе лицо. Однако возможны и различного рода “смещенные” (или несобственные) побуждения, которые обращены либо к первому, либо к третьему лицу. Если исполнителем является первое лицо (как правило, не единственного числа), то побуждение обычно трансформируется в приглашение к совместному действию (ср. русск. давай-те); напротив, в случае исполнителя, совпадающего с третьим лицом, прямое побуждение трансформируется в косвенное: на непосредственного адресата говорящего возлагается задача воздействовать на реального исполнителя (ср. русск. пусть он…).

Весьма своеобразный аналитический способ выражения запрета характерен для многих финно-угорских языков, использующих конструкции с императивом так называемого “запретительного глагола” (финское äl-, хантыйское ał и др.), который, как правило, не употребляется за пределами прохибитивных конструкций (Плунгян 2000: 319). В словаре финского языка находим соответствующие примеры:

älä imperat. ты не…; älä mene sinne не ходи туда;

älkää imperat. вы не…; älkää tehkö niin не делайте так;

и пояснение к этим формам финского языка заключается в том, что единица äl- является неотъемлемой частью аналитической глагольной словоформы.