Средства выражения модальности и эвиденциальности в хантыйском языке (на материале казымского диалекта) (стр. 6 )

Наконец, особой семантической разновидностью прохибитива является адмонитив, выражающий предостережение адресату относительно возможных негативных последствий совершения действия (‘лучше бы тебе не…’; ‘смотри не…’); специализированные показатели адмонитива характерны, в частности, для австралийских языков. Семантически адмонитив соотносится с прохибитивом примерно так же, как некатегорический императив (или побуждение-совет) – с нейтральным (Плунгян 2000: 320). В этом смысле прохибитив в хантыйском языке тоже выражает адмонитивное значение, но более употребительны формы для 3-го лица, редко – для 1-го лица, а предостережение собеседнику выражается прежде всего с помощью “запретительной” отрицательной частицы ał:

	ед. ч.	дв. ч. мин ‘мы-дв.’	мн. мўнг ‘мы-мн.’
ma ‘я’	ăntał keri-ł-um ‘как бы я не упал’	ăntał keri-ł-umn ‘как бы мы-дв. не упали’	ăntał keri-ł-ŭw ‘как бы мы-мн. не упали’
năŋ ‘ты’ / nin ‘вы-дв.’, ‘вы-мн.’	ał keri-ja ‘не упади’	ał keri-jatn ‘не упадите’	ał keri-jati ‘не упадите’
łŭw ‘он, она’ łin ‘они двое’ łiw ‘они многие’	ăntał kerij-ł ‘как бы он(а) не упал(а)’	ăntał keri-ł-aŋn ‘как бы они-дв. не упали’	ăntał keri-ł-at ‘как бы они-мн. не упали’

В хантыйском языке чисто морфологически выражаются только индикатив и императив в узком смысле: показатели лица-числа, отличные от показателей индикатива, имеются только для 2-го лица императива (Каксин 2000: 10-14). На основе форм индикатива образуются формы 1-го и 3-го лица императива, а также формы адхортатива, оптатива, кондиционалиса и конъюнктива.

В четвертой главе рассматриваются лексические средства выражения модальности и эвиденциальности в хантыйском языке, в первую очередь – собственно модальные слова и словосочетания. Эти слова бывают двоякого рода: первую группу составляют модальные глаголы, имена, слова других частей речи, изменяющиеся по тем категориям, которые имеются у той или иной части речи, а во вторую входят неизменяемые слова вводного типа.
Эти слова грамматически не связаны с другими словами в предложении и выделяются в нем особой интонацией. Это – специфическая категория слов, которая используется в языке для выражения субъективно-модальных значений – точки зрения говорящего на отношение высказывания к действительности. Наконец, обе эти группы слов входят составной частью в разряд лексических средств выражения модальности, который составляют также междометия, повторы, связанные словосочетания, фразеологизмы.

Место модальных слов в общей системе языка чрезвычайно велико, поскольку именно модальность определяет живую “физиономию” всякого естественного языка. В нашем понимании в группу модальных входят слова разных частей речи, имеющие отношение к выражению модальности, а также неизменяемые вводные модальные слова, и вместе они являются основным средством выражения модальности на лексическом уровне. В числе других лексических средств можно назвать междометия, повторы, связанные словосочетания, фразеологизмы. Первым признаком, характеризующим большинство модальных слов, является их некоторая абстрактность, дающая простор для выражения субъективности. Еще одной общей чертой модальных слов, связывающей их вместе, можно назвать оценочность.

Более конкретный объект нашего внимания – те средства, которые имеются в хантыйском языке для выражения субъективной модальности. В целом модальность понимается как функционально-семантическая категория, выражающая отношение высказывания к действительности, а также разные виды субъективной квалификации сообщаемого. Первым дифференциальным признаком (аспектом) выступает обычно признак объективности – субъективности, и объективной модальностью признают содержание форм глагольного наклонения, а субъективной – факультативные семантические смыслы, связанные с понятием “оценки” в широком смысле этого слова.

Вопрос о месте модальных слов в общей лексической системе смыкается с классификацией (делением) слов по частям речи. В частности, так поставлена проблема, например, для одного из финно-угорских языков (марийского) в одном из последних диссертационных исследований по финно-угорским языкам. Справедливо отмечая, что модальные слова и словосочетания являются одним из самых молодых лексико-грамматических разрядов слов, некоторые исследователи полагают возможным выделить этот разряд в марийском языке в особую категорию слов, т. е. в самостоятельную часть речи. Многие не согласятся с таким подходом (традиция, освященная столетиями, - рассматривать десять классических частей речи, а модальные слова – это модальные наречия, глаголы, частицы…), но упомянутые исследователи вполне убедительно отстаивают свою точку зрения. Наше понимание изложено выше (и оно не отличается от традиционного).

В данном разделе рассматривается лексика, отражающая разговорный язык, и в первую очередь приводится модальная лексика (слова, словосочетания, в т. ч. вводные), а также наиболее употребительные слова и обороты с оценочным значением. Таким образом, при отборе лексического материала принята наиболее широкая трактовка понятия “модальность” из числа существующих на сегодняшний день. Вообще же по вопросу о рамках этой категории (в лингвистике) мы придерживаемся суждений, содержащихся в коллективной монографии о языковой модальности, изданной под редакцией (Темпоральность. Модальность 1990).

Подобно всякому другому языку, хантыйский язык, как средство общения, является языком слов. Из слов, выступающих отдельно или в качестве компонентов фразеологических оборотов, формируются (при помощи грамматических правил) предложения. Словами в хантыйском языке, как и в любом другом, обозначаются конкретные предметы и отвлеченные понятия, выражаются человеческие эмоции и воля, выражаются общие категории, определяется модальность высказывания и т. д. Тем самым слово выступает в качестве основной единицы языка, определяющей его особый характер среди других семиотических (знаковых) систем. Ф. де Соссюр в своем ”Курсе общей лингвистики” писал так: “Слово, несмотря на трудность определить это понятие, есть единица, неотступно представляющаяся нашему уму как нечто центральное во всем механизме языка”.

Однако, несмотря на несомненную реальность слова как отдельного языкового явления, несмотря на яркие признаки, ему присущие, оно (слово) с трудом поддается определению. Это в первую очередь объясняется многообразием слов со структурно-грамматической и семантической точек зрения. Сравним ряд слов, которые могут быть представлены в “Cловаре модальных слов и сочетаний хантыйского языка” (который сейчас составляется нами), и мы увидим, сколь разнообразны они по протяженности, или слоговому составу, по составу, т. е. по количеству морфем, по изменяемости – неизменяемости, по этимологии, по сфере употребления, с точки зрения активности этого употребления, не говоря об оттенках значения, особенно – экспрессивно-стилистических и оценочных оттенках.

ăn răχł - нельзя

wŭntamtijłti - быть высокого мнения о себе (с осуждением)

iśipa - наверное

kaš - желание, охота

kăšnaraŋał - смотри-ка, надо же (с изумлением)

łăŋχati - хотеть, желать

łŏłŋ - бы

mos - довольно, хватит (в т. ч. как междометие)

mosti - быть нужным, необходимым

nεš - оказывается

răχti - быть подходящим, удобным

śi - ведь (и в других значениях; частица)

śi mŏšn - вместо этого (букв.: этой болезнью)

śi pa - и ведь (и в других значениях; частица)

Piraś iki sεmŋał jełpijn towi mŭwał χuras łoł’as. Intam łŭw i χuramaŋa wantasmał pa iki sεm amtaŋ tŭtn wŭśitsałłe. Mεtmułti łŭw intam kinajn wanłtasi: i χuras jŭpijn pa χuras mănał. Piraś iki jełpijn ăpłamum Owaŋ pusł wŏremał. Łiw ŏχtełn εnumsat wŭtaŋ liptat, χănnεχŏ păłat, kăraś turnat. Śi jŭpijn łŭw jełpełn iplata pitsat ńorśi jŭχaŋ wŏremał. Pa tăχetn łiw χăś pusł kŭtup wŏnta waś, tijŋ wŏrεmn, εtsat, a śi jŭpijn pusł jăm pεlak χonaŋn šipa pitmał, a isa šip mŭw rεpn rešetaja wεrman wŏs. Łiw tăta wŏłti χotat wεrsat. Jełanšak i mŭw sajn, pŭwa pεlak χonaŋn, katammał jiŋk ŏχtijn mis uχ łampi ut. Tăm, măttirn, wasi pušaχłał łŭw ŏχteła łεłman jiŋk ŏχtijn χowimał. Waset aŋki păłtap ołaŋn tŭr sij wεrmał, wasi pušχat iśikŭramn ara wŏśmameł pa turn kŭta χăńεmasi. Śi jŭpijn arsir χuramaŋ liptat jănak kăłamtas.

В хантыйском языке такую же специфическую группу (слов с коннотативной составляющей непосредственно в своей внутренней форме) образуют слова типа tuwrεm, kăńaŋ, χŭł’am, pŏχtεm, muši, χom, kŭł’, otńa (otńi), wŭspuχ, wŏłεp-χŏłεp, sir-supr, wŏłi sir. Они являются оценочными, характеризующими человека или “общее состояние” человека (или небольшого коллектива), то состояние, в котором в какой-то период времени пребывает человек (группа людей). Перевести их на русский язык, конечно, возможно, но для этого скорее всего понадобится несколько русских слов, и даже в этом случае адекватность может быть достигнута не всегда; например: karkam – бойкий, проворный, услужливый, удалый, расторопный, живой, оживленный, ловкий; проворный и живой в работе; прилежный, усердный; даже - смелый, отважный… (Штейниц 1966: 678-679) (а, может быть, – быстрый, подвижный, поворотливый?), muši (χŏ) – бедненький, страдающий… (а точнее - болезный?).

Примеры аналитических сочетаний: mewr tŏti ‘обижаться’ (букв.: обиду нести), kεŋka jiti ‘рассердиться, обозлиться’ (букв.: сердитым стать), ńawlaka jiti ‘подобреть, смягчиться’ (букв.: мягким, податливым стать), numas wana jiti ‘печалиться, грустить’ (букв.: мысли короткой стать), numas χŭwa punti ‘приготовиться ко всему, пригорюниться’ (букв.: мысль далеко положить), numas pitti: в лексико-семантическом варианте: ‘расщедриться, проявить широту души’ (букв.: мысли стать), nŭr kănšti ‘обижаться, злиться, стремиться к ссоре’ (букв.: обиду искать).

Примеры из разговорной речи и текстов: хант. разг. Łŭw năŋ χuśεna wŭr tăjł?! ‘Он тебя вообще ни во что не ставит! (букв.: Он к тебе, думаешь, отношение имеет?!)’; Śi purajn ma nŏmasijłłum, mosaŋ, ma putarłam łŭweła pitasa jisat pa ma śi kŭš nŏmasłum, χutisa łŭwtti putara χŭśti (Сенгепов 1994: 7) ‘В это время я подумываю: может быть, мои разговоры ему надоели, и я напрасно думаю, как бы его увлечь дальнейшей беседой’; Numsena pitł, muj ăntŏ – śit năŋ wεren (Сенгепов 1994: 27) ‘Взволнует тебя (букв.: в душу твою западет) или нет - это дело твое’; Iłampa, śiti šŏšiłati mănεm mărεma jiti śi pitas (Сенгепов 1994: 33) ‘Кажется, так (в томительном ожидании) расхаживать мне уже стало надоедать’; Năŋ łŏłŋ siri ki jaśsen anen łipija, kŭrškajen łipija punum εsumjiŋken, numsεm pitas, łŏχsεm pa łŏχsεm, mosaŋ, partsεm, mosaŋ, jŭkantsεm (Сенгепов 1994: 42) ‘Если бы ты первым делом в чашку твою, в кружку твою налитое молоко выпил, я бы расчувствовался (букв.: мысль моя стала), все же ты друг, возможно, определил бы, возможно, наделил бы подарком’.

Уже из этого краткого списка видно, что в хантыйском языке много аналитических сочетаний, и часть из них уже могут рассматриваться как фразеологические сочетания. На первых порах желательно издание небольшого словаря форм и оборотов хантыйской речи, относящихся к эмоциональной сфере, и дальнейший анализ проводить на базе этого словаря.

В хантыйском языке также широко представлены модальные и модально окрашенные “частицы речи” (nεš ‘оказывается’, χułna ănta ‘еще не’, χułna pa ‘еще и’ и др.).

С нашей точки зрения, отрицание (как и вопросительность) в определенных случаях может служить модальным средством. В хантыйском языке имеются слова, которые преимущественно употребляются в отрицательном контексте, напр. ănt tištati ‘не принимать в расчет; не бояться; быть безоглядным’. Эмоциональная и качественная оценка содержания высказывания, выражаемая лексически (ср.: хорошо, плохо, стыд, срам, ужас), просодически (восклицательными предложениями), а также с помощью междометий. Кроме того, это значение может быть представлено либо сложноподчиненными предложениями, содержащими в главной части оценочный модус, либо конструкциями с вводными словами и оборотами (к счастью, к несчастью).

В любом языке слова и сочетания со значением эмоционально-качественной оценки и, добавим, экспрессии, играют значительную роль. В хантыйском языке некоторые из них оформляют полипредикативные единицы (усложненные предложения) без союзов, напр.:

Kešen śit joša pa wŭjł’umεm ăntŏ! ‘Нож твой я даже в руки не брал! (букв.: [То, что] нож твой я в руки брал – нет!)’;

Kŏrtijεm χăjmεm mănεm šŏk śi ‘[Оттого, что] деревеньку свою оставила, горестно мне’.

Отметим, что в подобного рода предложениях совсем не случайно присутствуют частицы ‘śit, śi, pa’, чрезвычайно употребительные и многофункциональные в хантыйском языке, и подобных им “частиц речи” очень много, порой они и эмоционально-оценочные слова объединяются и в совокупности создают модальный контекст.

Из числа словообразовательных средств хантыйского языка к модальным относятся прежде всего некоторые глагольные суффиксы, словообразовательные именно потому, что вносят такие значения, которые меняют набор грамматических категорий слова (в частности, превращают имя или неопределенную основу в глагол: ar ‘песня’ – ari - ‘петь’; wεr ‘дело, делать’ – wεrantijł- ‘дразниться, провоцировать’):

ałumti – поднимать; в перен. знач. - мод. окраш.; ср.:

älәm- (вах.-васюг.); низ., шерк. atәm-, каз. ałәm-, сын. alәm-, обд. alәm - поднимать, heben; каз. tөrәm ałәmti einen Eid schwören ‘клятву, присягу давать’; низ. atmәttә-, каз. ałmәłt-, обд. almәlt - (die Schalen, Schmutz von Nüssen u.ä.) im Winde reinigen (durch Hochwerfen). - каз. wot(a) ałmәłt- ‘(кожуру, скорлупу от орехов и т. п.) ветром чистить (поднимать)’ (Steinitz 1966: 76).

В современном хантыйском языке глагол “ałmałtti” может иметь негативное значение ‘одаривать/ снабжать кого-либо чем-либо не по заслугам’: (каз.) wuχn pa ałmałłajat ‘деньгами их тоже снабжают’.

Привлечение широкого класса не собственно модальных, а модально окрашенных слов мы обосновываем следующим обстоятельством: модальность сопоставима, например, с некоторыми понятийными категориями, которые очень специфично проявляются в каком-либо естественном языке.

4.4. Выводы. Система лексических средств выражения модальности и эвиденциальности в хантыйском языке

Мы уже неоднократно подчеркивали, что актуальность нашей работы определяется тем, что проблематика модальности и эвиденциальности еще не ставилась в отношении хантыйского языка. Объективная модальность содержится во всех тех высказываниях (предложениях), где содержится простая констатация факта (или вопрос) в любом временном ракурсе (или есть побуждение), и это выражено либо формой наклонения глагола, либо, при отсутствии глагольной формы, просто подразумевается некоторая временная константа, чаще всего – константа настоящего. Большинство работ по хантыйскому языку последних десятилетий опираются именно на такого рода предложения, а субъективная модальность или не учитывается, или подается как накладывающаяся на основную пропозицию. Следовательно, само описание субъективной модальности как отдельного явления в хантыйском языке – это актуальная научно-исследовательская задача. Более конкретная актуальная проблема – сам отбор и адекватное описание средств выражения субъективной модальности в хантыйском языке. В центре внимания находятся прежде всего междометия и модальные слова. Понятие лексической модальности, его соотношение с другими типами модальности, применительно к хантыйскому языку остается не вполне исследованным, что также свидетельствует об актуальности исследования. Системность в хантыйском языке, как и во всех языках, проявляется на всех уровнях. Подход в рамках теории систем (системный анализ) предполагает, что, например, эмоционально-оценочные средства языка уже (априори) представляют собой систему. В хантыйском языке системному анализу могут быть подвергнуты такие лексические единицы, как абстрактные слова, оценочные слова, модальные слова и другие. Для выработки образцов художественной, образной, выразительной речи на таком языке, как хантыйский, необходимо составление полного, большого словаря модальных слов и сочетаний, наподобие того, что предложен для якутского языка (Петров 1982, 1984 и др.).

В связи с этим возрастает практическая необходимость в проведении широкомасштабных исследований в области лексикологии хантыйского языка и создании ее теоретических основ, и не только для хантыйского, но и для всех сибирских уральских языков. Что касается абстрактных имен, то они не были предметом специального исследования ни в хантыйском, ни в мансийском, ни в самодийских языках. Сейчас исследователям хантыйского языка крайне важно представлять в виде микросистем разные лексические группы и определять их место в общей лексической системе. Другая задача – выявление способов обогащения данных лексико-семантических групп, особенно в связи с развитием языка национальной газеты “Хăнты ясаң”. Поскольку ныне действующие словари хантыйского языка содержат недостаточно информации, авторам исследований часто необходимо дополнительно определять точную семантику многих слов. И, конечно, необходимо сопоставление с русским языком, который и сейчас остается языком межнационального общения (по крайней мере – на пространствах СНГ).

В отношении модальных слов первой встает проблема выделения этого класса, определения приблизительного их количества; затем следует приступать к классификации внутри группы и анализу микрогрупп и отдельных лексем. При первом приближении становится очевидно, что группа слов модальной семантики членится на несколько подгрупп степени участия в выражении тех или иных модальных и эвиденциальных значений. В ряде случаев члены одной подгруппы взаимосвязаны отношениями синонимии, антонимии, а с неабстрактными словами – отношениями омонимии. Синонимическая близость колеблется от абсолютного, полного тождества до довольно отдаленных семантических связей. Способы вербализации модальных и эвиденциальных значений в хантыйском языке, безусловно, должны изучаться с использованием методов когнитивной лингвистики и с привлечением данных смежных наук, а именно философии, психологии и этнографии. Но прежде всего, конечно, должен быть применен традиционный языковедческий подход с точки зрения словообразования и семантики (в частности, семной структуры). Небольшую, но определенную (замкнутую) часть такой лексики составляют служебные и модальные слова типа wεr ‘дело’. В частности, мы полагаем, что в это число входит и лексема uš ‘ум, толк’, по крайней мере это вытекает из тех примеров, которые применительно к ней приводятся в Штейница (Steinitz 1980: 7-8). А в словаре (1981) о том же слове читаем:

kač (аг., тр.-юг.; 1 ед. kičәm), káč (юг., у.-юг., у.-аг.; 1 ед. kičәm); káš (сал.) желание, охота, хотение; настроение; ma kičәm әntәm tŏγәnam mәntaγә у меня нет желания туда ехать; ma kičәm kŏłtaγә jәγ у меня настроение стало портиться, я стал скучать; ńeγremłamat kičәm kŏł я соскучился по детям (Терешкин 1981: 96).

Исходя из материалов имеющихся словарей хантыйского языка в круг модальных слов хантыйского языка можно включить и все другие слова (мы бы сказали – “словечки”) этого типа, как то: śom ‘сила; возможность’, kŏs ‘сила; способность’, śir ‘возможность; способность’, piś ‘возможность’, kŏm ‘время, возможность’, kεm ‘способность; возможность’.

Подводя итоги, можно сказать, что модальные слова типа kaš ‘желание’ являются довольно поздними образованиями (общих слов финно-угорского и даже угорского периода не находится), и это очень консервативная часть абстрактной лексики (в том смысле, что с их помощью не образуются неологизмы), хотя отдельные из них (как, напр., kaš) все же включаются в сложные слова абстрактной семантики: ăł wŏłti kaš ‘времяпровождение’.

Последнее замечание очень существенно в нашем случае, потому что младописьменный хантыйский язык до сегодняшнего дня в полном своем объеме представлен в диалектах, т. е. преимущественно в разговорной форме. (О современных хантыйских диалектах мы писали достаточно много: Kaksin 1995, Дмитриева, Каксин 2000 и др.).

Ведь те тексты, которые мы используем в качестве иллюстративного материала, есть не что иное, как перенесенная на бумагу спонтанная речь, лишь в небольшой степени подвергшаяся литературной правке, в основном в смысле графики и орфографии. (По современной хантыйской графике и орфографии см.: Каксин 1995б, 1996д и др. наши работы). Оценка в хантыйском языке бывает двоякого рода: с одной стороны, мы имеем проявления оценочной модальности, в том понимании, какое предложено типологами (Плунгян 2000: 309-312), с другой стороны – эмоциональную и качественную оценку, выражаемую семантически, трудно - переводимыми на другие языки словами типа “tuwrεm”, “siłka”, “χom”.

Если подходить к данной проблематике с позиций коммуникативного синтаксиса, то и в этом случае субъективности находится определенное место. В одной из работ о хантыйском языке читаем: грамматика казымского диалекта хантыйского языка ориентирована на выражение коммуникативной структуры предложения: закономерности употребления всех основных морфологических категорий глагола и имени подчиняются задачам актуального членения предложения, то есть членения на тему и рему с точки зрения существенности передаваемой информации (Кошкарева 2002: 29). Это положение действительно и для обдорского (Николаева 1995), и в целом для северных диалектов хантыйского языка (Ковган 2002), а для нас важно то обстоятельство, что существенность передаваемой информации определяет говорящий.

В Заключении формулируются общие выводы исследования. Поскольку темой диссертации являются средства выражения модальности и эвиденциальности, нами рассмотрены все лексико-грамматические средства выражения модальности и эвиденциальности в хантыйском языке (привлекались также сопоставимые данные мансийского языка). Обсуждаемые теоретические положения по этим языковым категориям проиллюстрированы в основном материалом северных диалектов: северные диалекты хантыйского и мансийского языков лучше сохранились, больше описаны, на них больше всего разного рода литературы, в т. ч. учебной, и они прежде всего преподаются в высших учебных заведениях. Они являются основой современного литературного языка (и хантыйского, и мансийского), их и нужно исследовать как литературные хантыйский и мансийский языки, а другие диалекты должны изучаться именно как диалекты.

Отправным пунктом исследования послужила та теоретическая база, что создана нашими выдающимися отечественными и зарубежными учеными, сначала – по теории модальности, в последние три десятилетия – по теории эвиденциальности. Теперь уже можно с уверенностью утверждать, что модальность и эвиденциальность являются универсальными лексико-грамматическими категориями, в т. ч. они характерны для всех финно-угорских языков вообще, и для хантыйского и мансийского – в частности. И эти категории в разных языках обнаруживаются в разных формах, имеют в них различные средства выражения.

Будучи категориями универсальными, модальность и эвиденциальность имеют много общих черт в хантыйском и мансийском языках; в то же время имеют черты, отличающие их от категорий модальности и эвиденциальности, например, в русском языке, с которым, вольно или невольно, также идет сравнение.

Проведенный сопоставительный анализ основных модальных и эвиденциальных значений, а также средств их выражения в функционально-семантическом плане достаточно убедительно иллюстрирует существование многих типологических схождений в системе средств передачи данных значений в хантыйском и мансийском языках (а также в самодийских).

Основными компонентами поля модальности (и эвиденциальности) в хантыйском и мансийском языках являются: 1) категория наклонения глагола и глагольные времена, 2) другие глагольные формы, формы со “слитым” (временным, перфектным и модальным) значением, 3) модальные слова и словосочетания, междометия, 4) синтаксические конструкции (с участием вспомогательных глаголов, модальных глаголов и существительных). Однако не все указанные компоненты модальности (и эвиденциальности) совмещаются в сопоставляемых языках. Как известно, модальные глаголы представлены в названных языках в ограниченном количестве, и большая нагрузка по выражению этих значений падает на другие модальные слова и словосочетания, которые в хантыйском и мансийском языках частично являются общими (по происхождению), но большей частью не совпадают. Некоторые же компоненты модальности (и эвиденциальности), например, такие, как финитные причастные формы, могут рассматриваться как обязательные для поля модальности (и эвиденциальности) обоих языков.

В каждом из двух наших языков функционально-семантическое поле модальности (и эвиденциальности) характеризуется специфическими чертами структуры, что связано, в первую очередь, со спецификой грамматических подсистем, словесных форм и синтаксических конструкций, выражающих модальные (и эпистемологические) отношения (или участвующих в их выражении), со спецификой лексического и, особенно, комбинированного выражения семантики модальности (и эвиденциальности).

Таким образом, эвиденциальность (так же как и модальность) может быть разделена на объективную и субъективную, и объективная эвиденциальность присутствует лишь в тех языках, в которых есть специальные формы, не совпадающие с формами модальных наклонений. В хантыйском языке мы видим именно эту ситуацию, и применительно к хантыйским формам на - m и - t (причастным по происхождению) в роли конечного сказуемого мы и говорим о формах эвиденциальных наклонений.

Теперь, когда мы таким образом определились с пониманием модальности и эвиденциальности, понятно, что существенно расширяется круг средств, подпадающих под определение – это выразители модальных и эвиденциальных значений (в хантыйском языке). В будущем нам придется еще много говорить о модальности и эвиденциальности в хантыйском языке в связи с интонационными средствами. Однако по завершении данного исследования мы можем делать выводы только на результатах анализа грамматических, лексико-грамматических и лексических средств хантыйского языка, только в самом общем виде постулируя очень важную роль ударения и интонации.

Функционально-семантическое мегаполе модальности/ эвиденциальности в хантыйском языке состоит из двух полей: модальности и эвиденциальности. Они автономны, поскольку ядерные формы их выражения – а это глагольные формы – различны по своему происхождению и по своей парадигме, т. е. показателям, следующим после основы глагола.

Объективная и субъективная модальность в хантыйском языке различаются по свойству обязательности/ необязательности и по наличию/ отсутствию вербально выраженного отношения говорящего к сообщаемому. Такое же разделение на объективную и субъективную разновидности действует и в сфере эвиденциальности.

Функционально-семантическое поле модальности в хантыйском языке состоит из двух основных субполей: возможности/ невозможности и необходимости. Они автономны, хотя и тесно взаимосвязаны: во-первых, общей основой ситуаций возможности и необходимости, как и ряда других, является семантика потенциальности; во-вторых, ситуации возможности и необходимости являются ситуациями модальной оценки, в которых есть субъект, объект, основание и средства оценки. Различие же между возможностью и необходимостью связано со степенью детерминированности предметной ситуации.

Перфектное значение в хантыйском языке выражается и формами индикатива (поле модальности), и формами неочевидного наклонения (поле эвиденциальности). При выражении перфектности индикативом определяющую роль играют глагольное окружение и контекст, а при выражении перфектности формами неочевидного наклонения решающее значение имеет семантика глагольной основы.

Оптативность в хантыйском языке является одним из значений, образующих категорию коммуникативной рамки высказывания (или типов предложения по цели высказывания). В хантыйском языке выделяется синтаксическая категория оптатива (как наклонения), и это наклонение следует отнести к другому ряду наклонений, нежели наклонения, действующие в сферах повествовательности и вопросительности.

Достоверность в хантыйском языке представляет собой субъективную модальность, выражаемую собственными специфическими средствами. Наряду с другими случаями внутри данного типа модальности специально обозначается предметная ситуация, когда у говорящего нет достоверных знаний о положении дел и он может лишь допустить наличие связи между субъектом и признаком (субъективная возможность) или сделать умозаключение о необходимости этой связи (субъективная необходимость).

В хантыйском, как в любом естественном языке, представлена система средств выражения языковой модальности, и эту систему мы стремились исследовать. Рассмотрение и анализ этих средств показывает, что у хантыйского языка имеется достаточно много способов, чтобы выражать желание, намерение, возможность, необходимость, долженствование и другие модальные значения, а также их варианты и оттенки. Причем в этой сфере есть различия и между диалектами хантыйского языка, так что задачей исследователя является и сопоставительное изучение и описание полей модальности в разных диалектах (правда, не по всему полю, а лишь на отдельных участках – там, где наблюдается существенная разница). Например, в ваховском диалекте специфическими являются формы предположительного наклонения (Терешкин 1958: 330), в других диалектах заменяемые аналитическими конструкциями. Но само понятие аналитических синтаксических конструкций возникает в связи разграничением зависимой/ независимой предикации, в сфере полипредикативного синтаксиса. Синтетические и аналитические формы глагола по первоначальной своей роли выступают в предложении конечным сказуемым, и с ними и связано (к ним и привязано) выражение основных модальных и эвиденциальных значений.

Рассмотрев множество предложений хантыйского языка на предмет выражения указанных значений, мы видим, что некоторые определенного рода значения можно объединить в одну группу в качестве модальных. Другими словами, наблюдается категориальное семантическое единство между названными значениями (возможность, необходимость, желательность и т. п.). И потому в работах по самым разным языкам “модальность” сохраняется как признанный предмет лингвистического анализа, как единая языковая категория; таковой она является и в нашей работе. Это с одной стороны.

С другой стороны: в обсуждении уже не одной, а целого ряда языковых категорий, связываемых с понятием модальности, очевидно, проявляется фактор межкатегориальной связи (темпоральность-модальность, аспектуальность-модальность, модальность-оценочность и т. д.). Так возникают частные типы модальности, входящие в разные “ряды”. Иначе можно сказать так: подсистемы модальных значений, выделяемых по разноаспектным признакам (объективности или субъективности), частично пересекаются, так что возможны случаи, когда одно и то же значение (в зависимости от того, в каком аспекте оно рассматривается), входит в разные ряды. Так, повелительность, с одной стороны, может быть отнесена к ряду значений, связанных с понятием потенциальности, а с другой - включается в ряд значений, охватываемых понятием коммуникативной установки высказывания (ср. традиционное соотнесение повествовательных, вопросительных и побудительных высказываний). К тем же двум рядам может быть отнесено значение желательности (оптативности):

Min ja kŭrn pa aj ńŏrum šŏpa mănłumn ‘Мы двое вполне и пешком через болотце пошли бы’ (это потенциально, или осуществимо, и мы так хотим);

Nin kŭrn aj ńŏrum šŏpa mănłatn łŏłŋ (mănłatn ki)… ‘Вы двое и пешком бы через болотце пошли бы’ (желание говорящего, косвенное побуждение к действию).

Таким образом, из всей истории вопроса вытекает, что общность между рассматриваемыми модальными значениями сочетается с далеко идущими расхождениями. Но это не является поводом отменять тезис о единстве категории модальности: такова диалектика языка (и лингвистического сознания исследователей).

Приложение представляет собой проект Словаря модальных слов и сочетаний хантыйского языка (на материале казымского диалекта).

В любом языке модальные слова и сочетания, а также слова и обороты со значением эмоционально-качественной оценки и, добавим, экспрессии, играют значительную роль. В хантыйском языке некоторые из них оформляют полипредикативные единицы (усложненные предложения) без союзов, напр.: Кешен щит ёша па вўйлюмεм ăнтŏ! ‘Нож твой я даже в руки не брал! (букв.: [То, что] нож твой я в руки брал – нет!)’; Кŏртыем хăймεм мăнεм шŏк щи ‘[Оттого, что] деревеньку свою оставила, горестно мне’. Отметим, что в подобного рода предложениях совсем не случайно присутствуют частицы ‘щит, щи, па’, чрезвычайно употребительные и многофункциональные в хантыйском языке, и подобных им “частиц речи” очень много, порой они и эмоционально-оценочные слова объединяются и в совокупности создают модальный контекст.

Материал для словаря собран автором за последние 20 лет, в период гг. Использовались также имеющиеся словари хантыйского языка (их список приводится в приложении), и в отдельных случаях приводятся их данные применительно к отдельным словам и сочетаниям (они приводятся, в написании оригинала, после соответствующего слова или сочетания казымского диалекта).

Все включенные слова и сочетания, независимо от их словообразовательных и этимологических связей, расположены в алфавитном порядке, с учетом начальной и последующих букв. Применительно к сочетаниям и отдельным словам даются взаимные отсылки. Применяемый алфавит существенно не отличается от алфавита, выработанного в 80-ые гг. и использованного в учебнике для педагогических училищ (1988). Алфавит, используемый в словаре, состоит из 31 буквы.

Аа Ăă Вв Е е(ε) Ёё Ии Йй Кк Лл Мм Нн НГнг (ŋ) Оо Ŏŏ Пп Рр Сс Тт Уу Ўў Хх Чч Шш Щщ Ъъ Ыы Ьь Ээ Єε Юю Яя

Синонимы даются в виде самостоятельных статей, каждый на своем алфавитном месте без каких-либо отсылок. Омонимы выделяются в отдельные словарные статьи и нумеруются римскими цифрами (I, II, III и т. д.).

Аа

Алпа (или: алт) – наверняка; очень вероятно; вероятно; видимо; видно; видать; наверное. Вантэ, ин хŏемн, алпа, юхта-с ‘Посмотри, этот наш человек, наверное, пришел’; Мусяң вән Юван ики алт вәлэн? [Сенг. 1994: 11] ‘Мозямского большого Ивана, наверное, знаешь?’; Питы нюхс, питы вой алпа тайл [Сенг. 1994: 17] ‘Черного соболя, черного зверя наверняка имеет’; Вәл ки, вәлты тахелн, тайлат ки, алпа тәлы [Сенг. 1994: 41] ‘Если есть в том месте, если имеют, наверняка принесут’; Халэват, мосаң, имем юхатл няврэмл пила, ин тал каникулая юхи тәты сира си лув Амняя манс. Халэват, алпа, юхатл [Сенг. 1994: 52] ‘Завтра, возможно, жена моя приедет с ребенком; сейчас она, с целью привезти его на зимние каникулы, уехала в Амню. Завтра, видимо, приедет’.

В этой словарной статье и далее в приводимых примерах с помощью дефиса показывается морфемное членение основной глагольной словоформы; рассматриваемое семантико-грамматическое явление выделяется курсивом. В русском переводе соответствующие явления выделяются подобным же образом; за исключением морфемного членения глагольной словоформы, что объясняется высокой степенью флективности русского языка. Хотя в ряде случаев грамматические значения хантыйского языка могут указываться; напр. Šitam, al săr ńuχal-a-tan ‘Тихо, не двигайтесь-ка вы-дв.’.

Данный словарь готовится к выпуску в ближайшие годы.

По теме диссертации опубликованы следующие работы:

Монографии

1. Каксин наклонения-времени в северных диалектах хантыйского языка. – Томск: Изд-во Томск. ун-та, 2000. – 122 с.

2. Каксин диалект хантыйского языка / Обско-угорский институт прикладных исследований и разработок. – Ханты-Мансийск, 2007. – 134 с.

3. Каксин и средства ее выражения в хантыйском языке / Обско-угорский институт прикладных исследований и разработок. – Ханты-Мансийск, 2008. – 328 с.

Научные статьи, опубликованные в ведущих российских периодических изданиях, рекомендованных ВАК Министерства образования и науки РФ для публикации основных положений докторских диссертаций

4. Каксин эвиденциальности и средства ее выражения (на примере русского и обско-угорских языков). – Вестник Ленинградского государственного университета имени . Научный журнал. №2 (10). Серия: Филология. – СПб., 2008. – С.47-59.

5. К вопросу о средствах выражения модальности в хантыйском языке. – Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. – 2009. №1. – С.56-63.

6. Каксин слова как основное средство выражения модальности (на примере русского и хантыйского языков). – Вестник Поморского университета. Серия “Гуманитарные и социальные науки”. – №7. 2009. – С.171-176.

7. Каксин и эвиденциальность как семантико-грамматические категории (на примере русского и хантыйского языков). – Вестник Пятигорского государственного лингвистического университета. Научный журнал. – 2009. №2. – С.163-166.

8. Каксин и оценочные слова в аспекте системности лексики (на материале хантыйского языка). – Вестник Вятского государственного гуманитарного университета. Научный журнал. 2009. №3 (2). – С.32-37.

9. Каксин средства выражения модальности в хантыйском языке. – Известия Уральского государственного университета. Серия 2. Гуманитарные науки. - № 4 (6– С.169-179.

10. Каксин функция междометий в хантыйском языке. – Вестник Ленинградского государственного университета имени . Научный журнал. №5 (1). Серия: Филология. – СПб., 2009. – С.66-74.

11. О некоторых способах выражения модальных и эвиденциальных значений в северных диалектах хантыйского языка. – Вестник ВЭГУ (Восточная экономико-юридическая академия). Серия: Филология. № 3 (4– С.80-85.

12. Каксин как функционально-семантическая категория уровня модальности (на примере русского и хантыйского языков). – Вестник Челябинского государственного университета. Научный журнал. 2010. №Серия: Филология. Искусствоведение. Вып. 43. – С.52-56.

Статьи и тезисы

13. Каксин наклонения-времени в хантыйском языке // Узловые проблемы современного финно-угроведения: Материалы I Всероссийской научной конференции финно-угроведов (г. Йошкар-Ола, ноябрь 1994 г.). – Йошкар-Ола, 1995.

14. Каксин модальности в хантыйском языке // Аборигены Сибири: Проблемы изучения исчезающих языков и культур: Тезисы Международной научной конференции. Новосибирск (Академгородок), 26-30 июня 1995 г. Том 1: Филология. – Новосибирск, 1995. – С.133-135.

15. Kaksin A. Perfektsemantik in der Struktur eines chantischen Verbs // Congressus Octavus Internationalis Fenno-Ugristarum. Pars IV. – Juväskylä, 1996. – S.57-60.

16. Каксин модальности в хантыйском языке // Народы Северо-Западной Сибири. Сборник научных трудов. Вып.3. – Томск, 1996. – С.41-49.

17. Каксин выражения достоверности в казымском диалекте хантыйского языка. – Linguistica Uralica. XXXII. 1996. №4. – С.278-282.

18. Kaksin A. D. Wie kann die Modalität in der chantischen Sprache ausgedrückt werden (am Beispiel des kasymischen Mundartes) // Ugor Mühely. 1997. szeptember 17-19. Elöadások. – Budapest, 1997. – S.48.

19. Каксин -угорское языкознание и обско-угорские языки // Перспективные направления развития в современном финно-угроведении: Тезисы международной научной конференции (Москва, 18-19 ноября 1997 года). – М., 1997. – С.36.

20. Каксин диалект хантыйского языка (общая характеристика и фонология) // Ханты-Мансийский автономный округ: историко-культурная и социально-экономическая характеристика в аспекте создания региональной энциклопедии. – Тюмень, 1997. – С.63-71.

21. Каксин хантыйского языка // Югория: Энциклопедия. Т. I. – Ханты-Мансийск – Екатеринбург, 2000. – С.250-251.

10. Каксин диалект хантыйского языка // Югория: Энциклопедия. Т. II. – Ханты-Мансийск – Екатеринбург, 2000. – С.11-12.

22. Каксин наклонения в хантыйском языке (на материале казымского диалекта) // Финно-угристика на пороге третьего тысячелетия: Филологические науки. – Саранск, 2000.

23. Глагольное словообразование в хантыйском языке как система // Congressus Nonus Internationalis Fenno-Ugristarum. Pars II. Summaria acroasium in sectionibus et symposiis factarum: Linguistica. – Tartu, 2000. – S.94-95.

24. Каксин наклонение в хантыйском языке (формы и семантика) // Актуальные проблемы финно-угорской филологии: Материалы Международной научной конференции финно-угроведов, посвященной 70-летию профессора (г. Йошкар-Ола, 16-20 ноября 2000 г.). – Йошкар-Ола, 2003. – С.72-76.

25. О наблюдении над языковой модальностью в хантыйском языке (к вопросу о методах полевого исследования) // Международный симпозиум по полевой лингвистике: Тезисы докладов (Москва, 23-26 октября 2003 г.). – М., 2003. – С.46-47.

26. О некоторых лексических средствах выражения оптативности в хантыйском языке. – Linguistica Uralica. XXXIX. 2003. №2. – С.94-99.

27. К вопросу о синтаксисе сложного предложения хантыйского языка (на материале казымского диалекта) // Международный симпозиум “Типология аргументной структуры и синтаксических отношений” (11-14 мая 2004 г., Казань). Тезисы докладов. – Казань 2004. – С.283-284.

28. Каксин выражения необходимости в хантыйском языке (на материале северных диалектов) // История, современное состояние, перспективы развития языков и культур финно-угорских народов: Материалы III Всероссийской научной конференции финно-угроведов. – Сыктывкар, 2005. – С.100-103.

29. К вопросу о лексических средствах выражения значения возможности в хантыйском языке // Сравнительно-историческое и типологическое изучение языков и культур: Материалы международной конференции XXIV Дульзоновские чтения / Томский государственный педагогический университет. – Томск, 2005. – С.75-78.

30. , Чертыкова и прагматика сложных предложений хантыйского языка (применительно к ЛСГ глаголов) // Грамматика и прагматика сложных предложений в языках Европы и Северной и Центральной Азии. Международный лингвистический симпозиум. Томск (Россия), 27-30 июня, 2006. Сборник тезисов. – Томск, 2006. – С.50-51.

31. Каксин младописьменного языка и его представление в словарях (на примере хантыйского языка) // Актуальные проблемы филологии и филологического образования: Труды Всероссийской научной конференции (27 марта 2006 г., г. Стерлитамак). – Уфа, 2006. – С.38-45.

32. Каксин на вопросы интервью [о школах в области финно-угроведения и о значении обско-угорских языков для финно-угроведения] // Три столетия академических исследований Югры: от Миллера до Штейница. Ч.2. Академические исследования Северо-Западной Сибири в XIX-XX вв.: история организации и научное наследие: Материалы международного симпозиума. – Екатеринбург, 2006. – С.19-22.

33. , К вопросу о ЛСГ глаголов эмоции в хакасском языке // Центральная Азия и Казахстан: истоки тюркской цивилизации: Труды Международной научно-практической конференции (25-26 мая 2006 г., г. Тараз, Казахстан). – Тараз, 2007. – С.40-47.

34. Об одной специфической лексической группе в хантыйском языке // Духовная культура финно-угорских народов России: Материалы Всероссийской научной конференции к 80-летию Анатолия Константиновича Микушева (1-3 ноября 2006 г., г. Сыктывкар). – Сыктывкар, 2007. – С.198-200.

35. К вопросу о средствах выражения модального значения необходимости в хантыйском языке. – Финно-угроведение. 2007. № 1. – С.88-92.

36. К вопросу о средствах выражения модальности в хантыйском языке // Культура & общество [Электронный ресурс]: Интернет-журнал МГУКИ / Моск. гос. ун-т культуры и искусств – Электрон. журн. – М.: МГУКИ, 2007. - № гос. регистрации . – Режим доступа: http://www. *****/Articles/2007/Kaksin. pdf, свободный.

37. Каксин и средства ее выражения в хантыйском и русском языках // Культура & общество [Электронный ресурс]: Интернет-журнал МГУКИ / Моск. гос. ун-т культуры и искусств – Электрон. журн. – М.: МГУКИ, 2007. - № гос. регистрации . – Режим доступа: http://www. *****/Articles/2007/Kaksin. pdf, свободный.

38. Каксин эвиденциальности и средства ее выражения (на примере тюркских и финно-угорских языков) // Урал–Алтай: через века в будущее: Материалы III Всероссийской тюркологической конференции, посвященной 110-летию со дня рождения . Т.1. – Уфа, 2008. – С.117-120.

49. Каксин слова как основное лексическое средство выражения модальности в хантыйском языке. – Вестник Башкирского университета. 2007. Том 12. № 4. – С.97-100.

40. Каксин представление о модальности в хантыйском языке // Обские угры: научные исследования и практические разработки. Материалы Всероссийской научной конференции VII Югорские чтения “Обские угры: научные исследования и практические разработки”, посвященные 15-летию создания первого окружного научного учреждения обско-угорских народов в округе и 75-летию создания письменности народов Севера на родных языках. – Ханты-Мансийск: Полиграфист, 2008. – С.246-266.

41. Каксин , разрешение и запрет как модальные значения в хантыйском языке. – Linguistica Uralica. 2008. № 1. – С.48-55.

42. Каксин процессы в обско-угорских языках, вызванные влиянием современного русского литературного языка // Активные процессы в современной грамматике: Материалы международной конференции 19-20 июня 2008 года / МПГУ. – М., 2008. – С.78-81.

43. О проблеме функционирования хантыйского языка в его письменной форме в современных условиях // Развитие языков и культур коренных народов Сибири в условиях изменяющейся России: Материалы II Международной научной конференции, 25-27 сентября 2008 года, Абакан / Отв. ред. . – Абакан, 2008. – С.43-44.

44. Каксин значения предписания, разрешения и запрета в пословицах, поговорках и заветах народа ханты // Детский фольклор обских угров: Материалы научно-практической конференции (г. Белоярский, 19-22 марта 2007 г.). – Ханты-Мансийск, 2008. – С.51-60.

45. Каксин модальность и ее выражение в хантыйском языке // Сравнительно-историческое и типологическое изучение языков и культур. Сборник тезисов международной научной конференции “25 Дульзоновские чтения” (26-29 июня 2008 г.). – Томск: Ветер, 2008. – С.52-54.

46. Каксин глагол: взаимодействие лексического и словообразовательного компонентов // Пермистика XII: Диалекты и история пермских языков во взаимодействии с другими языками: Материалы XII Международного симпозиума (21-22 октября 2008 г., Ижевск) / Отв. ред. ; Удм. гос. ун-т / Удм. ин-т ИЯЛ УрО РАН. – Ижевск, 2008. – С.124-132.

47. Каксин и синонимия в группе глаголов восприятия в хантыйском языке // Человеческое измерение в региональном развитии: Доклады II Всероссийской научно-практической конференции (Нижневартовск, 4-7 декабря 2008 г.) / Отв. ред. , , . – Нижневартовск: Изд-во НГГУ, 2009. – С.202-208.

48. Каксин дискурс публицистических текстов в хантыйском языке // Активные процессы в различных типах дискурсов: политический, медийный, рекламный дискурсы и Интернет-коммуникация: Материалы международной конференции 19-21 июня 2009 года / Московский педагогический государственный университет. – М. – Ярославль: Ремдер, 2009. – С.159-162.

49. , Чертыкова основа семантической классификации глаголов восприятия в разноструктурных языках. – Культура народов Причерноморья. Научный журнал. №1Т.1. – С.331-334.

50. Каксин , эвиденциальность и миративность как семантико-грамматические категории одного уровня (на примере хантыйского языка) // Лингвистическое наследие Шарля Балли в XXI веке: Материалы международной научной конференции, 5-7 октября 2009 года. – СПб., 2009.

51. Каксин – исследователь родного языка и его языковая компетенция // III Международная конференция по полевой лингвистике: Тезисы и материалы. III International conference on field linguistics: Abstracts of papers. – М.: Тезаурус, 2009. – С.92-94.

52. Каксин наклонение как способ выражения модальных, эвиденциальных и миративных значений (на примере хантыйского языка) // IV Международные Бодуэновские чтения (Казань, 25-28 сентября 2009 г.): Труды и материалы. Том 2 / КГУ. – Казань, 2009. – С.32-35.

53. О способах выражения некоторых эвиденциальных значений в русском и хантыйском языках // Актуальные вопросы филологии и методики преподавания иностранных языков: Статьи и материалы Второй Международной научной конференции (25-27 февраля 2010 г.) / Государственная полярная академия, г. Санкт-Петербург. – СПб., 2010. – С.56-60.

54. Наклонения в хантыйском языке (модальные и эпистемологические) // Congressus XI Internationalis Fenno-Ugristarum. Pars II: Summaria acroasium in sectionibus. – Piliscsaba, 2010. – S.162-163.