Средства выражения модальности и эвиденциальности в хантыйском языке (на материале казымского диалекта) (стр. 3 )

шур. Χoti ulti, taram-l-et! – χaliwat pela jošal likanat wośemas Kup’ja. – Mošta-s-at letot! ‘Что делать, торопят! – сердито махнул рукой в сторону чаек Купья. – Заметили пищу!’;

Wojłan mŭw iłpijn ji-l-at. Łiw uš mŭw kŭtupa wanama-s-at ‘Звери твои под землей идут. Они уже до середины приблизились’.

3) во фразе присутствует обстоятельство с семой “теперь, сейчас”:

In łŭw pensijaja măna-s ‘Сейчас он на пенсию ушел’;

Tăm jisn śimaś purmas šimał χăśa-s ‘Сейчас таких (старинных) вещей мало осталось’;

Puχεm ma χuśεma in śi łeśat-s-a wŏł-ti pa rŏpit-ti ‘Сына вот ко мне теперь отправили жить и работать’;

Xŭrup pŭlen šał’ wŏs, in năŋ łεtutłan isa łε-s-ijat ‘Корочки тебе жалко было, теперь твои припасы все съели (съедены)’.

4) последствия прошедшего действия распространяются в область будущего, что выражается в наличии коррелирующего глагола с соответствующим значением в форме будущего времени или императива:

Xołtεmn takła, pătlasijman χuti ‘Придется заночевать, ночь настала ведь’; Luwel in putar elti jel ăt tallen: woj epal moštas ‘Ее (собаку) теперь оттуда не вытащишь: запах дичи учуяла’.

5) перфектное действие соотносится с ситуацией отсутствия кого-либо (чего-либо) на момент сообщения. Это отсутствие непосредственно связано с произведенным действием. Сюда же относятся фразы о произошедших событиях, и в этих описаниях содержится указание на полное или частичное отсутствие некоторой субстанции:

Nelan lapat oχpi mek ikijn tusajt. Śalta χulmet χătaln mătsat ‘Женщин твоих семиголовый менк увел. Три дня как ушли’; Pa otna χun, mojparna χireman tusa ‘Не кем иным, а медведем мешок наш утащен’; Aśen ăntŏm. Nik kałtaŋa mănas ‘Отца твоего нет. На берег ушел он’.

Nεmałt śistam mŭw ănt χăśas ‘Ни одного чистого клочка земли не осталось’; Wetχŭśjaŋ śem’ja mŭwłi-jiŋkłi χăśsat ‘Пятнадцать семей без земли осталось’; Śi ujaŋ, ŏmaś wŏłupsi tŏp ma numsεmn pa sămεmn χăśas ‘Эта счастливая, интересная жизнь только в моей душе и в моем сердце осталась’; Xŏs wanpas χojat Šănšwoš ewałt łał’ χărn χăśas ‘Больше двадцати человек из деревни Шаншвош осталось на полях войны’.

6) отчетливо проявляется перфектная семантика s-овой формы в вопросительных конструкциях, а также в вопросно-ответных единствах, построенных на использовании одного и того же глагола:

Ušena juχtas? – Juχtas ‘Дошло до ума твоего? - Дошло’; Xŭl welti joχa met kińśa lajlasti χošti mosal! Uša pontsen? – Pontsem uša ‘Рыбаку более всего – ждать надо уметь! Запомнил? - Запомнил’; Ăt jaremasen, L’adi, χati tuńal luŋa Ewet joχanna tunti waśti jaχsuw? – Ăt jaremasem ‘Не забыл, Ляди, как прошлым летом на Эвет-юган за берестой ездили? – Не забыл’.

Результативные переходные глаголы в хантыйском языке легко принимают форму пассива прошедшего времени. При этом они выражают, как правило, перфектное значение (если не выражают нарративное): оттенок пассивного состояния сам по себе способствует проявлению перфектности. Имя субъекта действия (в форме местно-творительного падежа) может отсутствовать, если оно не значимо или известно из ситуации или контекста:

Muja rŭś jasaŋa wŏnłtasijŭw?! ‘Зачем русскому языку обучены мы?!’; Kuńar Pel’a. Ma urŋemna luw likapsa ‘Бедный Пеля. Из-за меня ему попало’; Śiśki tew, tew! N’at χot suŋen ńat tutn lośsa ‘Щищки тэв, тэв! Четыре угла дома твоего четырьмя кострами обложены’.

В условиях ситуативно неактуализированной речи s-овая форма обозначает предшествующее действие, значимое для того момента, о котором идет речь на данном этапе повествования (плюсквамперфект):

Imeŋan ikeŋan wosŋan. Šok tuwman, woś tuwman wosŋan. Puχ ănt tajsaŋan, top kat ewijn torumn partsajŋan ‘Муж с женой жили. В нужде, в бедности жили. Сына у них не было, только двух дочерей небо им послало’; Łŏmatsuχłam εła χănsat, wεnšεm pa jošŋałam ewałt jiŋk pŏsaŋ kawarł. Tŏp łałman pitum juχ ŏχtija omassum ‘Одежда моя к телу прилипла, от лица и от рук пар струится. Еле дыша, присел на упавшее дерево’ (здесь плюсквамперфектное значение поддерживается соотносительной формой на -ł- во второй части сложного предложения); Jemel’a χot isa muwa iti enmis, nowi turima tup šukatim karmiś šukit χaśsit ‘Избушка Емели совсем вросла в землю, глядит на свет божий всего одним окном; крыша на избушке давно прогнила, от трубы остались только обвалившиеся кирпичи’.

Итак, в рамках категории наклонения-времени хантыйского глагола реализуется противопоставление форм прошедшего времени с перфектным значением (как при наличии дополнительных лексических средств, так и при их отсутствии) формам прошедшего времени без значения перфектности. Дальнейшее семантическое варьирование не подкрепляется в достаточной мере формальными морфологическими средствами, разграничение оттенков перфектности производится исходя из контекста (тип текста, лексико-грамматическая характеристика предиката и субъекта). Перфект в хантыйском языке соотносится и с модальностью (значение перфекта могут иметь индикативные формы на –s и на –man), и с эвиденциальностью (формы эвиденциалиса на –m, у которых, впрочем, значение перфекта отходит на второй план: резче выражается неочевидность или неожиданность события).

Далее рассматривается соотношение категорий наклонения и спряжения глагола. Мы считаем, что основным условием употребления форм объектного спряжения в хантыйском языке является указание на то, что действие направлено на объект. Объектные спрягаемые формы указывают не только лицо и число субъекта действия, но и число объекта действия. Семантика наклонений и времен для форм объектного спряжения та же, что и для форм субъектного спряжения. Покажем это на примере форм настояще-будущего времени.

На синтагматическом уровне существует определенная связь между противопоставленными временными значениями формы на -ł- (настояще-будущее совершенное) и показателями лица-числа переходных глаголов. Те же два ряда лично-числовых показателей участвуют в противопоставлении перфектного (совершенного) и имперфектного употребления формы на - s-.

Суффиксы, образующие глаголы от глагольных основ, вносят различные оттенки акциональных, залоговых и модальных значений. Иногда один и тот же суффикс выполняет разные смысловые функции, а для выражения одного и того же значения используются разные суффиксы. Собственно суффиксов модальных значений в хантыйском языке нет. Но к ним можно отнести суффиксы, свойственные модальным и модально окрашенным глаголам. Таких глаголов не так много, и оформляются они различными суффиксами. Опосредованно некоторые модальные значения могут выражаться в глаголах с преимущественным участием того или иного суффикса, маркирующего либо переходность, либо непереходность действия (woχ-e ‘проси у него’ – woχ-ijł-a ‘проси-ка у него’). Переходность обычно выражается суффиксами понудительного и моментального значений, а непереходность - суффиксом возвратности и суффиксом многократности (наиболее употребительные суффиксы хантыйского языка: - t; -ət (-at); -әt; - tә (-ta); -әłt (-ałt); -łtә (-łta) и другие).

В этой группе много непроизводных глаголов (типа păk - ‘мочь в силу внутренних свойств’), а также много таких, которые восходят к немотивированным корням. Часть рассматриваемых глаголов семантически экспрессивна.

С формально-семантической точки зрения они отличаются способностью иметь при себе инфинитивную форму. Из числа словообразовательных суффиксов (не считая тематические гласные) наиболее часто встречаются в составе модальных глаголов суффиксы - t, - ts (-tś), - ijł, -ła (-ł’a), - ma:

- t, - i, - a; значения - непереходность, невозвратность/ возвратность: tuśi - ‘стремиться’, wŭt’śa - ‘намереваться’;

- t (-at, - ta); значения - непереходность/ переходность: łup-at - ‘засобираться’, wŭr-at - ‘стремиться, проситься’, wεr-at - ‘суметь, одолеть’, arm-at- ‘мочь’;

- as, - aś; значения - непереходность/ переходность: kŭrt-as - ‘затрудняться’, εsł-as - ‘решаться, отправляться’, kaš-aś- ‘соглашаться’;

- ijł (-ła); значения - непереходность/ переходность: armat-ijł- ‘пытаться, норовить, приноравливаться’, χŭśas-ijł- ‘завлекать, искушать’;

-ła (ł’a); значения - непереходность/ переходность: arta-ła - ‘пробовать’;

- ma; значения - непереходность, возвратность: sontu-ma - ‘собраться быстро’ (sont - ‘?’).

Взаимосвязь категорий наклонения и спряжения в хантыйском языке лучше всего показать на примере императива (повелительного наклонения), в котором степень категоричности играет определяющую роль.

Модальные значения и оттенки, выражаемые на основе императива (и обусловленные контекстом и интонацией), могут быть самыми разными: приказ, просьба, призыв, приглашение и т. п. Запрет и предостережение выражаются в хантыйском языке при помощи отрицательной частицы аł ‘не’, всегда препозитивной по отношению к глагольной словоформе. Эта частица закреплена исключительно за императивом, и для ряда финно-угорских языков она принимается как императив так называемого “запретительного глагола” (Плунгян 2000: 319; Цыпанов 2005: 41-42).

Хантыйская приимперативная частица аł ‘не’ может отделяться от глагола другими словами, чаще всего – прямым дополнением и обстоятельством образа действия. В императивную парадигму хантыйского глагола в качестве косвенных форм включаются также формы 1-го и 3-го л. – осложненные грамматикализованными частицами временные формы индикатива:

At łŏłŋ juχat-ł ’Пусть придет он’; Juχłi łŏłŋ at jowłas-ł ‘Пусть обратно убирается он’; At wujum-ł-aj-ŋan łŏłŋ ‘Пусть уснут они-дв.’.

В случае, если непереходные глаголы получают возможность иметь при себе имя объекта, они могут изменяться по объектному типу спряжения. Ср.:

Śi wŏri χonaŋn łŭwtti εłti śi juχat-s-εm ‘Возле той протоки его нагнал я его (сверху пришел-его)’;

Lŭw χuti šεŋk wεra εłti măn-ł-ałłe! ‘Он же сильно довлеет над ним (сверху идет-его)!’;

I juχłi at kεr-at-s-en łŭwtti! ‘Обратно надо было вернуть его!’

Таким образом, формы объектного спряжения в хантыйском языке участвуют в выражении модальных значений своей способностью к трансформации, определенностью и большей степенью категоричности.

Соотношение категорий наклонения и времени – это прямое взаимодействие, связь этих двух категорий представляется наиболее тесной. Далее рассматривается участие глагольной категории времени в выражении модальной и эвиденциальной семантики.

Сложность семантики глаголов, участвующих в выражении модальной и эвиденциальной семантики определяется не только смысловой емкостью глаголов, богатством и многообразием их значений, лексических связей, употребления, но также тесным переплетением в глаголе лексических и грамматических значений.

Например, значение сослагательного наклонения выражается в хантыйском языке сочетанием глагольной формы прошедшего времени индикатива с частицей lŏłŋ. Сослагательное наклонение выражает несколько значений ирреального плана. Чаще всего оно обозначает действие, не состоявшееся по причине отсутствия необходимого условия:

Łuχ ki pănan tăjsum, ma łŭwtti łŏłŋ ńŏχał-s-εm ‘Если бы лыжи с собой имел, я бы его догнал’; Pa ki ješa omassum, juχi śi χăś-s-um łŏłŋ ‘Если бы еще немного посидел, то опоздал бы’.

Частица łŏłŋ, занятая в образовании сослагательного наклонения, обычно сочетается с формой прошедшего времени глагола, хотя нереальное действие может мыслиться не только в плане прошлого, но и тогда, когда подразумевается план настоящего и будущего:

Wuχ ki tăjsum, ma łŏłŋ kašaŋ χătł kinaja jăŋχ-s-um ‘Если бы у меня были деньги, я бы каждый день ходил в кино’; Tătа tăm surtłamn ănt ki katłsajum, ewεm χuśa măn-s-um łŏłŋ ‘Если бы заботы здесь не держали, к дочери поехала бы’.

Ирреальное значение сослагательного наклонения обнаруживается и в конструкциях противопоставления:

Łŏłŋ arije arεma-s-um, łŏłŋ sijŋa ńăχat-s-um, tŏp aŋkεm uł ‘Песню запела бы я, громко засмеялась бы, но мама спит’; Ma łŏłŋ jăŋχ-s-um, tŏp χŭłłam wεrti mosł ‘Я бы сходила, да только рыбу надо разделать’.

При помощи форм сослагательного наклонения может выражаться также смягченное побуждение (в виде приглашения к действию, предложения, просьбы). Во многих случаях – это та же конструкция ирреального условия, и меняется только расположение частей:

Xašapan pela luln nin măt-s-atan, - keremas luw jelli lojti ńawremŋan pela ‘Шли бы вы в палатку, - обернулся он к стоявшим детям’; Jămšak u-s luln, ješa ńotsan ki χolpat jentastija ‘Было бы лучше, если бы помог сети чинить’; Jămšak u-s luln, il ki omassan ‘Было бы лучше, если бы ты сел’.

При помощи форм сослагательного наклонения может быть выражено сильное желание, подаваемое как заведомо неисполнимое. При этом основной смысловой глагол часто принимает форму инфинитива:

Śiti łŏłŋ śi ăpałma-s-εm! ‘Так бы его и обняла!’;

Kuškepa manem luln χolna ipuš Šum jeχanna lojti sumtat elti iś-ti al! ‘Мне бы еще раз попить сока стоящих на Шум-югане берез!’

Формы сослагательного наклонения функционируют и в других, более редких конструкциях со значением ирреальности (в различных ее проявлениях). Так, они могут использоваться в конструкциях со значением возможности, невозможности, желания, а также в целевых конструкциях в сочетании с частицей at ‘пусть’ (в отрицательном аспекте – ał ‘не’ или ăntał ‘пусть не’):

Mŭw ŏχtijn śiti wεrti ăn răχł, łŏłŋ mułti ut ławart ăn tăj-s ‘На Земле не бывает так, чтобы какой-нибудь предмет веса не имел’; Ma łŏntije pεła wantsum pa nŏmassum: mănεm łŏłŋ at mă-s-łe ‘Я смотрел на гуся и думал: мне бы отдал его’;

L’adi ăt weritas ultija jalap jentap takli, χata Untari pilna jurlan artala-ti luln răχa-s ‘Ляди не мог жить без какой-нибудь новой игры, в которой можно было бы помериться силами с Унтары’; Luw tup numasas, nemolti χojatna luln atat in woχap-s-a, atat ketap-s-a luwel sijel wat-tija, χoti ow χuwat jeŋkat nawarlat! ‘Он думал только (о том), чтобы никто не позвал его, не помешал ему смотреть (на то), как прыгают льдины!’

Итак, в сослагательном наклонении хантыйского языка временная семантика не находит выражения, поскольку это наклонение входит в сферу ирреалиса.

Соотношение категорий наклонения и залога также интересно. При рассмотрении функционирования форм наклонений в хантыйском языке обращает на себя внимание тот факт, что чрезвычайно велика доля и роль участия в распределении ролей у пассивных форм и конструкций. Что такое пассив в хантыйском языке? Ответ на этот вопрос дан очень развернутый (Kulonen 1989), а мы здесь кратко охарактеризуем лишь некоторые яркие типы модальных и эвиденциальных конструкций, построенных с помощью форм пассива.

Итак, предложения с переходным глаголом характеризуются наличием потенциальной позиции прямого объекта. Прямой объект выражается формой номинатива имени или формой аккузатива личного местоимения. Такого рода предложения реализуются в трех возможных типах конструкций - субъектном, объектном и пассивном. В активных конструкциях позицию субъекта занимает агенс, а позицию прямого объекта - пациенс. При этом в объектных конструкциях глагол принимает форму объектного спряжения, которой выражается и число прямого объекта (ед. или неед.). В пассивных конструкциях позицию субъекта занимает пациенс, а агенс перемещается в позицию косвенного дополнения, что выражается формой местно-творительного падежа. Правила выбора той или иной конструкции определяются коммуникативными условиями.

Пассивная конструкция употребляется в том случае, если пациенс имеет коммуникативную роль топика или роль данного при нейтральном значении агенса. Данная ситуация реализуется в нескольких вариантах:

а) имя агенса - название некой внешней силы (одушевленной или неодушевленной), действующей на предмет: łŭw jajăłan χăt’śa-s-i ‘его брат ударил’ (букв. ‘он братом ударен’), in lŭk ampenan łε-s-i ‘глухаря собака-твоя съела’ (букв. ‘глухарь собакой съеден’), jošεm χăstεłn pεł-s-a ‘в руку-мою заноза воткнулась’, năŋ pa śi χujatn łεpał-ł-aj-an ‘ты опять кем-нибудь будешь обманут’;

б) агенс обозначает новый предмет, о котором впервые говорится в тексте: Kawśleŋki aŋkeł piła wŏs. Imałtijn χŏłłałłe, mojŋ utatn śi ji-ł-i ‘Кавщ с матерью своей живет. Однажды слышит: гости к нему идут’;

в) агенс может быть не выражен вообще (в неопределенно-личных и безличных предложениях): war wεrti jełpijn jŭχał-aŋkał łeśit-ł-a ‘перед строительством запора колья заготовляют’, łał’a śi woχ-s-a ‘позвали его на войну’, pa śi pătla-s-ij-ŋan ‘снова застала их-дв. ночь’.

При неочевидности агенса или неожиданности действия используется пассивная форма неочевидного наклонения: milen apśenan joša pawt-um ‘шапка-твоя у младшего брата-твоего оказалась’, wεtrajŋan χujatn tiw tŭw-um-ŋan ‘ведра-дв. кем-то сюда принесены’, tum imeł ńawrεmŋał piła isa šăpij-um-at ‘та женщина с детьми все обглоданы’.

Пассивная конструкция часто употребляется в том случае, если пациенс выполняет коммуникативную роль данного, а агенс при этом выступает в функции топика: sora sołtat suχłan χułt εŋχa, ma nuχ łŏmatłałłam ‘быстро свои coлдатские одежды снимай, я одену-их’; năŋ ma nεmεm wŭje, ma năŋ nεmen wŭłεm ‘ты мое имя возьми-его, я твое имя возьму-его’; păłman śi omasł, ńawrεmł šanša wŭsłe ‘сидит и боится, ребенка на колени взяла-его’; joχłan išńeł ănt tŏχarseł ‘люди-твои окно-свое не закрыли-его’; in nεŋen puχijeł łŏmattasłe ‘та женщина сыночка-своего одела’.

Подобная конструкция употребляется и тогда, когда пациенс выражен личным местоимением в аккузативе (с суффиксом - ti): ma łŭwtti łεpałsεm ‘я его обманул’, aŋkεm łinti wošitsałłe ‘мать-моя их-дв. прогнала-их’, mănti muja katłsen? ‘меня зачем схватил-ты?’

Во всех остальных случаях употребляется субъектная конструкция: χăśum iki χołupłał wantał, χŭł weł ‘оставшийся мужчина сети-свои проверяет, рыбу добывает’; ŭpł omasł, šaj jańł’ ‘шурин-его сидит, чай пьет’; in utł tŭŋa pitumn in ampi ŏχał kiras ‘когда тот упал неподвижно, собачью упряжку запрягла-она’.

В безличных конструкциях отсутствует синтаксическая позиция субъекта. В качестве предиката выступают безличные глаголы и предикативно употребленные прилагательные (наречия, слова категории состояния). С точки зрения семантики безличные предложения описывают различные природные явления, физиологические и психические состояния. Сюда же относятся некоторые модальные конструкции.

В предложениях с предикативными прилагательными употребительны различного рода обстоятельства (особенно места и времени): kamn iśki ‘на улице холодно’, łiw χotełn jolaχ ‘у них дома прохладно’, łεpaŋn pătlam ‘в сенцах темно’, sŭsn wεra jεrtaŋ ‘осенью сильно дождливо’, tămχătł χotew χošum ‘сегодня у нас дома тепло’. К данному типу примыкают и обобщенно-личные кострукции, обозначающие состояние или положение вообще (в т. ч. связанное с человеком): łŭŋn, pεłŋa-ńamałt purajn, šεŋk ławart ‘летом, в период гнуса, очень тяжело’; mŏšaŋ χojat piła turas ‘с больным человеком неудобно’. В безличных предложениях могут выражаться различные временные планы: настоящее (см. приведенные примеры), прошедшее (с помощью бытийного глагола wŏs ‘было’), будущее (с помощью глагола pitł ‘будет’): mułχătł rŭwaŋ wŏs ‘вчера было жарко’, śirn wŭš nuwi wŏs ‘тогда уже светло было’, juχanan iśki pitł ‘на реке холодно будет’. В конструкциях, о которых идет речь, предикативные слова могут управлять актантами: tăm pŏkatnijn tuχłiti ławărt ‘в такую непогоду неводить тяжело’, ńuki wejn ńorum χŭwat kεn jăŋχti ‘в кожаной обуви по болоту легко ходить’, ńawrεm εnmałti iśi kεn χŏn ‘ребенка растить тоже нелегко’.

В конструкциях с пассивным причастным оборотом определяемое слово называет прямой объект причастного действия, а в составе предложения имеется обязательный компонент в форме местно-творительного падежа (со значением субъекта причастного действия). Этот компонент может обозначать как одушевленный, так и неодушевленный предмет, и располагается он обычно в начале предложения: mir-n isa jănχ-ti joχum wońśumat χŏn tăjł ‘людьми постоянно обходимый бор ягод не имеет’; amp-an pur-um lŭken šăkas ‘собакой погрызенный глухарь испортился’; χujat-n tăj-um mil ma nuχ χŏn łŏmatłεm ‘кем-то ношеную шапку я ни за что не надену’; wot-n ił pawt-um wŏnši ara pił’atłew ki ‘ветром сваленную сосну хорошо бы распилить нам’.

В конструкциях с деепричастными оборотами осложняющим компонентом предложения является деепричастие на - man с зависимыми словами. В данных конструкциях может выражаться: 1) одновременность добавочного действия с основным или 2) разновременность двух действий.

1) Прежде всего конструкции с деепричастными оборотами служат для выражения одновременности главного и побочного действия. При деепричастиях от переходных глаголов (именно переходные глаголы наиболее частотны в этом случае) почти всегда обязательно прямое дополнение, предшествующее форме на - man. Деепричастный оборот в целом располагается либо в середине, либо в конце предложения (т. е. до или после основного глагола, тяготеющего к абсолютному концу): kŭtup jajn χotχări ołaŋn ńuχs χur-man omasł ‘средний брат на полу, соболя ошкуривая, сидит’; in piraś iki łεtut tŭw-man śi juχtas ‘этот старик, еду неся, пришел’; wuχsar pa šowar wŏnt χŭwat łεtut kănš-man jăŋχsaŋn ‘лисица и заяц по лесу, пищу добывая, ходили’; imi χŏχałman śi jăŋχał, eweł păta an ăkat-man, pŭt ăkat-man ‘женщина туда-сюда бегает, за дочь свою чашку собирая, котелок собирая’; isa χŏs i oł rŏpitł ńawrεmat wŏnłtu-man ‘уже двадцать один год работает, детей обучая’.

Вторым по частотности компонентом при деепричастии является обстоятельство образа действия, меры или степени, которое также обычно располагается перед главным словом оборота (который может стоять в любой части предложения): păsta šŏš-man nεmałti ăn mutšăłan ‘быстро шагая, ничего не видишь’; aj woj leŋki šăštoχa omas-man χŭł łεł ‘маленький зверек, cпиной сидя, рыбу ест’; śiti i mănas, sijŋa pa pitasa šŏχ-man ‘так и ушел, громко и назойливо насвистывая’.

2) Конструкции со значением разновременности главного и побочного действия встречаются гораздо реже. В них деепричастный оборот (включающий те же компоненты в том же порядке), как правило, занимает начальную позицию в предложении: łŏpat wŭj-man χułijewa nik mănti pitsat ‘весла взяв, все стали спускаться к берегу’; ńańłam kŏra omas-man weł’śi lŭkłam sŏχatti pitłum ‘тесто в печь поставив, только глухарей ощипывать начну’; wŏt’śa ńortas-man šăkłat ‘вместе слежавшись, испортятся=они (лекарственные травы)’.

После анализа материала во второй главе приходим к следующим выводам (по степени участия глагольных категорий в выражении модальной и эвиденциальной семантики).

Все модальные и эвиденциальные значения выявляются исключительно в предложении, и для их выражения достаточно простого предложения, а модальность (или эвиденциальность) сложного предложения складывается из значений его частей. Взаимодействие планов выражения различных глагольных категорий происходит на уровне предложения, и здесь часто важную роль играют собственно синтаксические категории: функциональная нагрузка членов предложения, соотношение темы и ремы и т. п.

В частности, в безличных предложениях, в которых описывается состояние конкретного лица, наименование носителя данного состояния передается формой дательно-направительного падежа (имени или личного местоимения), а выражение модального (или эвиденциального) значения осуществляется при помощи служебных глаголов (его отсутствие – показатель настоящего времени индикатива): mănεma uśχŭł’ ‘мне интересно’, mŭŋewa nεmałt atum ăntŏm wŏs ‘нам плохо не было’, ninan ăł šŏk ńuχati wŏłmał ‘вам просто лень двигаться было, оказывается’, śirn wŏłum mira śit ławărt śi wŏs ‘тогда жившим людям вот тяжело было’, aŋkena atełt pitas pitł ‘матери одной скучно будет’.

Как указывалось выше, большинство членов предложения имеют в нем свои закрепленные позиции (впрочем, не вполне строгие). Для разных типов конструкций существуют свои закономерности размещения членов предложения. Наиболее общие закономерности связаны с коммуникативными условиями и коммуникативной установкой говорящего. Топикальный элемент (в большинстве случаев совпадающий с грамматическим субъектом) обычно занимает позицию в самом начале предложения: ma jŭχ saja łoł’sum ‘я за дерево встал’; i imi wošn χiłeł wŏjtsałłe ‘одна женщина в городе племянника встретила’.

Śi wŏłtanan mułti wŭnawota ănt pitijłłan? ‘Во время этой вашей жизни виноватой не оказывалась?’;

Ńawrεmi tεłn, ałpa, ławart wŏs? ‘С ребенком, наверное, тяжело было?’;

Xuti, łŏχas, ar suχum pŏnłsan? ‘Что, друг, много нитей наткал?’;

Ja, χuti, woj tŏsn? ‘Ну, что, зверя привез?’.

В вопросительных предложениях с вопросительным словом последнее в норме занимает начальную позицию в предложении:

Xutisa ma măł łońś χŭwat mănłum? ‘Как я по глубокому снегу пойду?’;

Xutisa ma łŭwtti wošitłεm? ‘Как я его прогоню?’;

Muja năŋ χirłen tăm χot ow? ‘Зачем подрываешь эту дверь?’.

Этот порядок, однако, нарушается в случае выдвижения в начало предложения топикального элемента:

Xot χułta wεrti? ‘Дом где делать?’;

Mănti muja katłsen? ‘Меня зачем поймал?’;

Ńawrεmen pa χojn ławałsa? ‘А ребенка кто сохранял?’.

Mija pa suχum poχał ‘Дай другой моток ниток’;

Łεwałi tăm pałum ńańat ‘Съешь эти пирожки’;

Łuŋa ma ńŭki χotεma ‘Заходи в мой чум’.

Kămn ut juχan χŭwat nopatła! ‘Что только не несет по реке!’;

Śiw χułti pa omassan?! ‘Туда зачем опять сел?!’;

Juχi măna-ja, piraś iki! ‘Домой иди же, старик!’.

Єnum-ti jŭχ ał šŭkata ‘Растущее дерево не ломай’;

Mŏšit-ti χujat kămn muj kănšał ‘Болеющий человек чего только не просит’;

Ow χonaŋn kirum wŭłεŋ ŏχłat omasłat ‘Возле ворот запряженные оленьи нарты стоят’.

Ńăšn χŭł weł-ti χŏ juχan χonaŋn omasł ‘Удочкой рыбу ловящий человек на берегу реки сидит’;

Wŏn juχan χŭwat măn-ti χojata jăm χop wεrti mosł ‘Человеку, который поплывет по большой реке, хорошую лодку сделать надо’;

Xŭłłora jăŋχ-um joχłŭw juχi śi juχatsat ‘В деревню Хуллор ездившие люди домой уже приехали’;

Xŭw ăn łuł-am łońś łułamał ‘Долго не таявший снег растаял (наконец)’.

Взаимодействие функционально-семантических, грамматических и когнитивных (в т. ч. понятийных) категорий, языковых средств и неязыковых знаний происходит во время речевой деятельности. В конкретных речевых актах неязыковые знания выражаются с помощью механизмов языка: всевозможными комбинациями языковых значений, их метафорическим употреблением, варьированием контекста и т. д.

В третьей главе прослеживается взаимосвязь категорий модальности и эвиденциальности, а также рассматриваются формы глагольного наклонения и их основные функции. Вначале анализируется система грамматических категорий хантыйского глагола.

В хантыйском языке имеется несколько видов средств выражения возможности, относящихся к различным уровням: 1) лексические – модальные слова (сочетания) и предикативы; 2) морфологические – формы категории наклонения-времени; 3) синтаксические – инфинитивные конструкции; 4) контекстуальные, т. е. комбинированные лексико-синтаксические способы, функционирующие в разных типах текстов (в первую очередь – описательных). В газетных материалах обычно преобладают тексты публицистического и официально-делового стилей, но в публикациях хантыйских национальных газет широко представлены и разговорный, и художественный стили, поскольку часто публикуются и фольклорные тексты (прежде всего сказки).

Итак, грамматическую базу выражения категорий модальности и эвиденциальности в хантыйском языке составляют формы глагольного словоизменения: формы субъектного (или общего) и объектного спряжения, нефинитные формы, формы пассивного залога. Модальные и эвиденциальные значения выражаются разными формами глагола или сказуемого, стоящего в форме того или иного наклонения. Мы уже достаточно много приводили примеров с формами всех наклонений; ниже перечислим все грамматические формы наклонений, выявленные в казымском диалекте (и в других северных диалектах) хантыйского языка.

Индикатив. В индикативе различаются три формы времени - прошедшее, настояще-будущее и будущее сложное, три числа - единственное, двойственное и множественное - в трех лицах. (С некоторыми ограничениями по последней категории). Индикатив обозначает реальность или нереальность действия (в формах времени глагола). Форма настояще-будущего времени (форма с показателем -ł) выражает действие, совершающееся в момент речи, а также используется для обозначения действия, которое состоится после момента речи.

Форма прошедшего времени, т. е. форма с временным показателем –s, обозначает действие, которое происходило или произошло до момента речи. В формальном аспекте все вышесказанное о форме настояще-будущего времени относится и к форме прошедшего времени (Каксин 2007: 74-75).

Настояще-будущее время. Форма настояще-будущего времени обозначает: а) актуальное действие, происходящее в момент речи; б) действие, совершающееся в настоящее время (в широком смысле), или имеющее вневременной характер; в) действие в будущем, имеющее, как правило, однократный характер; г) нарративное настоящее, употребляющееся при рассказе о прошлом для придания ему большей достоверности.