Само собой понятно, что приведенные нами выше возражения ка­саются этого учения. Идея репрезентации играет, однако, в учениях об абстрагировании роль, которая особо не подчеркивает или вообще не акцентирует ценность экономии мышления, [привносимую] предста­вительствующей функцией. Теперь спрашивается, нельзя ли эту идею, отделенную от учений об экономии мышления, использовать для сущ­ностной характеристики общих значений. Слово "репрезентация" об­ладает, во всяком случае, колеблющейся многозначностью. Несо­мненно, можно отважиться на высказывание, что общее имя или фун­дирующее единичное созерцание есть "репрезентант" класса. Однако следует поразмыслить, не смешиваются ли друг с другом различные значения слова, и поэтому его применение к характеристике [общих значений] вместо прояснения содействовало бы скорее путаным и прямо-таки ложным учениям.

В соответствии с нашим воззрением, то, что отличает общие пред­ставления (безразлично, имеем ли мы здесь в виду интенции значения

119(Ср. Пролегомены к чистой логике, глава IX ( Логические иссле­дования, ч.1, Спб., 1909. — Прим. перев.).

общего или соответствующие осуществления значений) от созерца­тельных единичных представлений, не может быть простым разли­чием психологической функции, простым различием роли, которая отведена определенным представлениям единичного в сфере внутрен­ней и внешней чувственности во взаимосвязи процессов нашей психи­ческой жизни. В соответствии с этим, мы более не нуждаемся в крити­ческом рассмотрении тех утверждений теорий репрезентации, кото­рые говорят о репрезентации только как о такой психологической функции. Они совершенно не затрагивают фундаментальный феноме­нологический факт, модусы сознания нового вида, которые придают отдельному переживанию общего высказывания и мышления всю его целостную форму (Gepräge). Иной раз этот кардинальный пункт мимо­ходом отмечается, в отдельных высказываниях выдает себя то, что фе­номенологическое (das Phänomenologische) не упускают совершенно из виду. Возможно, многие даже ответят на наши упреки, что то, что мы подчеркиваем, это также и их мнение. Конечно, [будут они утвер­ждать,] репрезентативная функция обнаруживает свое своеобразие феноменально. Однако общее представление есть при этом не что иное, как единичное представление, но только некоторым об­разом окрашенное; при такой окраске созерцательно представ­ленное имеет для нас силу репрезентанта целого класса сходных между собой индивидуумов. Между тем это признание все же приносит мало пользы, если важнейшее в логическом и теоретико-познавательном аспектах рассматривают таким манером как незначительную добавку к созерцанию единичного, которая ничего значительного не меняет в дескриптивном содержании переживания. Хотя здесь не совсем упуска­ют из виду новое типологическое свойство акта, который первично оживляет мыслью звучание слова и иллюстрирующий образ, все же не считают необходимым сделать его предметом особого дескриптивного интереса. Полагают, что достаточно поверхностных разговоров о ре­презентации. Не осознается при этом, что в этом и в подобных типоло­гических свойствах акта заключено все логическое, что там, где в логи­ческом смысле речь идет о "представлениях" и "суждениях", а также их многообразных формах, только акты этого вида определяют понятия. Не обращают внимания на то, что имманентная сущность такого типо­логического свойства акта состоит в том, чтобы быть сознанием об­щего, и что все модусы мыслимого общего, которыми занимается чис­тая логика в аспекте формы и закона, становятся данностью только по­средством соответствующих модусов такого интенционального типа. Не видят также, что, хотя созерцание единичного и становится опреде­ленным образом основанием для надстроенных над ним актов нового

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

160

161

вида, актов мыслительных представлений (будь то "символических" или "собственных" актов представления), но сами они, однако, с их собственной чувственно-созерцательной интенцией, совершенно не входят в содержание мысли, и что, таким образом, недостает как раз того, что предполагает разговор о репрезентации в том смысле, кото­рый преимущественно имеют в виду представители теории репрезен­тации.

§ 26. ПРОДОЛЖЕНИЕ. РАЗЛИЧНЫЕ МОДИФИКАЦИИ СОЗНАНИЯ ОБЩЕГО И ЧУВСТВЕННОЕ СОЗЕРЦАНИЕ

Более подробное рассмотрение будет здесь небесполезно. Любое новое схватывание, которое придает имени или образу репрезентатив­ный характер, есть, мы подчеркиваем, новый вид акта представления; в акте придания значения (и не просто в акте придания значения вооб­ще) реализуется новый по сравнению с простым созерцанием во "внеш­нем" или "внутреннем чувстве" модус подразумеваемого, который име­ет совершенно другой смысл и часто даже совершенно другой предмет, чем подразумеваемое в простом созерцании. Содержание этого нового (как мы уже имели случай отметить)120 различается и в своей дескрип­тивной сущности многообразно дифференцируется в зависимости от логической функции общего имени и в зависимости от связи значений, в которой оно появляется и которую оно помогает сформировать. Со­зерцаемое единичное больше не имеется в виду просто так, как оно здесь является, но имеются в виду то виды в их идеальном единстве, (например, высота тона ми, число 3), то классы как общность причаст­ных к общему единичностей (все звуки этой высоты; формально: все А), то неопределенно единичное этого вида (некоторое А) или из этого класса (какое-либо из А), то это созерцаемое единичное, мыслимое, од­нако, как носитель атрибута (это А здесь) и т. д. Каждая такая модифи­кация изменяет "содержание" или "смысл" интенции; другими словами, с каждым шагом меняется то, что в смысле логики означает "представ­ление"; т. е. представленное, как оно логически схватывается и имеется в виду. Остается ли каждый раз созерцание индивидуального, со­провождающее логическое представление, тем же самым или постоян­но меняется — это безразлично; логическое представление меняется, если меняется подразумеваемое (смысл выражения), и оно остается тем же самым, пока то, что в нем подразумевается, остается прежним.

 

120Ср. выше в III главе, § 16.

Нам не нужно даже здесь подчеркивать, что фундирующее явление мо­жет совершенно исчезнуть.

Различие мыслительного и чувственного "схватывания" — сущност­ное различие, оно не такого рода, когда мы, например, "тот же самый объект" один раз схватываем как восковую фигуру, а другой раз (введен­ные в заблуждение) - как живого человека: как будто были перепутаны только два единично-чувственных созерцания. Здесь не должно вво­дить в заблуждение то обстоятельство, что представляющая интенция в формах мыслительного представления единичного, представления множества и представления всеобщего может быть направлена на и н - дивидуальные единичности (на одну, на многие и на все этого ви­да). Ведь это очевидно, что характер интенции и, следовательно, со­держание значения всецело другое по отношению к каким-либо со­зерцательным (чувственным) представлениям. Иметь в виду некоторое А (ein А) есть нечто другое, чем просто наглядно (без мысли некоторое А) представлять некоторое А, и опять-таки, это нечто другое — относиться к нему через непосредственное значение или именование, т. е. посред­ством собственного имени. Представление человек (ein Mensch) отлича­ется от представления Сократ, и точно так же от обоих представлений отлично представление человек Сократ. Представление некоторые А не есть сумма созерцаний того или этого А, а также не объединяющий акт, который связывает в одно целое предданные созерцания единичного (хотя уже это единение вместе с его предметным коррелятом, т. е. сово­купностью, есть дополнительное действие (Mehrleistung), которое вы­ходит за пределы сферы чувственного созерцания). Там, где в основе лежит такого рода экземплифицирующее созерцание, мы не направле­ны на эти являющиеся единичности и их совокупность; мы имеем в ви­ду как раз "некоторое" А, и это нельзя созерцать ни в какой внешней или внутренней чувственности. То же самое верно, естественно, и для дру­гих общих форм значений, например для форм чисел, как два или три, и опять-таки для формы всеобщности, как все А. Всеобщность представ­лена в логическом смысле, поскольку мы понимаем и осмысленно употребляем выражение все А. Она, таким образом, представима как единая мысль, и только так или в соответствующей "собственной фор­ме" она вообще может осознаваться как всеобщность. Ибо созерцать мы можем только нечто определенное. Сколь бы много единичностей мы при этом ни пробегали, и как бы старательно мы их ни объединяли, в лучшем случае, если бы действительно можно было исчерпать объем понятия, были бы представлены все А, и все же не было бы представ­ления все А, логическое представление не было бы реализовано. Если же, с другой стороны, логическое представление реализовано, то оно

162

163

может приблизиться к созерцанию и надеяться на прояснение с помо­щью созерцания. Однако ясно, что перед нами может предстать не чув­ственно-созерцательное установление представленной предметности, здесь — совокупных А, того, что "собственно подразумевается". Скорее мыслительная интенция должна быть отнесена к созерцанию и осуще­ствиться в нем — так, как требует этого ее форма и ее содержание. Так возникает комплексный акт, который достигает осуществления ясно­сти и отчетливости, однако не устраняет мысль и не подставляет на ее место простой образ.

Мы должны удовлетвориться здесь этими предварительными и еще весьма поверхностными набросками. Чтобы прояснить различие ме­жду мышлением и созерцанием, собственным и несобственным актом121 представления, в последнем исследовании этой книги мы проведем всеобъемлющий анализ, причем новое понятие созерцания будет отде­лено от обычного, чувственного созерцания.

§ 27. ОПРАВДАННЫЙ СМЫСЛ ОБЩЕЙ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ

В соответствии с этими размышлениями мы весьма мало были бы склонны принять такой способ выражений, когда говорят, как это из­давна предпочитают, о репрезентативной функции общих знаков и об­разов созерцания. Из-за многозначности и в особенности из-за обыч­ной интерпретации, которую получает это способ выражения, он не подходит для того, чтобы добавить что-либо к проясняющей характе­ристике движущегося в общих формах мышления.

Общность представления должна заключаться в общности репре­зентации. Если бы эту последнюю можно было понять как тот новый модус сознания, который осуществляется на основе созерцания, или, точнее, как те меняющиеся модификации, которые характеризуют со­знание общего, будь то сознание вида, будь то сознание всеобщности, будь то сознание неопределенного единства или множества и т. д., тогда было бы все в порядке. Говорить о репрезентативной функции образа созерцания было бы тогда лишь в той мере оправданно, в какой образ созерцания делал бы представимым только нечто единичное из соот­ветствующего вида, однако служил бы исходной точкой опоры для над­страивающегося над ним понятийного сознания, так что посредством него осуществлялась бы интенция на вид, на всеобщность понятийных предметов, на неопределенное единичное этого вида и т. д. В предмет­ном отношении можно было бы тогда и сам созерцаемый предмет на-

121 В VI Исследовании. (Прим. перев.).

164

звать репрезентантом вида, класса, неопределенно интендированного единичного и т. д.

То, что верно для иллюстрирующих образов созерцания, верно и для имен — там, где они "репрезентативно" функционируют без иллю­стративной поддержки. Так же как сознание значения может разверты­ваться на основе неадекватного и, в конечном итоге, весьма удаленного от подлинной экземплификации созерцания, так же точно — и на ос­нове простых имен. Имя есть репрезентант, и это означает тогда не что иное, как то, что его физическое явление есть носитель соответст­вующей интенции значения, в которой интендирован понятийный объект.

При таком понимании номинализм исключался бы. Ибо тогда мыш­ление не сводилось бы более к внешней манипуляции с именами и от­дельными идеями или даже к неосознанным ассоциативным механиз­мам, которые побуждали бы единичности выпрыгивать на свои места, как выпрыгивают цифры счетной машины. Ибо существует дескрип­тивно отличающийся от созерцательного акта представления (как акта, в котором имеется в виду являющийся предмет) понятийный акт пред­ставления: акт, имеющий в виду [предметность] фундаментально но­вым образом, к которому, в соответствии с его сущностью, относятся такие формы, как одно и многое, два и три, что-либо вообще, все и т. д. И среди них находится также форма, в которой вид конституируется как представленный предмет, так что он может функционировать как субъ­ект возможных атрибутивных или предикативных отношений.

§ 28. РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ КАК ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО.

ЛОКК И БЕРКЛИ

Речь об общей репрезентации не получает, однако, в исторически существовавших теориях абстрагирования только что представленного и единственно оправданного содержания, для которого термин "репре­зентация", конечно, мало подходит. Имеется в виду скорее то, что знак выступает представителем обозначенного.

Уже Локк придавал существенную роль представительству в связи со своим учением об абстрактных идеях, и в теории абстрагирования Берк­ли и его последователей эта идея была воспринята. Так, мы читаем у Локка: "It is piain..., that general and universal belong not to the real existen-ce of things; but are the inventions and creatures of the understanding, made by it for its own use, and с о n с е г n only Signs, whether words оr ideas. Words are general,... when used for signs of general ideas, and so are applicable indifferently to many particular things: and ideas are

165

general when they are set up as the re p res en t at i ve s of many particular th i ngs;... their general nature being nothing but the capacity they are put into by the understanding, о f s i g n i f у i n g or representing many particular s; for the signification they have is nothing but a relation, that, by the mind of man, is added to them"122.

Бойкие атаки Беркли на локковскую теорию абстрагирования ка­саются его "абстрактных идей"; однако ту самую репрезентативную функцию, которую приписывает им Локк, Беркли передает каждый раз наличным единичным идеям или общим именам в себе и для себя. Вспомним следующие рассуждения из введения в Principles of Human Knowledge. "Если мы хотим связывать с нашими словами некоторый смысл и говорить лишь о том, что мы можем постигнуть, то мы долж­ны, я полагаю, признать, что определенная идея, которая является ч а с т н о й, если ее рассматривать саму по себе, ста­новится общей, когда она представляет или замещает все другие частные идеи того же рода. Чтобы пояснить это примером, предположим, что геометр показывает способ разделе­ния линии на две равные части. Он чертит, например, черную линию длиной в дюйм; эта линия, будучи сама по себе частной линией, тем не менее является общей в отношении ее значения, так как она, как она тут употребляется, представляет собой все какие бы то ни было частные линии; так что то, что д о - казано о ней, доказано о всех линиях, или, другими словами, о ли­нии вообще. И так же как эта частная линия становится общей, если ее употребляют в качестве знака, так и имя "линия", буду­чи само по себе частным, делается общим через употребление его как знака. И так же как идея обязана своей общностью не тому, что она слу­жит знаком абстрактной, или общей, линии, а тому, что она есть знак для всех частных прямых линий, которые только могут существовать, так же и общность имени "линия" нужно

122 Locke J. Essay... В. III, chap. IV, sect. П.( Локк Дж. Указ. соч. Т. 1. С. 471. - Перевод изменен в связи с пропуском в цитате; разрядка Гуссерля): "... яс­но, что общее и всеобщее не относятся к действительному существованию ве­щей, а изобретении созданы разумом для его собственного употребления и ка­саются только знаков — слов или идей. Слова бывают общими,... когда упот­ребляются в качестве знаков общих идей и потому применимы одинаково ко многим отдельным вещам; идеи же бывают общими, когда выступают как представители многих отдельных вещей... ибо общая природа универ­салий есть не что иное, как данная им разумением способность обозначать или представлять много отдельных предметов; значение их есть лишь при­бавленное к ним человеческим разумом отношение". — Прим. перев.).

166

выводить из той же самой причины, а именно из разнообразных част­ных линий, которые оно без различия обозначает"123.

"Общность состоит, насколько я понимаю, не в абсолютной, поло­жительной природе или [абсолютном] понимании (nature or concep-tion) чего-нибудь, а в отношении, которое она вносит в обозначаемые или представляемые ею частности, вследствие чего вещи, названия или понятия124, будучи частными по своей собственной природе, становят­ся общими"125.

"Кажется... что слово становится общим, когда оно делается знаком не абстрактной общей идеи, а многих частных идей, любую из ко­торых оно, без различия, вызывает в нашем уме [any one of which it indifferently suggests to the mind]. Если говорится, например, что изменение движения пропорционально приложенной силе или что все протяженное делимо, то эти утверждения должны быть поняты как утверждения о движении и протяжении вообще; од­нако отсюда не следует, что они возбудят в моих мыслях идею движе­ния без движущегося тела или без определенных направлений и скоро­сти или что я должен составить абстрактную, общую идею протяжения, которая не есть ни линия, ни поверхность, ни тело, ни велико, ни мало, ни черно, ни красно, ни бело, ни другого какого-либо определенного цвета. Предполагается лишь, что, какое бы частное движение ни рас­сматривалось мной, будет ли оно быстрое или медленное, отвесное, горизонтальное или наклонное, [движение] того или иного предмета,

123 Я цитирую (с небольшими изменениями) по переводу Юбервега, С. 9 ел. (§ 12) (См.: Беркли Дж. Указ. соч. С. 160. — Перевод здесь и далее сверен с английским текстом и в некоторых местах изменен. В данном случае мы от­ казались от того, чтобы переводить и concepüon, и notion как "понятие". Разрядка Гуссерля. — Прим. перев.).

124 Вещи или понятия (things or notions). Известно, что "вещи" для Беркли — это не более чем комплексы "идей". Что касается, однако, "notions", то здесь, во всяком случае, имеются в виду представления, которые отно­сятся к уму или его деятельности, или также представления, объекты кото­рых, как это присуще всем отношениям, "включают" в себя такую деятель­ность. Эти представления, которые Беркли обособляет от чувственных
идей как в корне отличных и не хочет называть идеями (ср. разд. 142), тож­дественны, следовательно, локковским идеям рефлексии, и причем они охватывают как чистые идеи рефлексии, так и смешанные. Берклевскому понятию notion едва ли, впрочем, можно придать единый и ясный смысл.

125 а а О., § 15, S. 12. [Там же. С. 162.]

167

относящаяся к нему аксиома остается обязательно истинной. Точно то же самое справедливо и о каждом частном протяжении"126.

§ 29. КРИТИКА БЕРКЛЕВСКОЙ ТЕОРИИ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ

В отношении этих размышлений нам будет позволено возразить следующим образом. Утверждению Беркли о том, что единичная идея служит для того, чтобы быть представительницей всех других единич­ных идей того же вида, если учитывать нормальное значение слова "представительство" (Stellvertretung), нельзя придать какого-либо при­емлемого смысла. О представителе мы говорим тогда, когда предмет перенимает действия (или также есть объект действий), которые в ином случае должен был бы осуществить (или претерпеть) другой предмет. Так, доверенное юридическое лицо в качестве представителя ведет дела своих клиентов, посланник представляет государя, сокра­щенный символ — сложное алгебраическое выражение и т. д. Действует ли, спрашиваем мы, также и в нашем случае данное в настоящий мо­мент живое единичное представление как представитель, перенимает ли оно действие, к осуществлению которого могла бы быть, собст­венно, призвана другая единичная идея или даже любая единичная идея определенного класса? Согласно недвусмысленным высказыва­ниям Беркли, это, разумеется, так, но все же на самом деле об этом не может быть и речи. Само собой разумеющимся является лишь то, что действие, которое осуществляет наличная единичная идея, могло бы с таким же успехом быть выполнено любой другой; а именно: любая мог­ла бы так же хорошо служить основанием абстракции, созерцательным фундированием общего значения. Мысль о представительстве возни­кает лишь благодаря размышлению, что каждая единичная идея равнозначна в этой функции и что, если мы выбрали какую-либо одну идею, любая другая могла бы выступить на ее месте и наоборот. Где бы мы ни осуществляли созерцательно некоторое общее значение, мысль эта возможна, но она в силу этого ни в коем случае не дейст­вительна, так как она ведь скорее сама предполагает общее понятие, которое она должна была бы заместить. В соответствии с этим, еди­ничные идеи суть только возможные, но не действительные предста­вители равных себе. Беркли, однако, всерьез рассматривает представи­тельство и опирается при этом, с одной стороны, на смысл общих вы­сказываний, а с другой — на роль фигуры в геометрическом доказатель-

126 а а О., § 11, S. 8 f. [Там же. С.159-160.].

168

стве. Первое соответствует вышеприведенной цитате из § 11 Введения в его Принципы. Если мы высказываем суждение: все протяжен­ное делимо, то мы ведь полагаем, что любое и каждое, которое могло бы стать объектом наблюдения, обнаруживало бы себя как дели­мое. Общее имя (или в любом случае сопровождающая его единичная идея) репрезентирует, в соответствии с непосредственным смыслом этого утверждения, любую единичную протяженность, все равно какую — таким образом, посредством данной единичной идеи "в уме индиф­ферентным образом вызывается" любая другая единичная идея этого

класса.

Между тем Беркли смешивает здесь две различные вещи:

1. Знак (имени или единичной идеи) есть репрезентант для каж­
дого единичного, [входящего] в определенный объем понятия, пред­
ставление о котором, по Беркли, это единичное возбуждает (suggests).

2. Знак имеет значение, смысл, все А или некоторое А, все равно какое.
В последнем отношении не может идти речь о репрезентации в

смысле представительства. Одно или несколько А могут быть вызваны или полностью созерцательно представлены; однако единичное, кото­рое передо мной (и на котором я не фокусирую внимание), не указыва­ет ни на какое другое, для которого оно выступало бы заменой, не гово­ря уже о том, что оно указывало бы на каждое единичное этого вида. Совершенно в другом смысле репрезентированы все А, или репрезен­тировано любое произвольное А, то есть мысленно представле-н о. Сознание все А осуществляется в одном едином движении, в одном однородном и своеобразном акте, в акте, который не имеет никаких компонентов, отнесенных ко всем единичным А, и который нельзя бы­ло бы произвести или заменить посредством суммы или сплетения от­дельных актов или отдельных стимулов. Посредством своего "содержа­ния", своего идеально схватываемого смысла этот акт относится к каж­дому члену объема, однако не реальным, но идеальным, т. е. логическим образом. То, что мы высказываем обо всех А, т. е. в некотором едином утверждении формы все А суть В, само собой разумеется и а priori имеет силу относительно каждого определенным образом наличествующего Ао. Вывод от общего к единичному может быть осуществлен в каждом данном случае, и предикат В с логическим основанием может быть при­писан Ао. Однако из-за этого общее суждение не заключает в себе реаль­но (reell) частное, а общее представление — подпадающее под него единичное в каком бы то ни было психологическом или феноменоло­гическом смысле, не будучи при этом и связующим началом [различ­ных] представительств. Уже бесконечность объема всех "чистых" об­щих понятий, не смешиваемых с эмпирическими полаганиями сущест-

169

вования (Daseinssetzung), таких, как число, пространственная фигура, цвет, интенсивность, показывает, что это толкование абсурдно.

§ 30. ПРОДОЛЖЕНИЕ. АРГУМЕНТЫ БЕРКЛИ ИЗ ОБЛАСТИ ПРОВЕДЕНИЯ ГЕОМЕТРИЧЕСКОГО ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

Во втором пункте Беркли ссылается на пример проведенной линии, которая служит геометру при доказательстве. Насколько эмпиристские склонности Беркли сбивают его с пути и заставляют отдавать предпоч­тение чувственно-созерцательной единичности перед собственным объектом мышления, обнаруживается в том, что он здесь, как, впрочем, и везде, считает чувственный единичный случай (или, скорее, чувст­венную аналогию идеального единичного случая), который служит опо­рой математическому мышлению, субъектом доказательства. Как будто доказательство проводится в отношении черты на бумаге, нарисован­ного мелом на доске треугольника, а не в отношении прямой, треуголь­ника как такового или "вообще". Выше127 мы уже рассмотрели эту ошибку и показали, что доказательство проводится не для нарисо­ванной единичности, но с самого начала для всеобщности — для всех прямых вообще, мыслимых в одном акте. Ничего не меняет в этом спо­соб, каким выражается геометр, формулируя общее утверждение и на­чиная доказательство, например, словами: пусть AB - прямая... При этом не говорится, что доказательство проводится прежде всего в от­ношении этой прямой AB (или в отношении некоторой определенной, представленной посредством нее идеальной прямой), и последняя функционирует тогда как представительница для любой другой пря­мой; при этом говорится только, что AB в символизирующем созерца­нии должна предстать как наглядный пример, чтобы послужить осно­ванием для интуитивного (насколько это возможно) постижения мыс­ли прямая вообще, мысли, которая составляет истинный и всепро­никающий элемент этого логического контекста.

Насколько мало [идея] представительства может помочь проясне­нию общего мышления, обнаруживается и в вопросе о том, как же об­стоит дело с многообразными представлениями общего, которые долж­ны были появиться при проведении мнимого доказательства в отно­шении прямой на бумаге. Соответствующие этим представлени­ям созерцаемые единичности (Anschaulichkeiten) нельзя все же рас­сматривать равным образом в качестве объектов доказывающего мыш­ления. Ибо иначе не состоялось бы конституирование даже одного-

127'Ср. § 20; Ср. также Locke, В. IV, с. 1, § 9.

единственного утверждения; мы имели бы просто представляющие единичные идеи, но не мышление. Разве мыслимо осуществить преди­кацию посредством какого-либо конгломерата таких единичностей? Конечно, функция общего имени и его общего значения в предикате другая, чем в субъекте, и, как мы уже заметили выше, она вообще весь­ма различна, в зависимости от логических форм, т. е. форм мысли­тельных связей, с которыми сплавлены {общие} значения; {она сохра­няет тождественное ядро содержания и модифицируется благодаря различным синтаксическим функциям. (Ср. примеч. в § 16}. Как можно было бы разделаться со всеми этими формами, в которых проявляется конституирование "мышления" как такового или, говоря объективно, в которых а priori развертывается идеальная сущность значения (так же как сущность числа в формах чисел), — как можно было бы разделаться с ними одной фразой о представительстве?

§ 31. ОСНОВНОЙ ИСТОЧНИК ОБНАРУЖЕННЫХ СМЕШЕНИЙ128

Мы бы зашли слишком далеко, если стали бы упрекать Локка и Беркли в том, что они совершенно упускают из виду дескриптивное различие между единичной идеей в единичной интенции и той же са­мой единичной идеей в общей интенции (как фундаментом понятий­ного сознания). То, что это "ум" придает им репрезентирующую функ­цию, что это "ум" использует являющиеся единичности как репрезен­танты, удостоверено в различных оборотах речи; и то, что эта деятель­ность ума осознана и попадает, таким образом, в сферу рефлексии, — с этим, несомненно, согласились бы эти великие мыслители. Их фунда-

128 "Добавления и поправки к А: {само собой разумеется, что термин "зна­чение" в этом параграфе охватывает не только интенциональную сущность интенций значения, но также интенциональную сущность осуществлений значения. Удобство способа выражения потребовало бы аналогичного рас­ширения понятия "значения", как это мы сделали в восьмой главе VI Иссле­дования относительно терминов "мышление", "акт суждения", "акт пред­ставления", "абстрагирование" и т. п., в соответствии с чем, следовательно, нужно было бы различать "собственные" и "несобственные" значения. (Ко­нечно, такой способ выражения, особенно относительно основных спосо­бов схватывания, [присущих] функции значения, не полностью вне сомне­ний.) В соответствии с этим, в дальнейшем ходе исследования понятие общего значения нужно брать преимущественно в более широком смы­сле, оно должно охватывать как акт, в котором общее подразумевается в символе (das symbolische Meinen), так и интуитивное постижение общего. В особенности так, как в заключительной главе.}.

170

171

ментальные теоретико-познавательные ошибки или неясности проистекают из одного уже разъясненного выше мотива, а именно из того обстоятельства, что при феноменологическом анализе они придержи­вались почти исключительно созерцаемого единичного, так сказать, осязаемого в мышлении как переживании, придерживались имен и экземплифицирующих созерцаний, в то время как они совершенно не могли подступиться к типологическим свойствам актов именно потому, что они как раз не являются чем-то осязаемым. Поэтому они постоянно в поиске каких-либо новых единичностей и каких-либо чувственно представимых способов обращения с ними, чтобы приписать мышле­нию тот тип реальности, к которому они питают пристрастие и кото­рый вовсе не хочет явить мышление как действительный феномен. Они не приходят к тому, чтобы понимать акты мышления так, как они представляют себя чисто феноменологически, признать их, таким об­разом, совершенно новыми видами актов и их типологических свойств, показать их как новые "модусы сознания" в противополож­ность непосредственному созерцанию. Упускается из виду то, что явля­ется очевидным для того, кто рассматривает положение дел, не позво­ляя сбивать себя с толку традиционными предрассудками, а именно, что эти типологические свойства актов суть модусы акта, в котором нечто имеется в виду, модусы акта придания значения такого-то и та­кого-то содержания значения, позади которых вообще нельзя искать ничего, что было бы чем-то иным и могло бы быть чем-то иным, чем акт, в котором нечто имеется в виду, акт придания значения.

Что есть "значение", это может быть дано нам так же непосредст­венно, как дано нам то, что есть цвет и звук. Оно не поддается даль­нейшим определениям, оно есть дескриптивно предельное. Всякий раз, когда мы осуществляем или понимаем выражение, оно означает для нас нечто, мы в действительности осознаем его смысл. Этот акт понимания, акт придания значения, акт осуществления смысла не есть акт слышания звучания слова или акт переживания какого-либо одно­временно приходящего образа фантазии. И точно так же, как нам с очевидностью даны {феноменологические} различия между {являющи­мися) звуками, нам даны и различия между значениями. Естественно, что феноменология значений не достигает при этом своего заверше­ния, но этим только начинается. С одной стороны, следует установить фундаментальное теоретико-познавательное различие между симво­лически пустыми значениями и интуитивно осуществленными, с дру­гой — изучить сущностные виды и формы связей значений. Это суть

 

129 §15.

172

домены действительного анализа значений. Проблемы к ним относя­щиеся разрешаются посредством воспроизведения соответствующих актов и их данностей. Посредством чисто феноменологического ото­ждествления и различения, связывания и разделения, а также посред­ством генерализирующего абстрагирования можно получить сущност­ные виды и формы значений, другими словами, можно получить логи­чески элементарные понятия, которые как раз не что иное, как идеаль­ное схватывание первичных различий значений.

Вместо того чтобы феноменологически анализировать значения в целях определения основных логических форм или, наоборот, вместо того чтобы уяснить, что основные логические формы суть не что иное, как типологические свойства (die typischen Charaktere) актов и форма их связей (в образовании комплексных интенций), проводят логи­ческий анализ в обычном смысле, размышляют о том, что интендировано в значениях в предметном аспекте, и затем пыта­ются обнаружить реально (reell) в актах то, что имеется в виду относи­тельно предметов. Размышляют при помощи значений вместо того, чтобы размышлять о значениях; занимаются представленными или об­суждаемыми обстоятельствами дел, вместо того чтобы заняться пред­ставлениями и суждениями (т. е. номинативными и пропозициональ­ными значениями); претендуют на то, что провели дескриптивный анализ актов и верят в это, в то время как давно уже покинули почву рефлексии и подменили феноменологический анализ объективным. А объективным является и анализ в чистой логике, который исследует, что заключено просто в понятиях (или значениях), а именно: что а priori присуще предметам вообще, мыслимым в этих формах. В этом смысле аксиомы чистой логики и математики возникают "посредством простого анализа понятий". Совершенно в другом смысле действитель­ный анализ значений исследует то, "что заключено в значениях". Толь­ко здесь этот способ выражения является собственным: значения пре­вращаются рефлексивно в предметы исследования, вопрос задается об их действительных частях и формах, а не о том, что считается их предметами. Тот способ, каким Локк пришел к своему учению об общих идеях и, среди прочего, к своему учению о репрезентации, и точно так же тот способ, каким Беркли применяет и защищает это уче­ние, в особенности то, каким образом он подходит к смыслу общих ут­верждений (ср. цитированный выше его анализ примеров из § 11 Вве­дения в Принципах), даст яркое доказательство сказанного.

Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7