Перспективы развития современной филологии (стр. 2 )

Цветовых универсалий нет, однако существуют единые для всех людей универсалии зрительного восприятия. отмечает: «соответствий или универсалий у разных цветовых категорий в разных языках будет тем больше, чем ближе и теснее связь между культурами, но это не исключает наличия национально-культурных особенностей в области цветонаименований» [4, 220-221].

Подбор цветообозначений и их использование играет важную роль в создании картины мира литературного произведения: её цветовая графика, выраженная в формально-содержательной структуре слова, отражает стиль автора, позволяет судить о его творческой индивидуальности. Использование определённого набора звуков и цветов в поэтическом тексте позволяет читателю «увидеть» и «услышать» автора: понять его мировоззренческие установки, проанализировать ценностные ориентации, осмыслить религиозно-философскую интерпретацию бытия.

Литература

1.  Валгина текста / // Учебное пособие. – М.: Логос, 2003.

2.  Веселовский поэтика / . – М.: Высшая школа, 1989.

3.  Ефименко структура цветового значения слова и текста: звуко-цветовые соответствия / // Челябинск: Вестник ЧГУ: Филология. Искусствоведение. – Вып. 46, №, - 2010.

4.  Мишенькина «свет-цвет» в этнопсихолингвистике / // Ярославль: Ярославский педагогический вестник, 2010, № 1.

5.  Прокофьева -цветовая ассоциативность: универсальное, национальное, индивидуальное / .- Саратов: СГМУ, 2007.

6.  Язык и бессознательно / Р. Якобсон. – М.: «Гнозис», - 1996.

О Первоначальной редакции

жития Василия Блаженного

(на материалах текстологических изысканий)

Л. М. орлова

Удмуртсткий государственный университет, г. Ижевск, Россия

e-mail: [e-mail]

Первоначальная редакция (ПР) жития представлена тремя списками из собраний РГБ:

РГБ, собрание Овчинникова, № 000, сборник повестей, апокрифов и русских житий, XVII в., лл. 562-580, далее – Овч-270; РГБ, собрание Овчинникова, № 000, сборник русских житий и повестей, XVII в., лл. 440-452, далее – Овч-281; РГБ, собрание Рогожского старообрядческого кладбища, № 000, сборник служб и житий, кон. XVI – нач. XVII вв., Службы василию, лл. 1845об., Житие – лл. 47-48об; далее – Рог-598.

Текст известен под заглавием: «МЕСЯЦА АВГУСТА ВО ВТОРОЙ ДЕНЬ СВЯТОГО ВАСИЛИЯ ХРИСТА РАДИ УРОДИВАГО МОСКОВСКОГО НОВАГО ЧЮДОТВОРЦА КАКО РОДИСЯ БЛАГОСЛОВИ ОТЧЕ» (Овч-270). Несколько отлично название в Овч-281 – «Чюдо святаго великаго василия Христа ради уродиваго московского новаго чюдотворца како родися». Умелым подбором деталей автор ПР стремится сделать повествование слаженным и целеустремлённым. Так, уже в первом эпизоде жития отец героя, получивший в ПР имя ИОАНН, и мать Василия – МАВРА (остальные редакции именуют её АННОЙ), учат сына «гвоздовому делу» и собираются его женить. Не останавливаясь подробно на всех эпизодах, вносимых автором ПР в сюжетную схему жития (это потребовало бы почти дословного пересказа), назовём лишь важнейшие особенности рассматриваемого текста:

«И учаше отец его своему рукоделию, бе бо отец его хитр гвоздовому делу», – в других редакциях об этом не упонминается. «Божиим изволением возрасте же отрок, отец его глаголаше матери его: "Сын наю юн сыи, и обручим ему невесту и при своем житии его устроим», – в отличие от остальных редакций, где отсутствуют какие-либо сведения об отроческой жизни Василия, прямой речи также нет. «Богу изволившу отцу и матери его отшедшим к Богу на едином лете обема», – ПР впервые сообщает об этом. «Святый чудотворец, проводив родителя своя любезно до гроба, и пришед в дом отца своего, и раздав имение отца своего нищим».

Сведения, сообщаемые этой редакцией, не нашли дальнейшего распространения в литературной истории жития Василия Блаженного, так и оставшись достоянием ПР. Несмотря на то, что текст в чтении об отроческой жизни в списках одинаков, и различия сводятся к варьированию отдельных слов и фраз, именно по ним и можно определить, к какому варианту относится тот или иной список. Сопоставление позволило выделить два варианта текста. Рогожский представлен двумя списками: Овч-281 и Рог-598; Овчинниковский – одним, Овч-270. Формулировка «месяца августа во второй день» в Овчинниковском варианте, более приближает его к каноническому заглавию житий. Очевидно, однако, что в заглавии пропущено слово «чудо», отсюда название Рогожского варианта следует признать более близким первичному тексту.

Тексты во всех трёх списках близки друг другу. Отличие одного варианта от другого касаются, прежде всего, названия произведения, отдельных фрагментов и конца. В Овч-270 текст завершается фразой «Богу нашему слава, ныне и присно и во веки веков аминь»; в Овч-281 это чтение отсутствует. Дефекты одного из вариантов легко устраняются правильными чтениями другого. Ошибки по большей части присущи Овчинниковскому варианту, даже незначительные, они искажают смысл повествования. В Рогожском – ошибочные чтения единичны и не нарушают ткани художественного изложения.

Текстологический анализ на лексическом и грамматическом уровнях подтвердил принадлежность к одному варианту Рог-598 и Овч-281. Например, в обоих списках читается «обручив невесту», в отличие от Овч-270 – «обручим»; «сына наю оженити» – женити; частое написание в обоих списках «нашъ» – сравни «наш». На уровне лексем: Рогожский вариант – «и от прелести сея пагубныя», Овчинниковский – «суетныя»; «при своем житии его устроим чистым житии» – в Овчинниковском отсутствует; «мати же его пад отцу его» – в Овчинниковском – «мати же его пад мужю своему на ногу». Примеры можно множить.

Рог-598 характеризуется значительными сокращениями и пропусками. Далеко не все из них можно расценивать как механические. В этом списке нет шести посмертных чудес, двух фрагментов текста «о спасении тонущего корабля», «о двух старцах», а также окончательной части жития о преставлении. Таким образом, текст Рог-598 содержит лишь рассказ об отроческой жизни Василия, включая его уход в юродство, а также добавляет «Чудо о мосте Фроловском». Отсутствие в этом списке конца позволяет предположить, что его не доставало в оригинале. Рог-598 завершается традиционным восхвалением Василия: «Аз же видех сие чюдо и прославив Бога и чюдотворца уродиваго Василия». Текст не обрывается на полуслове, он логически завершён авторским резюме. От этого несколько неожиданного конца и проистекают трудности. Чтобы определить, к какому из вариантов ПР относится Рог-598, нет главного отличительного признака – чудес и концовки (Овч-270); напомним, что Овч-281 продолжает повествование «Чудом святого блаженнаго Василия Христа ради уродиваго како явися двема старцом». Название – один из определяющих моментов при отнесении списков к тому или иному варианту – здесь, как отмечалось, весьма своеобразно. Кроме этого, в Рог-598 встречаются дополнительные индивидуальные чтения: Овч-270, Овч-281 – «И иже заченши сего уродиваго святого отрока»; Рог-598 – «и иже заченши сего уродиваго святого отрока поставиша же по искушению на ночвах святого отрока». Этот список, в отличие от других, характеризует частое употребление частиц «отец же его глаголаше матери его».

Композиция ПР интересна своей трёхчастностью и необычна по построению. Чудеса как бы «вклиниваются» в традиционное повествование о жизни блаженного, рассекая его на две части, – собственно житие и преставление. Это позволяет предположить, что в рассматриваемых списках ПР посмертные чудеса могли быть введены в готовый текст жития значительно позже, в то время как в более ранних их могло и не быть.

Исходя из композиционного деления, вторая часть жития соответствует изложению рассказов о чудесах. Всего их девять. Первые шесть известны на последующих этапах истории текста, широко распространены и входят в группу «первых освидетельствованных». Перечислим их по порядку: «о жене слепой», «о жене, болевшей очима», «о немом», «о черноризце Герасиме», «о болящем ногою», «о слепой». Последнее чудо, завершая рассказ о посмертных, является, в то же время, связующим звеном между ними и другим комплектом чудес.

Особенность этой редакции жития в том и состоит, что к рассказу дополнительно присоединены три чуда, свершившихся будто бы ещё при жизни Василия. Первое и третье из них – традиционные житийные чудеса, второе – житейский случай, представленный как чудо. Расположенные вслед за шестью традиционными, они, соответственно, имеют названия: «о событии на мосту Фроловском», «о двух старцах», «о спасении тонущего корабля». «Чюдо святаго василия Христа ради уродиваго московского чюдотворца о СОБЫТИИ НА МОСТУ ФРОЛОВСКОМ» читается только в ПР, и в дальнейшем не встречается больше нигде.

О составлении ПР вскоре после смерти Василия юродивого, когда память о нём была свежа, прямо и косвенно свидетельствуют: а) наличие в тексте многочисленных и порой весьма подробных сведений из его отроческой жизни, чего не наблюдается ни в одной из последующих редакций; б) прямое указание автора («Аз же видев сие чудо и прославив чудотворца великаго Василия») позволяет атрибутировать создание и запись текста современнику юродивого; в) автор жития неоднократно именует себя «многогрешным», следуя принятому в агиографии этикету авторского самоуничижения; г) описание происходящих событий непосредственно «в последняя лета» по преставлении Василия, на что указывает одно из чтений. Целью создания ПР явилось, по-видимому, стремление последовательно изложить сведения о недавно почившем Василии. Кроме того, достаточно ценный материал для решения вопроса о времени написания первоначального текста жития Василия даёт анализ сюжетной линии, связанной с упоминанием имени князя Владимира Андреевича Старицкого.

ОБРАЗ СВЯТОЙ ЗЕМЛИ В ПРОЗЕ

В. Н. КРУПИНА

ДВФУ, Школа педагогики, город Уссурийск, Приморский край, Россия, [e-mail]

Иерусалим вдохновлял многих русских поэтов и писателей... В разное время на Святой Земле побывали , , и др. Святая Земля - духовная колыбель христианства. Художники слова не могли не воспевать Землю Обетованную. К сакральному образу Святой Земли обращается и современный писатель Владимир Николаевич Крупин.

Т. Кошурникова в статье "Художественный мир Владимира Крупина" отмечает, что в последние годы доминантой поэтики в прозе Крупина стала публицистичность [1]. Автор-повествователь – участник событий, паломник к святым местам. Обратимся к произведениям "Незакатный свет", "Очи – горе, сердце – Горней", "Слава Тебе, показавшему нам Свет". Жанровый подзаголовок нельзя определить однозначно. Дневниковые записи, эссе, очерки, статьи-воспоминания… Книги , включающие данные произведения, в разных изданиях имеют заголовки: "Записки паломника", "Записки счастливых дней". Важно отметить, что вышеназванные тексты совмещают черты и эссе, и лирической публицистики, и дневниковых записей. Публицистика и проза у Крупина не разделены четко и однозначно между собой, они взаимопроникаемы. Т. Кошурникова отмечает, что произведения рубежа веков характеризует типологическая близость таким жанрам древнерусской литературы как житие, хождение, поучение, притчи.

В данном случае нас будет интересовать жанр "хождений". Ведь перечисленные нами тексты Крупина относятся к путевой словесности. Литература путешествий — это произведения разных жанров, центральной для которых является тема странствий.

Повествование построено на осмыслении фактов жизни, на ассоциативных связях, на воспоминаниях, философских размышлениях автора. Тексты включают в себя множество авторских наблюдений, цитат (молитв, песнопений, фрагментов из Евангелия).

Паломничество связывает не с путешествием, не с туризмом или жаждой новых впечатлений. Для писателя паломничество к святым местам – важный момент жизни, новая точка отсчета. "Но тот, кто был в Палестине, задает себе, этот мучительным, неотступный вопрос: если я был в Иерусалиме и не стал лучше, зачем же я тогда ездил?" [4,4]. Категория соборности занимает важное место в творчестве писателя. Автор-повествователь не отделяет себя от других паломников. "Мы стремимся к Святой Земле, потому что чаем спасения", - отмечает писатель [4, 4].

Писатель ощущает себя частью народа. Боль за Россию становится личной болью.

"У нас нет запасной родины, только Россия. У нас нет двойного гражданства", - пишет автор [2, 3]. Публицистическое начало, гражданский пафос, авторское неравнодушие явно ощущаются в этих строчках. Россия, Православие, соборность – для писателя эти понятия неразделимы. Слова "русский – значит православный" проходят рефреном сквозь все творчество . "Так стало сладко и отрадно, что я православный, русский, что мне не стыдно за свое Отечество…", - говорит повествователь. Во всех очерках проводится аналогия Святая Русь – Святая Земля. Автор верит в Возрождение России.

Говоря об Иерусалиме, писатель обращается к категориям Вечности, святости. Святой Град связан с мотивами библейскими, евангельскими, с богослужебными текстами: "Нет ни одной церковной службы, ни одного праздника, который бы не соединял нас с Палестиной" [4, 4].

Как отмечает , "в художественном пространстве паломнической литературы центральное место занимает концепт пути, реализованный в cюжетах, образах и символах" [6]. В «Хождениях к Святой земле» Палестина и Иерусалим описываются вне земного времени — во времени мифологическом.

Странничество связано с мотивом возведения града "внутреннего человека". "Вся надежда на сердце – оно вместит, оно сохранит…" [4, 48]. По нашим наблюдениям, в очерках Крупина распространены стилистические конструкции с ключевым словом "сердце", источник которых — Библия, Псалтирь. Сердце – центр, сосредоточение всей духовной жизни человека. Мы помним евангельскую мысль о том, что именно из сердца исходят злые и добрые помышления. В Псалтири пророка Давида также встречаются многочисленные конструкции со словом "сердце": "сердце мое говорит от Тебя" (Пс. 26), "я забыт в сердцах" (Пс. 30), "ибо Он знает тайны сердца" (Пс. 43), "сердце его твердо, уповая на Господа" (Пс.111). Писатель, опираясь на духовный опыт подвижников, святых отцов, также используют в текстах слово "сердце".

Очерки насыщены метафорами, красочными сравнениями. "Я стоял в темноте палестинской ночи, запрокидывал голову, и мне на лицо радостным дождем сыпались звезды", - пишет автор [4, 7]. Описывая Геннисаретское озеро, автор-повествователь отмечает, "заходили в воду, и в наши ноги тыкались, как доверчивые щеночки, мальки рыбы…" [4, 20].

В очерке "Незакатный свет" мотив святости, Фаворского, Нетварного Света заявлен уже в заглавии. Автор-повествователь рассказывает, как русские паломники посещали Храм Гроба Господня, привезли с собой много свечей. "Так много света из России, что можно обойтись без искусственного освещения", - эти слова грека имеют двойное значение [4, 27]. Вновь наблюдаем, что мотив Святой Руси настойчиво звучит в тексте.

Божественный, Фаворский Свет связан с мотивом святости, праведности. Глаза святого человека излучают Божественный Свет. Мотив духовной, небесной радости вводится автором. Не земного счастья, которое "сейчас есть", а радости глубокой, настоящей, небесной, духовного, пасхального ликования в сердце.

Традиционно русскую литературу, начиная с древних времен, объединяет тема веры в торжество добра и справедливости, веры в воскресение души. Пасхальная архетипическая доминанта находит отражение и в очерках Крупина. Размышляя о жизни и смерти, автор приводит слова из Пасхального тропаря, в котором говорится, что Христос победил смерть. Символична картина, описанная автором: солнце пробивается сквозь окна храма и освещает алтарь: "Солнце расписывает храм в золотые и серебряные краски. Идет свет по иконам, по белым стенам…А сама церковь разворачивается и плывет в мироздании и следует небесным, одному Богу ведомым, курсом" [4, 31].

Свет и святость – слова, этимологически близкие. "Жить стоит только ради Духа Святаго, иначе жизнь становится бессмысленной", - пишет автор [4, 36].

Итак, центральной для Крупина является тема «странничества духа».

Публицистическое начало в его произведениях очень сильно. Автор-повествователь – сам участник паломничества, через его восприятие читатели знакомятся с событиями каждого дня пути.

В творчестве мы находим черты, свидетельствующие о преемственности темы "странничества" по отношению к паломнической литературе. Преемственность эта выражается, прежде всего, в трактовке героя как паломника, а не туриста, путешествия которого носят исключительно светский характер. Странничество неотделимо от концепта пути и мотива возведения града "внутреннего человека".

Список литератры

1. Художественный мир Владимира Крупина. [Элек-тронный ресурс]. URL: http://*****/monitoring_smi/2011/09/07/hudozhestvennyj_mir_vladimira_krupina/

2. Крупин последнего времени. – М.: Андереевский флаг, 2003. – 640 с.

3. Крупин , я еще здесь/ //Вятский рассказ.- Ки-ровС.215-231.

4. Крупин Земля. Там, где прошли стопы Его.- М.: - Вече, 2009.- С.288.

5. Пак древнерусской литературы в творчестве и . [Электронный ресурс]. URL: http://www. /content/traditsii-drevnerusskoi-literatury-v-tvorchestve-bk-zaitseva-i-shmeleva

6. Раскина , мотивы и образы «путевой словесности» в твор-честве ёва. [Электронный ресурс]. URL: http://*****/about/86/#sel=6:166,7:16

СИМВОЛИСТСКИЙ КОД В СТИХОТВОРЕНИИ И. ЖДАНОВА «ДО СЛОВА»

МГУ им. , Москва, Россия, *****@***ru

С определенной точки зрения символизм может пониматься как явление, которое носит циклический характер. Можно даже предположить, что существует некий символистский код, который с известной степенью периодичности реализуется в тот или иной исторический период в разных поэтических традициях. Зачастую такого рода «совпадения» трудно мотивировать генетически, но это, на наш взгляд, только лишь доказывает значимость и определенного рода универсальность этого символистского кода. На уровне поэтической семантики он задает основные параметры художественного пространства, упорядочивая его в соответствии с определенной концептуальной схемой. В самом общем виде модель символистского пространства такова: наличие двух противопоставленных друг другу спациальных сфер и последующее соединение этих сфер через разного рода медиальные средства (в качестве которых может выступать фигура героя-медиатора, преодолевающего границу; метафора, семантически связывающая разные пространства и проч.).

Этот символистский код, заданный моделью мира, отчетливо проступает в творчестве Ивана Жданов. Связываясь с бинарным делением пространства на две противопоставленных сферы и последующим соединением этих ценностных сфер через фигуру героя-медиатора, эта миромодель обусловливает типологическое сходство символистской семантики и метаметафорической поэтики И. Жданова. Обратимся к программному стихотворению Жданова «До слова», где с особенной отчетливостью представлен символистский миромоделирующий код. Формат статьи не позволяет проанализировать это стихотворение в контексте общих типологических соотнесений, связывающих поэтику Жданова и поэтику русского символизма, поэтому мы ограничимся выявлением типологических совпадений главных образов и мотивов стихотворения Жданова с мотивно-образными единицами поэзии Андрея Белого.

Так, бросается в глаза типологическое сходство, касающееся поэтической интерпретациеи верхней сферы бытия. Обращает на себя внимание появление в стихотворении «До слова» образа сакральной горы, вершины, выражающей определенный способ структурирования мира. Ср.: «И вот уже партер перерастает в гору / подножием своим полсцены обхватив / и, с этой немотой поддерживая ссору, / свой вечный монолог ты катишь, как Сизиф» [1]. Гора, являясь одним из важнейших образов-символов и в лирике Белого, в рамках символисткой модели мира соотносится с вертикальным членением пространства и выражает идею упорядочивания вселенной.

Ряд типологически сходных мотивов и образов возникает у Жданова и Белого при поэтической интерпретации нижней сферы реальности. Эта интерпретация у Жданова соотносится с пафосом романтической иронии, а сама нижняя сфера мира репрезентируется через образ балагана, влекущий за собой шлейф символистских ассоциаций: «Я брошу балаган…» [1]. Ср. шутовскую тематику некоторых стихотворений Белого и Блока, где шутовство как мотив-двойник пророчества соотносится с нижней сферой, часто предстающей в образах маскарада (у Белого) и «балаганчика» (у Блока).

Как мы уже отметили, главная особенность символисткой модели мира заключается в том, что ее внутренняя пространственная бинарность должна быть преодолена. Именно поэтому мотив вертикального членения действительности и у Жданова, и у Белого, реализуется в частном мотиве восхождения – так в авторских семантических системах происходит слияние верхней и нижней сферы бытия.

Однако модель мира задает лишь самые общие, абстрактные ситуации, которые, реализуясь в разных поэтиках, обусловленных различными картинами мира, наполняются сугубо авторскими смыслами (о терминологическом разделении картины и модели мира см. [4]). Так, например, в статьях Белого, изобилующих метафорическими сравнениями, образ горы (кручи, скалы) и мотив восхождения на гору, как правило, соотносятся с мотивом знания, которое организует мир (ср., например, [2]). А в лирике поэта-символиста восхождение на вершину моделирует ситуацию теургического возвращения космосу его изначального единства через принесение жертвы (ср. стихотворение «Возмездие» [3, 97]).

У Жданова эта общая семиотическая модель воссоздает протекание творческого процесса (недаром само стихотворение называется «До слова»). Тем не менее, структурное сходство этих моделей очевидно: как у Белого в пространственных координатах развертываются сугубо непространственные процессы, так и у Жданова сюжет рождения слова «спациализируется», связываясь с мотивом покорения вершины. При этом в обоих случаях пространство бытия, с одной стороны, предстает как неоднородное, разделенное по вертикали на два «страта»; а с другой стороны, эта внутренняя неоднородность «снимается» за счет введения в эту систему героя-медиатора.

Онтологическая двойственность мотивирует и «двоение» образно-мотивной системы стихотворения Жданова. Пространство распадается на сферу сна (знаменующую «ложное состояние») и сферу истинной реальности. Такое двоение пространства обусловливает появление образа тени-души. Вспомним, что и в лирике символистов (особенно у Блока и Белого) также присутствовал мотив двойничества, заданный символисткой моделью мира.

Душа, обитающая в истинной реальности, связывается Ждановым в соответствии с общей логикой развития символистского сверхсюжета с мотивом единения и слитости (ср.: «И птица, и полет в ней слиты воедино» [1]). При этом соединение двух уровней пространства осуществляется в процессе поэтического творчества, которое понимается как слияние слова и человека. Мотив соединения слова и человека неоднократно возникал в лирике и в теоретических работах А. Белого, где он был обусловлен самой структурой символистского мира, который представал как «единораздельная цельность», внутреннее единство которой реализовывалось в мотиве трансформации человеческой природы и открытия ее логосной сущности. У Жданова возникает семантическая вариация этого мотива: слово и человек, образы, принадлежащие к разным уровням реальности, «движутся» навстречу друг другу. Примечательно, что этот символистский сюжет «трансформации», использованный Белым, у Жданова дополняется мотивом крестной смерти и образом Голгофы. Эта мотивно-образная связка часто фигурировала и у Белого в сюжете восхождения. Данная связь, на наш взгляд, является не случайной, она мотивируется самой символисткой моделью мира и базовым сюжетом восхождения, с ней связанным.

Таким образом, программное стихотворение Жданова «До слова» в своих глубинных основаниях соотносится с символистской моделью мира. Эта модель мира, воплощаясь в частных картинах мира Белого и Жданова, на текстовом уровне порождает типологически сходные лирические сюжеты, образы и мотивы.

Литература

1.  Фоторобот запретного мира: [Электронный документ]. – Режим доступа: http://www. *****/texts/prim/zhdanov2-1.html#1

2.  О научном догматизме // Символизм. – М.: Мусагет, 1910. С. 11-20.

3.  Стихотворения и поэмы. – М.: Республика, 1994.

4.  Цивьян мира и ее лингвистические основы. – М.: КомКнига, 2006.

ФОРМИРОВАНИЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ МАНЕРЫ И. С. ТУРГЕНЕВА В ЦИКЛЕ

«ЗАПИСКИ ОХОТНИКА»

Белгородский государственный университет, г. Белгород, Россия [e-mail]

Говоря о психологической манере в цикле «Записки охотника», хочется обратить внимание на работу , которая исследовала психологизацию повествования у : «Психологически герои «закрыты» для повествователя, их характер обрисовывается лишь внешне» [1, 5].

Действительно, основным способом обрисовки персонажей является портретно-бытовые характеристики – это своего рода способ раскрытия характера в процессе внутренней жизни героев. Практически у каждого героя «Записок охотника» преобладают бытовые и портретные детали, будь то крестьянин или помещик – это не имеет значения. Вот, например, описание Степушки из «Малиновой воды»: «То под забором Степушка сидит и редьку гложет, или морковь сосет, или грязный кочан капусты под себя крошит, то ведро с водой куда-то тащит и кряхтит… Лицо у него маленькое, глазки желтенькие, волосы вплоть до бровей, носик остренький, уши пребольшие, как у летучей мыши, борода словно две недели тому назад выбрита, и никогда ни меньше не бывает, ни больше» [2, IV, 36]. То есть из описания героя можно сделать вывод о его образе жизни и о его стремлениях. Портретные детали каждого героя выделяют наиболее существенные признаки характера, которые потом подкрепляются поведением или поступком героя. Например, в описании портрета и манере поведения Яшки–Турка все говорит о его впечатлительной и страстной натуре; в описании Андрея Беловродова – об опустившемся и испорченном человеке, в описании Лукерьи – о слабой внешне, но сильной внутренне натуре. То есть в подобном приеме создания характеров большую роль играет описательность.

Также отмечает «статичность и определенную заготовленность характера», потому что «повествование от лица рассказчика ограничивает изображение его углом видения; психологическое состояние героев, их внутренний мир приоткрывается настолько, насколько это позволяют возможности восприятия охотника, наблюдающего события, присутствующих при различных ситуациях» [1, 6]. по этому поводу говорит о так называемом «косвенном психологизме» (и мы с этим согласимся), так как «психологический анализ в «Записках охотника» сильно стеснен отсутствием «всеведущего» автора и необходимостью вводить все входящее в цикл через восприятие охотника-повествователя» [3, 183]. Психологический анализ предстает в цикле преимущественно как предметное, внешнее выражение отдельных процессов внутренней жизни – в мимике, жестикуляции, в портретной палитре.

С «тонким» психологизмом Тургенев показывает своих героев в их отношениях с природой. Когда говоришь о функции природы в раскрытии психологии героя, вспоминаешь термин «палитра», который ввел в литературоведение . «Палитра писателя – это не тональность, не ритмоинтонационное богатство повествования или его эмоционально-экспрессивный диапазон, это в полном смысле подобие палитры живописца – цвета краски, переливы света и тени, доступные писателю с помощью определенного круга словесно-речевых средств, воспроизводимые им в своем творчестве» [4, 49]. Герои Тургенева не просто изображаются на фоне природы, они выступают продолжением природных стихий. Человеческая жизнь в «Записках охотника» немыслима без природы. Она влияет на образ жизни персонажей. Так, из игры света и тени березовой рощи возникает Акулина, Бирюк появляется при свете молний и грома, из прозрачного сумрака ночи, среди двух огоньков мы видим мальчиков, которые стерегут табун. Светоцветовой фон как особое выражение психологических образов играет важную роль в формировании эстетического отношения к субъекту, в раскрытии его сущности, в общей оценке. Например, в рассказе «Свидание» в природе преобладают желтые, золотые, багряные листья берез и осин, в «Живых мощах» – желтая, спелая золотая рожь, в «Бежином луге» – бледно-лиловая дымка или лиловый туман. Цветовые оттенки можно найти практически в каждом очерке.

описывает русские просторы: лес, рощу, луг, кусты и степь. Описание леса встречается в очерке «Смерть». Это лес Ардалиона Михайловича, который потихоньку начали вырубать. Дело в том, что раньше этот лес состоял из двух – или трехсот огромных дубов и ясеней, которые «раскидывали шатром свои широкие узловатые сучья <…>, ястреба, кобчики, пустельги со свистом носились над неподвижными верхушками..., в траве, около высоких муравейников, под легкой тенью красивых вырезных листьев папоротника, цвели фиалки и ландыши, росли сыроежки, волвянки, грузди, дубовики, красные мухоморы» [2, IV, 213]. Теперь же дубы и ясени засохли, покрылись чахоточной зеленью. В этом отрывке также звучит философская мысль о смене старого времени новым этапом в жизни. Природа сделала свое предназначение: молодая роща «сменила их, не заменив». «Пейзаж Тургенева, – как считает , – подобен катализатору, усиливающему образотворческую реакцию, бесконечно ускоряющему и усложняющему игру художественных перекличек в цикле» [5, 63].

Таким образом, в «Записках охотника» Тургенев постепенно довел до уровня высокого мастерства подобный «косвенный психологизм». Он стремится к отбору таких деталей портрета, поведения героя и обстановки, которые проявляются как преимущественно предметное, внешнее выражение отдельных процессов внутренней жизни – в мимике и жестикуляции.

Литература

1.  Сарбаш повествования в прозе . – Чебоксары: Изд-во Чуваш. ун-та, 1993.

2.  Тургенев . собр. соч. соч. и писем. В 28-ми Т. Т. – М.-Л.: Изд-во АН СССР, .

3.  Шаталов мир . – М.: Наука, 1979.

4.  Шаталов поэтики . – М.: «Просвещение», 1969.

5.  «Записки охотника» . – М.: «Просвещение», 1977.

Секция 2. Литература народов стран зарубежья

ИГРА КАК ТИРАЖИРОВАНИЕ МИРА

В ДРАМЕ ЯРОСЛАВА ВЕРЕЩАКА «ПРЯТКИ»

Л. А. Бондарь

Николаевский национальный университет имени В. А. Сухомлинского,

г. Николаев, Украина, E-mail: *****@***ru

Верещака можно считать классикой современной украинской драматургии. Писать драматург начал со второй половины 80-х годов и продолжает активно работать в этой области по сегодняшний день.  Верещака знаменовали переход от советской драматургии соцреализма к постмодерной драме. Его тексты способствовали размыванию классической соцреалистической матрицы благодаря использованию приема «театра в театре». Драматург является ярким представителем поколения украинских драматургов «новой волны». Игровой компонент стал доминантным и в последующих пьесах Я. Верещака.

Игра как возможность повторения сценария или переигрывание, реализуется не только в пьесах драматурга, эта тенденция характерна и для всего творчества Я. Верещака. Речь идет о вариативности сюжетов. Драматург может создавать несколько вариантов одного сюжета, изменяя в нем некоторые акценты или внося изменения в некоторые сцены. Примером такой игры с сюжетами могут служить пьесы «Черная звезда» – «Центрифуга»; «Женская комедия с мужскими слезами…» – «Мужская комедия с женскими слезами…»; «144000» – «Герцог Гаврило», «Брачная ночь на Спас» – «Мутанты» и др. Заявленная в оглавлении статьи пьеса „Прятки” также имеет около пяти вариантов. Для анализа был взят текс, вошедший в сборник пьес Я. Верещака «144000» 2008 года издания. Цель исследования: выявить роль игрового компонента в построении сюжета пьесы.

Жанр произведения «Прятки» – монодрма указывает на усиление эпического компонента пьесы. Перед зрителем один герой – – бездомная актриса. Она узнает о предстоящем Международном фестивале бездомных бродяг. Наградой за победу в фестивале является квартира. Сюжет монодрама конструируется по принципу создания текста «здесь и сейчас», поскольку Луиза сочиняет свое фестивальное произведение на глазах у зрителей. Таким образом, происходит интертекстуальная игра в контексте первичного (основного) текста самой героини, представляющего собой ее воспоминания, переживания, чувства.

Я. Верещак создает открытую театральную модель, в которой возможен многоуровневый диалог, а именно: 1) актриса – метапространство; 2) актриса – культурный контекст; 3) актриса – зритель; 4) актриса – маска. Такая модель позволяет создать необходимые условия для условности (наигранности) всего происходящего, актуализуя не эмоциональную, а интеллектуальную сферу реципиента. Ю. М. Лотман пишет: «…игра зрительскими ощущениями разного рода реальности происходит, когда театральное действие сходит со сцены и переносится в реально-бытовое пространство…» [2, с. 157]. Таким реально-бытовым пространством становится место действия – заброшенная старая фабрика, приготовленная под снос. В этом убогом пространстве с крысами и создается произведение искусства. Контраст сакрального и повседневного актуализует необходимую социально-критическую эмоцию, стимулирует интеллектуальную работу реципиента над текстом.

Первый элемент модели: актриса – метапространство представляет «диалог» героини с иным измерением. Это потусторонний мир, в котором находится Гарри Зонненблюм в виде приведения. С Гарри постоянно ведет диалог, точнее монолог героиня. Приведение Гарри не как себя не обозначает. В его существование верит Луиза, объясняя невидимость героя игрой в прятки: «…я привыкла и даже полюбила, – да, да, полюбила! – твою новую форму существования, то есть по ученному – субстанцию, – зачем эти примитивные прятки?.. Ну как знаешь, Гарри Зонненблюм. Кстати, с тех пор, как ты начал играть в прятки, я назло твоим, то есть нашим врагам, стала разговаривать исключительно на украинском, фиксируешь!» [1, с. 253]. Героиня словно живет в двух измерениях реальном и ирреальном, причем второе распадается на потусторонний мир приведений и мир собственных воспоминаний. Желание разобраться в своей жизни в прошлом актуализует следующий элемент модели: актриса – культурный контекст. Условием реализации этого компонента модели становится приглашение принять участие в Международном фестивале бомжей. Актриса пытается при помощи диктофона, текстов классических произведений, старых костюмов и личных переживаний создать фестивальную пьесу. Таким образом, автор использует эффект создания текста «здесь и сейчас» на глазах у зрителей. Актриса цитирует отрывки с произведений А. Чехова, В. Шекспира, Леси Украинки, Г. Гессе, пытаясь в воссоздаваемых героях найти, понять себя. Так происходит переплетение, игра художественной реальности с художественной реальностью. «Игра на противопоставлении «реального/условного» свойственна любой ситуации «текст в тексте». Простейшим случаем является включение в текст участка, закодированного тем же самым, но удвоенным кодом, что и все остальное пространство произведения. Это будут картина в картине, театр в театре, фильм в фильме или роман в романе. Двойная закодированность определенных участков текста, отождествляемая с художественной условностью, приводит к тому, что основное пространство текста воспринимается как «реальное». [2, с.157].